Размышления на тему Дамы с собачкой

Прослушала я ещё раз «Даму с собачкой», чтоб окончательно войти в образ и нарисовать иллюстрацию к этому рассказу максимально приближённо к оригиналу.

И вот сижу я, смотрю на чистый холст, и в голове крутится: казалось бы, избита до последней собачьей шерстинки эта «Дама с собачкой». Её столько раз разбирали по косточкам, что бедная Анна Сергеевна, наверное, уже устала слышать про свою внутреннюю драму — ей бы просто спокойно погулять по набережной, без этих вечных «а что она чувствовала в момент…?»
Но нет, не оставляет она нас в покое.
Так вот, «Дама с собачкой». Казалось бы, ну что там прям такого? Курортный роман. История стара как мир. Столько раз это повторялось в Ялте, в Сочи, в Анталии, да хоть на даче под Истрой. Приехал скучающий господин, увидал скучающую даму. Оба в браке, оба вроде бы при деле, при статусе.
И вот, на фоне южного солнца, морского бриза и вечного запаха кипарисов, случается оно — то ли любовь, то ли отчаянная попытка вырваться из клешней бытовухи.

И тут, казалось бы, Чехов мог бы, как добрый режиссер, всё разложить по полочкам: кто кого бросил, кто с кем остался, кто счастлив, кто плачет. Но нет! Великий Антон Палыч, этот хитрец и знаток человеческих душ, оставил нам открытый финал, а это, по-моему, высший пилотаж литературного мастерства и одновременно — издевательство над читателем: «А вы сами-то как, родненькие, додумаете? Вы на чьей стороне? И что для вас есть это ваше „ЩАСТЬЕ“?»

Потому что Чехов, я на сто процентов уверена, знал, чем всё закончилось. Но это было бы слишком скучно.

Вот если б Я писала этот рассказ, то я бы концовку сделала Тарантиновскую: убила мужа, убила Гурова и сама бы театрально застрелилась/утопилась/отравилась.
Перед этим бы, конечно, родила двоих детей,  толи от мужа, то ли от любовника.
Дети, естественно, потом бы меня, то есть героиню ненавидели и проклинали, ходили бы к психотерапевтам, прорабатывали карму и травмы детства и в конце концов  спились.
Ну, знаете, чтоб кровь стыла, потом бурлила, потом опять стыла — полный спектр эмоций, чтоб читатель не расслаблялся. Это даёт пищу для размышлений, а не для того, чтобы любоваться зефирной пасторалью. Это про то, что за каждый, даже самый сладкий глоток свободы, приходится платить кровавую цену.

Но большинство наших граждан, думаю,  закончили бы эту картину предсказуемо-счастливо: она разводится с мужем, он разводится с женой. Потом (обязательно!) их бывшие супруги случайно встречаются в суде, тоже влюбляются друг в друга и женятся. А наши Анна Сергеевна и Гуров, они, конечно, после всех перипетий, скрепив свои трепетные души узами брака, живут долго и счастливо. Нарожают кучу здоровых, прекрасных детей. И, главное, радуются этому, понимаете? Ходят в театр, по выходным ездят на природу…

Тоска зелёная небывалой силы.

Нет, уж простите, но жить с человеком под одной крышей всю оставшуюся жизнь, делить с ним радости или, того хуже, горести — да это ж хуже пытки! Нет ничего тоскливее, чем стабильное, приторно-сладкое счастье, которое не выстрадано, не омыто слезами, не пройдено через ад личных катастроф. А как же драма? А где напряжение?
Ничего, кроме пищевого отравления сахаром.

Поэтому, конечно, Чехов и оставил этот незавершённый аккорд. Потому что в жизни так не бывает. Не бывает такого, где всё «пожелтело и улеглось». Жизнь — это вечное многоточие, это нескончаемый «нерешённый вопрос».

Есть у меня один знакомый — историк, искусствовед, художник (вот уж кто знает толк в многогранности бытия).
И я у него спрашиваю: «А как бы ты закончил этот роман?»

Думаете, он мне вот так вот взял и ответил? Ага! Щааааз. Он мне 38 голосовых записал по этому поводу. Все сообщения я, конечно, копировать не буду, но суть передам.

И он мне такой: «От какого лица ты рисуешь эту историю, этот сюжет? От лица героини, от лица Чехова, от лица зрителя, а может быть, от лица собачки? Или от лица Ялты, которая видела уже тысячи таких историй и ей уже давно всё равно? А у тебя зритель где - ЗА картиной или ПЕРЕД?»

Слушайте, а я ведь даже и не задумывалась об этом. А действительно, я-то тут кто?

Ну, это понятно, что художник.
Но ведь это действительно очень важно — от лица кого я рисую эту даму?

Если от лица Анны Сергеевны: о, здесь начинается симфония внутренних монологов! Мы видим её скуку, её тоску по чему-то настоящему, её попытку быть хорошей женой.
И это не просто адюльтер, это восстание души.
Её взгляд на Гурова: сначала как на очередного скучного самца, потом как на того, кто, сам того не ведая, пробудил в ней что-то.
И потом — мука, раздвоение жизни, тоска по нему, отчаяние. Она ещё не знает, какой шторм её ждёт. Или уже знает, но не хочет признаваться себе.

Если от лица Гурова: то перед нами предстаёт циничный мужчина, который видел в женщинах лишь «низшую расу». Скучающий, пресыщенный, привыкший к лёгким интрижкам. И вдруг — бац! — «Дама с собачкой». Сначала это просто очередное приключение, но потом что-то идёт не так. Она не похожа на всех остальных. Она заставляет его чувствовать. Его мир, такой упорядоченный и предсказуемый, начинает трещать по швам. Он вдруг осознаёт свою ничтожность, свою скуку, свою ненастоящую жизнь. И теперь, когда он познал нечто истинное, как ему вернуться в свой прежний мир?

Если от лица собачки: а это уже комический элемент. Маленький шпиц (или кто там у неё был?), который просто хочет кушать, спать и чтобы его гладили. Ему абсолютно наплевать на все эти человеческие страсти, на их «нерешённые вопросы». Он просто есть и видит всё без прикрас, но интерпретирует по-своему: «Они снова смотрят друг на друга? Ну ладно, главное, чтобы потом покормили». Может быть, собачка в этом романе — единственный по-настоящему свободный и честный персонаж, не обременённый социальными условностями?

Если от лица Ялты: о, Ялта! Вечная свидетельница всех этих курортных романов. Она видела их сотни, тысячи. Солнце, море, променад — декорации для человеческих драм. Ялта равнодушна и величественна. Она знает, что всё пройдёт, всё забудется, а новые дамы и господа приедут сюда в следующем сезоне. Её взгляд — это взгляд вечности, который обесценивает и смывает волной все человеческие страсти. На картине это будет не просто пейзаж, а некий всевидящий глаз, который с лёгкой ухмылкой наблюдает за муравьиной вознёй.

И, наконец, мы можем вставить в картину символы и образы, которые обострят ситуацию:

Белая собачка — это ведь символ чистоты, невинности. И как же иронично, что эта невинность сопровождает даму в адюльтере. Или она как чистая душа, которую героиня пытается сохранить, несмотря на «грязные» поступки?

Цветы: какие цветы? Жёлтые, к разлуке? Красные, к страсти? Увядающие? К смерти?

Время суток: утро — предвкушение?
Вечер — меланхолия, тайные встречи, отчаяние?

Одежда: лёгкие платья — символ свободы или, наоборот, удушающий корсет социальных условностей? Детали на шляпе, вуаль, которая скрывает лицо, но не скрывает истинных чувств.

В руке: перчатка, зонтик, айфон, цианид…?
Свет, тени, чайки, перила…

Всё это, не просто детали. Это крючки, за которые цепляется взгляд, это пища для ума, которая заставляет думать. Потому что если мы будем просто любоваться, не задумываясь о том, что стоит за этой милой дамой и её милой собачкой, мы упустим самое главное: саму суть человеческой жизни. Суть, которая полна парадоксов, нерешённых вопросов, мучительных выборов и вечной тоски по чему-то большему, чем просто «жить долго и счастливо».

Чехов не даёт нам ответов, он лишь ставит вопросы. И заставляет нас, читателей и зрителей, самостоятельно искать эти ответы, каждый раз проходя через свой собственный внутренний шторм. Он показывает нам, что жизнь — это не зефирное суфле, а горьковатое, терпкое вино, которое может быть как упоительным, так и ядовитым.
Именно это делает «Даму с собачкой» вечным произведением, которое не устареет, пока в людях будет жить этот «нерешённый вопрос».