Книга Четвёртая. Подземные Обители. Глава III

Глава III. Кинематика подземного пламени и золотая аорта Виталы

Переход из Аталы в Виталу не был плавным скольжением. Едва наши корабли миновали кромку обсидианового провала, как академический покой изумрудного яруса сменился агрессивной гидродинамикой совершенно иного порядка. Это было падение в горнило. Золотистый столб света, служивший нам проводником сквозь тектонические пласты, оказался не просто оптическим феноменом, а субстанцией колоссальной плотности и температурной напряженности.

— Рули на пикирование! Увеличить шаг винта до максимума! — голос капитана Вэйна с трудом пробивался сквозь нарастающий, низкочастотный гул, заставлявший вибрировать каждую заклепку на корпусе «Эмпирика».

Эфироплан содрогался. За толстыми стеклами иллюминаторов бушевал плотный, обжигающий свет. Мы падали сквозь шахту, пробитую в самой ткани мироздания, и внешние термометры показывали значения, при которых бронзовая обшивка должна была начать плавиться. Однако этого не происходило. Жар Виталы имел иную природу: он воздействовал не на молекулярную структуру металла, а на саму идею его формы.

Когда наши корабли, наконец, коснулись поверхности Виталы, мы едва удержали равновесие. Пневматические амортизаторы шасси со стоном приняли на себя вес судов. Здесь гравитация ощущалась иначе. Это не было слепое притяжение массы к массе; это была гравитация тяжелая, властная, обладающая собственным сознанием, словно сам этот мир стремился прижать меня к себе, сделать частью своего бесконечного золотого узора. Мышцы налились свинцом, а каждый вдох требовал осознанного усилия межреберной мускулатуры.

— Господа, — произнес по раструбу переговорной трубы фон Герц, чей «Хронос» опустился в полукабельтове от нас на почву, напоминающую раскаленный шлак, — мои гироскопы фиксируют гравитационную аномалию. Вектор притяжения направлен не к геометрическому центру планеты, а к некой распределенной массе, окружающей нас со всех сторон.

Мы стояли на берегу реки Хатаки, и здесь мне, как и остальным исследователям, открылась тайна, которую древние ведические наставники в своих трактатах метафорически называли «дыханием Шивы». Это зрелище лишало дара речи даже того, кто видел математически выверенное сияние Бхаума-сварги.

Река, преграждавшая нам путь, не текла в земном понимании этого слова — она пульсировала, как аорта исполинского живого существа. Её воды были расплавленным золотом, но, как быстро установил мистер Барнс, вооружившись спектроскопом и длинным асбестовым щупом, это не был жидкий металл, обжигающий плоть.

— Удивительно, сэр, — доложил механик, протирая закопченные очки. — Я погрузил щуп на глубину трех футов. Термического разрушения древесины рукояти не наблюдается. Это не агрегатное состояние материи. Это первичная субстанция, сама энергия трансформации в её чистом, континуальном виде.

От поверхности воды поднимался густой янтарный пар, который, застывая в воздухе, рассыпался мельчайшей золотой пылью. Эта пыль оседала на наших мундирах, на такелаже кораблей, на линзах приборов, придавая всему экспедиционному корпусу сходство с бронзовыми статуями. Глядя на эти воды, мы осознавали, что видим не обычную стихию, подчиненную законам гидродинамики, а животворные начала самого мироздания. Здесь, в немыслимой глубине Виталы, Господь Шива в своей ипостаси Хатакешвары пребывал в вечном, созидательном союзе с прародительницей Бхавани. Река Хатака была их общим дыханием, их слившейся волей, воплощенной в текучем свете. Это было торжество жизни в её самой плотной, почти осязаемой форме, торжество, не нуждающееся в зрителях, но подавляющее своим размахом.

Чудо превращения происходило прямо на наших глазах. Мощные порывы ветра, рожденные в недрах планеты — ветра, в которых угадывались сложные термодинамические циклы, — раздували подземное пламя, заставляя его яростно вспыхивать у самой кромки пульсирующей воды. Огонь поглощал брызги Хатаки, и в этом яростном столкновении стихий происходила мгновенная алхимия. Вода с резким, режущим слух шипением испарялась, а затем, стремительно остывая в плотном воздухе, выпадала на базальтовый берег тяжелыми каплями чистейшего золота.

— Обратите внимание на кристаллическую решетку, — произнес месье Дюбуа, капитан «Левиафана», поднимая с земли еще теплую, тяжелую каплю металла. — Это хатака. Это золото не добывали из жил и не очищали в тиглях. Оно рождается здесь ежесекундно, как побочный продукт божественной игры, как шлак абсолютного созидания.

Берега этой пульсирующей артерии были населены существами, чей облик разительно отличался от утонченных, лишенных теней жителей Аталы. Вокруг нас, в густых золотых туманах, мелькали призраки и духи — свита Хатакешвары. Мистер Леон, сверившись с поляризационными фильтрами навигационного теодолита, сухо отметил, что эти существа представляют собой фазовые сдвиги в местном эфире. Они казались частью самого камня, тенями, обретшими плотность и массу благодаря избытку творческой энергии, пронизывающей этот ярус.

Вокруг возвышались скалы, которые казались живыми. Они не были сложены из мертвого геологического осадка; в их структуре мы видели медленное, тягучее движение жил, наполненных светом. Здесь, в Витале, всё было пронизано присутствием Господа Шивы. Если в Атале асуры пытались подражать раю, создавая стерильные декорации бестенного покоя, то здесь сама природа была одухотворена мощью Того, кто повелевает разрушением и возрождением.

Из янтарного тумана навстречу нашим экипажам вышли обитатели Виталы — могучие асуры и их жены. Они выглядели воплощением земного, тяжелого триумфа. Их тела, закаленные жаром этого яруса и гравитационным гнетом, обладали безупречной анатомией идеальных биологических машин. Кожа отливала темной бронзой, а на челах, запястьях и могучих грудных клетках сияли массивные изделия из хатаки, отражая яростный блеск подземного пламени. Для них эта немыслимая роскошь была естественной, как воздух; они наслаждались жизнью с той же неистовостью, с какой Шива созидал свою реку. В их плавных, но пружинистых движениях была скрытая сила высших хищников, абсолютно уверенных в своей вечности.

Один из асуров, чей рост превышал восемь футов, приблизился к капитану Вэйну. Золотые пластины на его плечах мягко звякнули. Его глаза, лишенные зрачков и горящие внутренним жаром, с нескрываемым любопытством оглядели наши заклепанные, пропахшие машинным маслом корабли.

— Вы принесли холодное железо в кузницу мироздания, смертные, — голос асура рокотал, подобно отдаленному грому, заставляя стрелки наших барометров мелко дрожать. — Зачем вы цепляетесь за свои хрупкие механизмы, если стоите на берегу реки, способной переплавить саму вашу суть в бессмертное золото?

Капитан Вэйн, невозмутимо заложив руки за спину, встретил взгляд исполина.

— Мое почтение, сударь. Позвольте представиться: исследовательская флотилия Ее Величества, капитан Вэйн, — ответил он с той интонацией, с какой обычно отказывался от неподходящего сорта сигар в лондонском клубе. — Видите ли, наше «холодное железо», как вы изволили выразиться, служит не для бессмертия, а для познания. Переплавить суть — звучит весьма поэтично, однако мы предпочитаем сохранять субъектность. Бессмертный кусок золота, неспособный вести судовой журнал, представляет нулевую ценность для науки.

Женщина-асури, стоявшая позади гиганта, рассмеялась. Её смех был подобен звону хрустальных бокалов, разбивающихся о каменный пол.

— Вы измеряете вечность журналами? — спросила она, подходя ближе. От нее исходил запах озона и мускуса. — Взгляните на нас. Мы пьем дыхание Хатакешвары. Мы не нуждаемся в познании, потому что мы и есть проявление Его воли. Ваши машины смешны в своей потуге преодолеть то, чему нужно просто сдаться.

— Сдаться энтропии — значит признать поражение разума, — сухо возразил капитан Элиас, поправляя воротник своей куртки. — Ваша сила впечатляет, господа, но она статична. Вы питаетесь энергией трансформации, но сами ни во что не трансформируетесь. Вы — роскошная флора этой подземной оранжереи. Мы же — путешественники. Наш путь лежит дальше.

Асур нахмурился, и в янтарном тумане вокруг него заплясали искры статического электричества. Казалось, назревает конфликт, но в этот момент пульсация реки Хатаки резко изменила свой ритм. Воздух уплотнился до такой степени, что дышать стало физически больно. Духи и призраки, парившие вокруг, мгновенно припали к базальтовым скалам. Асуры, забыв о нас, преклонили колени.

Из золотого пара, поднимающегося над пульсирующей аортой реки, начали формироваться очертания колоссальной фигуры. Это не было физическое тело; это была сложная, многомерная интерференция света и воли, матрица, сжимающая пространство. Перед нами предстала Бхавани, супруга Хатакешвары, прародительница форм. Её присутствие было столь ошеломляющим, что на «Хроносе» сдали предохранительные клапаны, выпустив облако белого пара.

Она не смотрела на нас глазами; она воспринимала нас целиком, считывая нашу атомарную структуру, наши воспоминания и наши намерения. Когда она заговорила, её голос звучал не снаружи, а внутри наших черепных коробок, минуя барабанные перепонки.

«Вы ищете дно там, где нет ничего, кроме бесконечных отражений,» — произнесла Бхавани. Её тон был лишен гнева или надменности; это была спокойная констатация факта существом, оперирующим эпохами. «Вы отвергли сладкий дурман Аталы и не поддались жару моей Виталы. Ваш разум держится за свои медные циферблаты, как слепец за поводыря. Это достойно уважения... и сострадания.»

Капитан фон Герц, преодолевая чудовищное давление среды, сделал шаг вперед и снял фуражку.

— Мадам, — произнес он, тщательно подбирая слова, — мы исследуем структуру Вселенной. Мы не ищем ни власти асуров, ни покоя праведников. Нас интересует архитектура бытия. Если мы слепцы, то наши приборы — наша трость. Мы просим лишь дозволения пройти сквозь ваш ярус ниже, к следующим уровням.

Голографический лик Бхавани дрогнул, и по реке Хатаке прошла мощная волна расплавленного света.

«Архитектура бытия не высечена в камне, германский капитан,» — ответила Бхавани. «Она творится в каждое мгновение. Мой супруг разрушает старые формы, чтобы я могла облечь энергию в новые. То золото, что вытаптывают ваши сапоги — это мгновения застывшего времени, кристаллизованная страсть. Вы хотите идти дальше, в Суталу, к владениям Бали Махараджи? Знайте же: чем глубже вы опускаетесь, тем плотнее становится иллюзия. Вы полагаетесь на геометрию, но в нижних мирах геометрия подчиняется вере и долгу.»

Она плавно подняла руку, сотканную из золотого пара, и указала на водоворот в самом центре реки Хатаки.

«То, что вы называете наукой — лишь способ ума защититься от безумия Бесконечного. Вы меряете температуру огня, в котором сгорают вселенные. На прощание я скажу вам вот что: сохраните свою ограниченность. Именно она, ваша спасительная узость восприятия, ваша привязанность к заклепкам и компасам, не дает вам раствориться в Хатаке. Если вы ослабите хватку своего рационального ума хоть на секунду — вы станете лишь пылинками в моей короне. Идите сквозь пламя, но не позволяйте пламени засиять внутри вас.»

В этот момент вибрация пространства достигла апогея. Бхавани начала таять, возвращаясь в бурлящую реку, но прежде чем она исчезла окончательно, пространство разорвал беззвучный, но сокрушительный импульс. Это было Наставление Шивы.

Оно не содержало слов. Это был чистый, математически безупречный концепт, загруженный напрямую в наше сознание. Шива не обращал на нас внимания как на личностей; мы были для него лишь пролетающими мимо атомами. Его наставление заключалось в передаче фундаментального закона: «Разрушение есть лишь смена агрегатного состояния. То, что сопротивляется, испытывает боль; то, что синхронизируется с ритмом, становится ритмом».

Мистер Леон схватился за виски, пошатнувшись. Барнс выронил свой спектроскоп. Капитан Вэйн побледнел, но остался стоять ровно, лишь судорожно сжав эфес кортика. Этот концепт, внедренный в умы, на долю секунды показал нам тщетность любых физических преград. Металл кораблей, наши собственные тела — всё это было лишь временной плотностью на фоне абсолютной пустоты.

— Отставить философскую рефлексию! — резко скомандовал Вэйн, разрывая оцепенение, охватившее экипаж. — Мистер Леон, координаты воронки! Мистер Барнс, давление в котлах на максимум! Если мы задержимся здесь еще на минуту, мы начнем синхронизироваться с местным ритмом, а мне совершенно не хочется превращаться в золотую пыль!

Экипажи мгновенно пришли в движение, с благодарностью возвращаясь к привычной рутине механических действий. Лязг затворов, шипение пара и грохот поршней разорвали мистическую тишину, воцарившуюся после ухода Бхавани. Асуры, поднявшиеся с колен, с мрачным недоумением смотрели на то, как четыре земных корабля разворачиваются, нацеливая свои усиленные носовые обтекатели прямо в центр пылающего водоворота Хатаки.

— Курс проложен, сэр! — крикнул Леон, пристегиваясь к навигационному креслу кожаными ремнями. — Магнитные полюса отсутствуют, ориентируюсь по вектору гравитационного сжатия!

— Месье Дюбуа, фон Герц, Элиас! — передал Вэйн по световому телеграфу. — Синхронизировать винты! Входим в водоворот строем пеленга. Держитесь за свои рациональные умы, джентльмены. Впереди Сутала!

За кормой «Эмпирика» ударили мощные струи перегретого пара, отбрасывая в стороны тяжелые золотые капли. Регата, бросая вызов законам подземного мира и вооруженная лишь холодным рассудком и безупречной инженерией, нырнула в пульсирующую аорту Виталы, опускаясь еще глубже в недра мироздания.