***

ФАЙЗМАН
ПОВЕСТЬ

АРОМАТ ЛЮБВИ
Глава первая.
1924 год. Осень. Кабул.
Воздух был прозрачен и сух, и в нём сплетались терпкие ноты: дым тлеющих кизяков, пряная корица и кардамон с базара. Над городом, зажатым между суровых горных хребтов, плыл перезвон муэдзинов — он тонул в шуме улиц, в криках торговцев и ржании ослов.
Внизу, под высокими окнами французской миссии, кипела жизнь. По узким проулкам сновали люди в длинных халатах и широких штанах, в тюбетейках и тюрбанах; женщины в чадрах скользили тенями — лишь живые, внимательные глаза сверкали изпод ткани. Рядом с глинобитными домами и мечетями с голубыми изразцами стояли новые здания в европейском стиле — каменные, строгие, будто спорили с древним городом о будущем.
В кабинете, отделанном тёмным деревом и украшенном персидскими коврами, двое мужчин будто олицетворяли этот спор эпох.
Жак Де Ноайль стоял у окна, не отрывая взгляда от улицы. Его строгий европейский костюм выглядел здесь чужеродно, но придавал ему вид власти и холодной уверенности. Он слегка постукивал пальцами по раме — нервный, едва уловимый ритм.
Пьер Де Брезе, чуть моложе, с живым лицом и ироничной улыбкой, устроился в кресле напротив. Он потягивал зелёный чай из фарфоровой чашки, которую подали местные слуги, и время от времени поглядывал на Жака — будто ждал, когда тот наконец заговорит.
За окном закат уже тронул минареты золотисторозовым, а гдето далеко, в горах, завывал ветер.
— Ситуация катится в пропасть, — наконец резко произнёс Де Ноайль, не оборачиваясь. Он крепче сжал пальцами подоконник. — Большевики уже почти у порога. Ещё шаг — и Афганистан станет их марионеткой. А тогда весь регион пойдёт прахом.
Пьер резко поставил чашку на столик — чай плеснулся через край. Он подался вперёд, чуть наклонив голову:
— Британия так просто не отступит. Но тут другая беда: афганцы британцев на дух не переносят. Слишком много крови пролито. Любая их попытка влезть сюда ещё раз— как соль на рану.
Жак наконец повернулся. В его взгляде была холодная сталь. Он сделал два коротких шага по ковру — тот приглушал звук, но напряжение в комнате от этого не становилось меньше.
— Именно это нам и нужно, — отрезал он. — Пока Лондон и Москва грызутся за эти горы, у Франции есть шанс вклиниться. Даже здесь, на краю света.
Пьер усмехнулся, откинулся на спинку кресла и тут же снова подался вперёд — в нём чувствовалась энергия, которая не умещалась в спокойных стенах кабинета.
— Значит, надо подкупить расположение Амануллы. А как? На самом деле очень просто. На Востоке без подарков и шагу не ступишь. Это не бюрократия, это язык уважения.
— Подарок? — Жак приподнял бровь, будто Пьер предложил ему бросить в короля булыжник. Он провёл ладонью по подбородку, задержался на секунду, словно взвешивая нелепость идеи. — И что ты собрался ему дарить? Старинный меч? Ковёр?
— Нет, — в голосе Пьера зазвенел азарт. Он выпрямился, глаза загорелись. — Чтото, чего тут точно не видели. Вчера всё голову ломал — и вдруг осенило. В Европе сейчас все с ума сходят по духам «Шанетт». Представляете, восемьдесят с лишним ингредиентов в одном флаконе! Говорят, запах — словно рай на земле.
Жак нахмурился, снова подошёл к окну, будто надеясь, что вид города подскажет ему ответ. За стеклом сумерки сгущались, и огни базара вспыхивали, как россыпь янтаря.
— В Афганистане? Духи? Ты всерьёз? Тут люди до сих пор считают, что духи — это джинны из сказок.
— Да, — Пьер не сдавался. Он встал, сделал пару шагов по комнате, остановился напротив Жака. — Но Амануллахан не такой, как остальные. Он школы строит, женщин к учёбе подпускает, хочет, чтобы страна выглядела современно. Такой подарок скажет ему больше, чем любые письма: мы видим, куда он ведёт страну, и уважаем это.
— И запомнится, — добавил Жак уже не так резко, будто сам прислушивался к собственным словам. — Надолго.
Пьер кивнул, в его движениях появилась собранность:
— Именно. Это не просто флакон. Это сигнал: мы с вами, мы за перемены.
Жак помолчал ещё несколько секунд. Потом резко подошёл к столу, схватил перо и быстро, почти сердито, нацарапал несколько строк на листе бумаги.
— Ладно, — бросил он, не поднимая глаз. — Пусть будет этот твой «райский» аромат. Но только лучшие. Самые дорогие. Никаких компромиссов. Пусть поймут: Франция не разбрасывается пустыми жестами.
Пьер тут же оправил пиджак, пряча улыбку:
— Уже займусь. Сегодня же отправлю запрос в Париж