Сон Митридата. Последний триумф

Тяжёлый, вязкий мрак обволакивал царские покои, словно густая смола, в которую когда-то заливали пчёл для амулетов, призванных отгонять злых духов. Воздух был плотным, почти осязаемым: в нём застыли запахи старого ладана, давно прогоревшего в бронзовых курильницах, горьковатый дух кипариса, которым натирали балки, чтобы не гнили, и едва уловимый, но пронзительный привкус железа — будто где-то за тяжёлыми портьерами из пурпурной ткани, расшитой золотыми нитями, только что пролилась кровь, и капли её ещё не успели впитаться в камень.

Митридат пошевелился на своём ложе, обитом тёмно-пурпурной тканью, подбитой мехом горного козла, который когда-то казался ему символом силы и неукротимости. Теперь же этот мех колол кожу, как тысячи крошечных игл, напоминая о том, что даже самые дорогие вещи со временем становятся неприятными, чужими. Он провёл ладонью по лицу и почувствовал, как холодный пот стекает по спине, пропитывая льняную тунику, вытканную в далёкой Каппадокии, где мастера знали секрет особой нити — она будто запоминала прикосновения и возвращала их хозяину в виде призрачных мурашек, когда наступала ночь.

Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и держать свитки указов, дрожали, словно у старика, хотя он знал, что ещё не стар. Но в этом дрожании было что-то большее, чем просто усталость: это была дрожь человека, который слишком долго балансировал на грани между величием и безумием, и теперь грань эта истончилась до невидимой нити, готовой порваться от любого резкого движения.

Он не сразу понял, что проснулся. Или всё ещё спал? Время здесь текло иначе: оно то растягивалось, как разогретый воск, то сжималось в тугой узел, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Тени от редких масляных ламп, стоявших в бронзовых подставках с чеканкой в виде грифонов, плясали по стенам, вытягиваясь и сжимаясь, словно живые существа, которые знали о нём больше, чем он сам.

Два голоса прозвучали одновременно, но не слились в один — они перекликались, как эхо в узком ущелье:

— Митридат, Митридат, проснитесь, — испуганно заявил совсем детский голос мальчика, тонкий, звонкий. Но, дрожащий от холода и страха, словно мальчик стоял босиком на каменном полу и не решался сделать шаг вперёд.

— Просыпайтесь, милый Митридат, — спокойно и немного туманно добавил второй голос, принадлежащий почти взрослому мальчику-подростку. Почти дерзкий, будто подросток уже чувствовал в себе силу и хотел её испытать. Но, очень спокойно и взвешено, так по-олимпийски, будто ожидая ответной реакции. 

Митридат резко сел, откинув тяжёлое покрывало, расшитое золотыми нитями и украшенное крошечными стеклянными бусинами, которые в темноте мерцали, как застывшие звёзды. В комнате никого не было. Только тени продолжали свой бесконечный танец, и в какой-то момент ему показалось, что среди них мелькают силуэты — маленькие, хрупкие, с опущенными головами, будто стыдящиеся своего присутствия. Но стоило ему моргнуть, как они исчезали, оставляя после себя лишь лёгкое головокружение и ощущение, что за ним наблюдают.

— Где вы? — прохрипел он, голос звучал непривычно глухо, будто доносился из-под воды, из глубин какого-то забытого колодца, куда когда-то бросали монеты, чтобы задобрить духов.

— Здесь, милый Митридат. Мы рядом. Всегда рядом, — очень сонно и туманно продолжил голос подростока.

Слова повисли в воздухе, как липкая паутина, цепляясь за ресницы, за волосы, за складки одежды, не давая пошевелиться. Он провёл ладонью по лицу — кожа была сухой и шершавой, будто покрытой слоем пыли веков, и на пальцах остались едва заметные крупинки, похожие на песок из египетских пустынь, о которых ему рассказывали купцы, приходившие с далёких берегов.

И тут он заметил её — маску. Гипсовую, тяжёлую, с позолоченными прожилками, изображавшую его собственное лицо — величественное, бесстрастное, как подобает царю. И одновременно, очень грубую и уродливую. Она лежала на низком столике из чёрного дерева, привезённого из далёких земель, где деревья росли так медленно, что каждый год оставлял на древесине едва заметный след, похожий на шрам. Маска была расколота на несколько крупных кусков и множество мелких осколков, похожих на острые зубы хищного зверя, который наконец-то показал свою истинную сущность.

Осколки лежали в странном порядке, будто кто-то намеренно разложил их так, чтобы они напоминали очертания карты — карты его жизни, где каждая трещина была границей, за которую он переходил, не задумываясь о последствиях. Некоторые куски блестели в тусклом свете, отражая его собственное искажённое отражение, другие были матовыми, словно поглощали свет, не желая ничего возвращать.

— Дорогой, хозяин, а что с Вашей маской? Почему она сломана? — пропел детский голос, почти напевая, как колыбельную, в которой вместо утешения слышалась угроза.

— Она разбита? Почему Ваша маска сломана, Митридат? Времени нет, её нужно срочно собрать, — добавил второй голос подростка, чуть резче, с оттенком нетерпения, будто ему уже надоело ждать, пока взрослый поймёт очевидное.

— Как же Вы будете выступать без неё? Ведь вам предстоит выступить перед народом Понтийского царства... А народ уже собрался ради Вашего выступления, а вы все еще спите! Они уже ждут, а вы еще здесь. Слышите? — продолжил детский голос.

И тогда он услышал.

Сначала это был едва уловимый гул — как далёкий рокот моря, накатывающего на скалы, такой привычный и в то же время чужой, будто море говорило на языке, который он когда-то знал, но успел забыть. Потом гул стал нарастать, превращаясь в ритмичный, тяжёлый шум множества голосов, сливающихся в единый поток. Толпа. Тысячи людей, собравшихся на площади перед дворцом, ждали его появления. Их дыхание, их шёпот, их нетерпеливые выкрики сливались в один бесконечный гул, от которого вибрировали стены, а пол под ногами едва заметно подрагивал, словно земля сама хотела предупредить его о чём-то.

— Митридат, скорее вставайте, Вам скоро выходить на публику! — вновь сказал подросток.

Митридат резко поднялся, вскочил и потянулся к осколкам маски. Пальцы коснулись холодного гипса, и он почувствовал, как острые края врезаются в кожу, оставляя тонкие порезы. Кровь выступила мелкими каплями, но он не обратил на это внимания. Его руки двигались механически, словно не принадлежали ему: он подбирал куски, пытался совместить их, но они не сходились. Трещины зияли, как раны, и каждый раз, когда он прикладывал один фрагмент к другому, они соскальзывали, падали с глухим стуком, похожим на удары погребального барабана, который отбивал ритм его собственной судьбы.

Он подбежал к углу комнаты, где на столе была корзина с лутерием наполненным жидким и вязким гипсом для штукатурки. Окунул руки в корзину с гипсом и стал обмазывать части маски, которые тут же крепко склеивались. Маска быстро собиралась.

В какой-то момент ему показалось, что осколки шепчут. Не словами, а звуками — тихими, едва уловимыми, похожими на шёпот ветра в сухих травах. И в этом шёпоте он различал имена: имена тех, кто когда-то стоял рядом с ним, смотрел ему в глаза и верил каждому его слову. Теперь эти имена звучали как проклятия, как напоминание о том, что он сделал и чего уже никогда не сможет исправить.

— Дорогой басилевс, Вы еще можете успеть починить маску перед Вашим выступлением! Только, быстрее, милый Митридат! — торопил мальчишеский голос, в нём слышалось что-то злорадное, предвкушающее, будто подросток наслаждался его беспомощностью. — Они уже начинают терять терпение. Вы же не хотите разочаровать свой народ?

Детский голос подхватил:

— Митридат, мы пока начнем представлять Вас народу. Они ждут Вашего величия. Ваших титулов. Ваших побед. Вы еще успеете починить маску. Поторопитесь.

Митридату послышался уходящий цокот сандалий по мраморному полу. Затем через 2-3 мгновения, шелест тяжелых бархатных портьеров. Трубачи задули в рога и трубы, ударили в тимпаны, извещая народ о начале выступления.

И тут шум толпы сменился чем-то иным — не криками, не ропотом, а ритмичным, почти торжественным провозглашением. Толпа резко и радостно взвыла, затем послышался радостный крик сотен молодых девушек и девочек, очевидно заждавшихся этого важного для них события — встречи самого Великого Митридата. Голоса из толпы, сливаясь с двумя невидимыми голосами в его покоях, начали перечислять его имена, прозвища, титулы, свершения:

— Перед, Вами, выступает, базилевс, Митридат VI, Евпатор, Дионис, Великий! Архонт Синопы и Трабзона! Правитель Понта! — начал голос мальчика-подростка.

— Строитель храмов и городов! — повторил второй, совсем детский голос мальчика-ребенка.

— Великий полководец!

— Победитель сражений при Халкидоне!

— Победитель битвы в Каппадокийского ущелья!

— Победитель битвы при Галисе!

— Победитель первой битвы при Никомедии!

— Победитель второй битвы при Никомедии!

— Победитель битвы при Годионе!

— Победитель в битве при Неаполе Скифском!

— Победитель в битве при Феодосии и Пантикапее!

— Победитель в битве при Пахии!

— Победитель римской конницы за рекой Лик!

— Победитель в битве у Гелиспонта!

— Победитель в битве при Зиеле!

— Победитель многочисленных римских легионов!

— Спаситель Херсонеса и Ольвии!

Каждое имя, каждый титул звучал как удар молота по наковальне, отдаваясь болью в висках. Он чувствовал, как его собственное имя становится чужим, тяжёлым, словно каменная плита, давящая на грудь, не давая дышать. В какой-то момент ему показалось, что слова не просто звучат — они оседают на его коже, как пепел после пожара, покрывая её тонким, но ощутимым слоем, который невозможно смыть ни водой, ни временем. А тем временем, голоса на трибуне продолжали поочередно называть толпе, все великие свершения Митридата:

— Спаситель Афин и Коринфа!

— Строитель храма Митры Лучезарного в Синопе!

— Строитель храма Арея Мстителя в Амисе!

— Строитель храма Диониса в Лаодикее!

— Строитель храма Зевсе Громовержца в Амастрисе!

— Строитель храма Аполлона Врача близ Трабзона!

— Строитель храма Митридата Эвергета в Амисе!

— Строитель театра Диониса в Анкире!

— Строитель агоры Кира и Ксеркса в Ниссе!

— Инициатор реформы в суде!

— Инициатор реформы архонтов и пританов!

— Инициатор реформы в армии!

— Инициатор реформы в экономике!

— Инициатор реформы семейного законодательства!

— Инициатор реформы налогообложения!

— Покоритель Галатии!

— Покоритель Пафлогонии!

— Покоритель Каппадокии!

— Покоритель Вифинии!

— Покоритель Азии!

— Покоритель Колхиды!

— Покоритель Скифии!

Наконец, после бесконечных попыток, ему удалось собрать маску. Куски держались непрочно, скреплённые лишь его отчаянными усилиями и, казалось, самой силой его воли. Он поднял её, ощущая её вес — тяжёлую, холодную, мёртвую. Надев её, он почувствовал, как жёсткие края впиваются в кожу, как гипсовая поверхность холодит лицо, лишая его способности чувствовать что-либо, кроме этого ледяного прикосновения. Маска словно пыталась поглотить его черты, стереть их, заменить на что-то другое — на то, что хотели видеть люди.

Сделав глубокий вдох, он вышел из покоев. Коридоры дворца были заполнены мерцающим светом факелов, отбрасывающих длинные, искажённые тени, которые тянулись к нему, будто хотели схватить за ноги и удержать, не дать сделать ни шага вперёд. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом горящего масла, воска и чего-то сладковатого, почти приторного — как аромат увядших цветов, оставленных на могилах, чтобы напомнить о бренности всего живого.

Каждый его шаг отдавался гулким эхом, будто он шёл не по каменным плитам, а по пустому пространству, лишённому времени и границ. В какой-то момент ему показалось, что под ногами не камень, а тонкая корка льда, которая вот-вот треснет и унесёт его в тёмную, ледяную бездну. Стены коридора были украшены барельефами, изображавшими сцены битв и триумфов, но в мерцающем свете факелов эти сцены казались живыми: воины двигались, мечи сверкали, кони ржали, и всё это сливалось в единый, нескончаемый кошмар, который повторялся снова и снова, не давая забыть ни одной детали.

Голоса подростка и ребенка всё продолжали:

— Миротворец остановивший гражданские войны в Азии, Фракии, Греции и подаривший им стабильность и покой!

— Мститель морали и традиций!

— Реформатор и преобразователь!
 
— Отец Отечества!

— Верховный жрец!

— Первый среди равных!

— Божественный!

— Царь всей Азии!

— Басилевс!

— Митридат! Дионис! Евпатор! Великий! Сын Эвергета!

Перед ним распахнулись высокие бронзовые двери, ведущие на балкон, откуда он должен был обратиться к народу. Металл дверей был холодным на ощупь, и когда он коснулся его, ему показалось, что бронза впитала в себя холод всех зим, которые когда-либо бывали в этих землях. Свет ослепил его на мгновение — яркий, безжалостный, выжигающий все тени. Толпа внизу взревела, приветствуя своего царя. Он поднял руку, собираясь произнести речь, но слова застряли в горле, превратившись в сухой ком, который царапал изнутри, не давая ни говорить, ни дышать. Маска сковывала его лицо, не позволяя даже пошевелить губами, словно она была не просто маской, а печатью, запечатавшей его голос навсегда.

И вдруг свет погас.

Не постепенно, не угасая, а мгновенно, как будто кто-то задул все факелы разом, одним резким движением, не оставив ни искры, ни надежды на возвращение света. Шум толпы оборвался резко, как перерезанная струна, и тишина обрушилась на него с такой силой, что он почувствовал её физически — тяжёлую, плотную, давящую на уши, на грудь, на саму душу, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Все куда-то пропало, провалилось в черную бездонную пустоту.

Когда глаза привыкли к полутьме, он понял, что больше не стоит на балконе дворца. Вокруг были низкие своды, покрытые паутиной и плесенью, которая разрасталась по камню, как живые вены, пульсирующие в темноте. Каменные стены источали холод и сырость, а воздух был настолько густым, что каждый вдох давался с трудом, будто он пытался дышать под водой, где давление становилось невыносимым. Он находился в чертогах собственного склепа в Синопе.

Перед ним, в мерцающем свете редких светильников, плясали тени. Они сплетались в причудливые узоры, напоминая ему о коврах, которые когда-то украшали его дворец — о коврах с изображениями зверей и птиц, которые казались живыми, когда на них падал свет. Но теперь эти узоры были искажены, и в них он видел не зверей и птиц, а лица тех, кого он потерял, тех, кого предал, тех, чьи имена он старался забыть.

И снова прозвучали те два голоса, теперь уже не шепчущие, а смеющиеся — громко, пронзительно, издевательски. Их смех был похож на звон разбитого стекла, который разносился по всему склепу, отражаясь от стен и возвращаясь к нему со всех сторон, не оставляя ни одного уголка, где можно было бы спрятаться.

Вдруг в темноте послышался смех мальчика-подростка и мальчика-ребенка, — Хи-хи-хи, ха-ха-ха, хэ-хэ-хэ, - Смех нарастал, превращаясь, то в почти издевательский захлеб, то в писк как у гиен-стервятников.

— Хи-хи-хи, ХА-ХА-ХА-А, хэх... ха... хы-ы..

— Он опять повёлся, ха-ха-ха-ху-ху-ху! — пропел мальчишеский подростковый голос, и в этом смехе слышалась горькая обида, смешанная с торжеством, будто подросток наконец-то смог доказать что-то важное, что мучило его долгие годы.

— Митридат, ха-ха, ты ведь был, ха, очень метрвы, ха-ха, — добавил второй детский голос, теперь уже без всякой нежности, холодно и безжалостно, как приговор, который нельзя обжаловать.

— Вы ведь уже давно мертвы, Митридат, — повторил голос подростка, подтверждая.

— Вы просто скульптура. Митридат.

— Вы давно умерли, милый Митридат... Басилевс, от Вас остались только скульптур-р-ры.

— Лишь прах и статуи. Мраморные изваяния, которые люди ставят на площадях, не зная, кого они на самом деле прославляют. Сейчас их разбивают и сносят по всей стране и во всех завоеванных Вами землях.

Митридат сорвал с лица маску. Она рассыпалась в его руках, превратившись в груду мелких осколков, которые с тихим звоном покатились по каменному полу, исчезая в темноте, будто их никогда и не было. В тот момент, когда маска упала, он почувствовал, как к его лицу вернулся холод склепа, как кожа снова стала чувствительной, способной ощущать каждую каплю сырости, каждую частицу пыли, каждую секунду уходящего времени.

— А знаете, милый Митридат, кого вы убили? — спросил мальчишеский голос, и в его тоне появилась странная, горькая нежность, словно он хотел, чтобы Митридат наконец понял, чтобы он увидел всё так, как видели они.

— Нас, — тихо добавил детский голос, и в этой тишине, последовавшей за словом, было больше ужаса, чем во всех криках мира. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и неизбежное, как падающая звезда, которая оставляет за собой след, но исчезает навсегда.

— Я… я не понимаю… — пробормотал Митридат, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а холодный камень склепа становится всё ближе, будто сам склеп хотел поглотить его, сделать частью своей вечной тишины.

— Вам наверное, интересно, кто мы... — произнес подросток.

— Вы, наверное, не узнаете нас, милый Митридат, - выдавил детский голос, другого мальчика.

Голова начала шуметь, мысли свистели над головой и он от резкого шума схватился за уши.

— Я, сын вашего брата Митридата Хреста, названный в честь вас, я тоже Митридат... Дионис, — произнёс мальчишеский голос подростка, и в этих словах слышалась вся горечь утраченного детства, вся боль предательства, которое невозможно простить. — Тот, кто мечтал стать воином, как вы. Тот, кто смотрел на вас с восхищением и верил, что как Вы пообещали мне однажды, что вы возьмёте меня с собой в поход. А вот его имя, не сохранилось в документах...

— Да, мое имя не сохранилось в документах, я — сын друга вашего, того важного и очень влиятельного политика, понтийского аристократа, который поддержал Вас среди архонтов, и которого вы приказали убить вместе со всей моей семьёй, — добавил детский голос, и его слова были как осколки льда, впивающиеся в душу, не давая ей ни малейшего шанса на спасение.

— Да, ему было 6-ть лет, когда Вы его убили, Митридат, вместе со всей его семьёй, — сказал голос мальчика-подростка.

— Однажды на моё 6-ти летие отец подарил мне золотую монету статера с Вашим ликом, и сказал что никогда не будет царствования царя лучше чем власть Митридата Диониса, сына Эвергета... — Я помню, как мама прятала меня под кроватью, как она шептала мне, что всё будет хорошо. Я помню, как потом стало тихо. Слишком тихо. Затем солдаты, по вашему приказу, вытащили меня за волосы. — говорил детский голос мальчика-ребенка.

— Нас, много, милый Митридат! — произнёс совсем детский голос маленького мальчишки-ребенка.

— Нас, тут много, милый Митридат! — повторил более взрослый и грубый голос мальчишки-подростка.

— Нет! Нет, — вскрикнул он, но собственный голос показался ему чужим, слабым, почти неслышным, затерявшимся в бескрайней тишине склепа. — Этого не может быть…

— О, может, милый Митридат, — продолжали голоса, теперь уже хором, их интонации сливались, становясь единым, безжалостным голосом судьбы, который знал о нём всё и не собирался щадить. — Вы убили столько людей… друзей, родственников, тех, кто доверял вам. И знали Ваши тайны.

И они начали перечислять:
— Мать Лаодика, — произнес голос подростка.
— Убил, — добавил детский голос ребенка.

— Сестра Лаодика.
— Убил.

— Сестра Ниса.
— Убил.

— Брат Митридат Хрест.
— Убил.

— Жена Лаодика.
— Убил.

— Жена Береника.
— Убил.

— Жена Монима.
— Убил.

— Жена Стратоника.
— Убил.

— Сын Митридат.
— Убил.

— Сын Аркафий.
— Убил.

— Сын Махар.
— Убил.

— Сын Артаферн.
— Убил.

— Сын Ксифар.
— Убил.

— Сын Митридат Младший.
— Убил.

— Сын Кир.
— Убил.

— Сын Ксеркс.
— Убил.

— Сын Дарий.
— Убил.

— Сын Ариарат.
— Убил.

— Сын Оксатр.
— Убил.

— Сын Феникс.
— Убил.

— Сын Эксиподрас.
— Убил.

— Дочь Клеопатра.
— Убил.

— Дочь Афинаида.
— Убил.

— Дочь Дрипетина.
— Убил.

— Дочь Орсабарис.
— Убил.

— Дочь Адобогиона.
— Убил.

— Дочь Эвпатра.
— Убил.

— Дочь Клеопатра Младшая.
— Убил.

— Дочь Митридатисса.
— Убил.

— Дочь Ниса...
— Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил. Убил.

Имена звучали, как удары погребального колокола: брат, племянник, советник, жена, дети, верные воины, друзья детства. Каждое имя было как остриё, вонзающееся в сердце, и с каждым новым именем он чувствовал, как внутри него что-то ломается, как рушатся стены, которые он так долго строил, чтобы защитить себя от боли. В какой-то момент ему показалось, что он слышит не только имена, но и голоса этих людей — шёпот, полный упрёка и боли, который проникал сквозь камень, сквозь время, сквозь саму суть его существа.

Митридат отшатнулся, ударившись спиной о холодную стену. Камень впился в его плечи, но он не почувствовал боли. Вся боль сосредоточилась внутри, в груди, где сердце билось всё медленнее, словно готовясь остановиться навсегда. В какой-то момент ему показалось, что сквозь камень проступают очертания рук — рук тех, кого он предал, рук, которые тянулись к нему из прошлого, чтобы схватить и утянуть за собой в бездну, откуда нет возврата.

— Нет! — закричал он, и его крик эхом разлетелся по склепу, отражаясь от стен, становясь всё тише и тише, пока не растворился в абсолютной тишине, которая была страшнее любого крика. — Этого не может быть! Я не мог… я не хотел…

И вскоре оба голоса пропали, а шум в голове резко прекратился и он убрал ладони с ушей.

— Милый Митридат, — снова заговорили голоса, теперь уже почти ласково, как родители, успокаивающие испуганного ребёнка, но в этой ласке была самая страшная жестокость, потому что она обещала не утешение, а окончательное понимание.

— А помните, как вы умирали? Митридат. — произнес голос подростка.

— Митридат! Помните, как вы умирали? — добавил детский голос 6-тилетнего ребенка.

Митридат опустил глаза к низу, резко сжав кулаки. И в этот момент у него с глаз полились слезы. На минуту наступило полное и многозначительное молчание.

Продолжил голос ребенка:

— В глубокой старости, кожа у Вас во многих местах загрубела.

Добавил голос подростка:

— И от постоянного расчесывания, образовала уплотнения, вроде струпьев.

— Бедро и голень левой ноги, из-за постоянной кавалерийской походки, были уже слабоваты.

— Нередко, вы даже прихрамывали.

— Помогали вам от этого, горячий песок и наложение шин.

— А иногда, вам не повиновался указательный палец, правой руки.

— Палец так сильно сводило на холоде, что  только с помощью наперстка вы еще кое-как могли писать.

— Вы еще жаловались на боль в мочевом пузыре, которая ослабевала, лишь когда камни выходили с мочой.

— Засыпайте, Митридат.

— Засыпайте, милый Митридат.

— С годами дворец в Пантикапее стал для Вас не крепостью, а как вы говорили: огромной гробницей, где каждый шаг отзывался скрипом изношенных суставов. Ваше тело, некогда закалённое походами и тренировками, теперь предавало. По утрам пальцы сводило судорогой, а боль в пояснице была такой острой, будто в кости вбивали раскалённые гвозди. Вы ненавидели это ощущение беспомощности — оно пугало сильнее любого легиона Помпея.

Особенно страшно было по ночам. В тишине, когда ветер с пролива завывал в узких коридорах, Вы прислушивался к собственному дыханию, пытаясь уловить, не стало ли оно тише, чем вчера. Вам казалось, что старость крадётся за ним, как хищник. Сначала она забрала выносливость, потом — ясность мысли, а теперь подбиралась к самой сути его власти. Вы ловили себя на том, что переспрашивали слуг по два раза, потому что слух стал подводить, и эта глухота к миру пугала вас больше, чем любая битва.

Вы по-прежнему носил при себе маленький серебряный флакон с ядом — свой вечный спутник. Но именно в этом и крылся самый жуткий парадокс вашей старости: яд, который должен был стать вашим спасением, но, в решающий момент и он был бесполезен. Годы осторожных тренировок, когда вы ежедневно принимали микродозы самых смертоносных токсинов, сделали вас неуязвимым для собственной смерти. Тело, которое вы так старательно закаляли, теперь отказывалось умирать по вашей воле. Эта ирония судьбы терзала вас сильнее физической боли: вы, царь, способный одним словом обречь на смерть тысячи, не могли распорядиться даже собственной кончиной.

Зеркала в ваших покоях были завешены плотной тканью. Вы не хотел видеть, как время меняет ваше лицо: как кожа обвисает, теряя упругость, как седина, словно пепел, покрывает волосы, а в глазах гаснет тот самый огонь, что когда-то заставлял трепетать целые царства. Вместо зеркал вы смотрели на статуи предков, высеченные из мрамора молодыми и сильными, и в груди поднималась горькая волна ярости — ярости на собственное стареющее тело, которое не могло удержать ту мощь, что жила в его разуме.

Даже ритуалы, которые раньше приносили утешение, теперь казались насмешкой. Жрецы шептали молитвы о долголетии и силе, но вы слышали в их словах лишь приговор: боги молчали, и это молчание было громче любых пророчеств. Вы всё чаще замечали, как приближённые переглядываются, когда вы медлили с ответом, как молодые командиры чуть снисходительно кивали, выслушивая ваши приказы. В их взглядах читалось то, чего вы боялись больше всего: они видели не великого царя, а старика, чья слава осталась в прошлом.

Самым страшным напоминанием о старости были сны. Вам снилось, что вы снова молод и ведёте войско в атаку, но в самый решающий момент меч выпадал из ослабевших пальцев, а ноги отказывались двигаться. Вы просыпался в холодном поту, сжимая кулаки до хруста костей, и понимали, что этот враг — время — не знает пощады. Оно не требовало капитуляции, не предлагало условий мира. Оно просто стирало его, день за днём, капля за каплей, пока от великого Митридата не останется лишь имя на камне.

В последние месяцы вы всё чаще уходили на вершину горы, откуда открывался вид на пролив. Ветер трепал ваш плащ, а вы стояли, вглядываясь в горизонт, где небо сливалось с морем, и думали о том, что даже бессмертие, которого вы так жаждали, обернулось для вас проклятием: вы пережили свою эпоху, своих союзников и даже своих врагов. И теперь, когда от былой мощи остались только воспоминания, самым страшным ужасом для вас стало не приближение смерти, а осознание того, что вы уже давно проиграли битву со временем.

Перед его глазами вспыхнули картины, которых он так долго старался не видеть: тёмная комната, запах горелых трав, дрожащие руки слуг, приносящих чаши с ядом. Он помнил, как пил, надеясь, что привычное к ядам тело выдержит. Помнил разочарование, когда понял, что смерть всё-таки пришла. Помнил холод, проникающий в каждую клетку, и тишину, которая была глубже любой тьмы.

Эти воспоминания накатывали волнами, смывая остатки его гордости, его величия, его оправданий. Он был не великим царём, не непобедимым воином — он был просто человеком, который слишком долго играл с огнём и наконец сгорел. В какой-то момент ему показалось, что он чувствует на губах вкус того яда — горький, металлический, навсегда изменивший его, даже если бы он выжил. Затем, блеск меча начальника стражи, галла Бетоида, размах меча и полная темнота...

Его веки тяжелели. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы, унося с собой последние образы, последние мысли, последние попытки оправдаться. Он чувствовал, как холод камня проникает в его тело, как тьма обволакивает его, становясь единственным домом, который у него остался. В этой тьме не было ни прошлого, ни будущего — только бесконечное настоящее, в котором он был один, окружённый тенями тех, кого он потерял.

— Спокойной ночи, милый Митридат, — пропели два голоса, и в их словах не было ни злобы, ни торжества — только бесконечная усталость и тихая печаль, будто они сами устали от этой вечной игры, от этой бесконечной попытки заставить его понять то, что уже нельзя изменить.

— Скоро мы снова вас разбудим, — добавил голос подростка.

И он уснул.