Цветы на пепелище

Пластинка выпорхнула из обёртки, сбросила всё лишнее и стала лёгкой, как пёрышко. Она не шла, не катилась — летела, подпрыгивая на каменной мостовой, не чувствуя страха, не думая, что может треснуть или разбиться. Ветерок подхватил еловую иголочку и провёл по её телу. Зазвучал голос Дебюсси — Clair de Lune. Пластинка танцевала, ей было хорошо. Она была счастлива и свободна.

В парке она увидела молодого, статного рояля. Именно таким она его и представляла: чёрный фрак, белые зубы, широкая душа и умение сыграть по нотам любую партитуру.

Он шагал меж берёз — массивный, но лёгкий; чуть тяжеловесный и вместе с тем мягкий. В каждом шаге читалась грациозная аристократическая стать.

Он сразу ухватил мелодию, что жила в ней, — всё, что было записано в её душе. Эхом повторил он первые такты Clair de Lune на своих струнах. Клавиши запрыгали, и пластинка задрожала. Она нелепо засмеялась и подошла ближе. Рояль спросил, как её зовут. Она ответила. Он рассказал о себе… И они вместе заиграли — чудесную, настоящую музыку.

Была красивая свадьба. Поздравляли почти все инструменты оркестра. Декорации, танцы, аплодисменты — все верили в счастье.

Потом музыка стихла, друзья разбежались по каморкам. Рояль и пластинка остались вдвоём и начали обычную семейную жизнь. Каждое утро рояль, пыхтя и дребезжа струнами, уходил на работу. Почти час требовался ему, чтобы выбраться из дома, и с каждым днём это давалось всё труднее.
— Может, мне перестать готовить сдобные плюшки? — спрашивала пластинка. — Тебе станет легче.
— Нет-нет, — отвечал рояль, поддевая струной очередную нотку. — В чём же тогда будет мое счастье, если ты перестанешь для меня готовить?

Вскоре родилась дочка. Её назвали Скрипочкой — ладной и красивой девочкой. Только после её рождения у отца появилась дурная привычка: он начал фальшивить. Раньше играл без запинки, а теперь нет-нет да и выдаст секунду вместо терции, сексту вместо квинты.

Вторая дочка не заставила себя долго ждать — такая же чёрненькая и круглая, назвали её, как мать, Пластинкой. Мать в заботах не замечала, что музыка в доме давно не звучит, а рояль из сгустка энергии и гармонии всё больше напоминает пустой шкаф.

Третья дочь родилась непонятно кем: то ли всем, то ли ничем. Родители и сами не знали. Тело со струнами, да и только.
— Наверное, ты похожа на папу, — говорила мать.
— Нет-нет, — отвечал отец. — Ты совсем не похожа.

Так они и жили: пластинка, рояль и три дочки.

Если не заглядывать внутрь — самая обыкновенная семья. Мать,отец, дети. Мать сидит дома, заботится о детях; отец, как тысячи и миллионы отцов, уходит утром и возвращается поздно вечером. Всё так бы и казалось, если бы не одна деталь.

Пластинка просыпалась рано, готовила мужу завтрак, потом юркала обратно в кровать, где рядышком спали дочки. Ласкала их, утыкалась носом в румяные щёчки и спала ещё несколько часов. Когда девочки просыпались, она вела их умываться, заплетала косы, и все вместе завтракали. Потом — прогулка, а после неё тихий час. Девочки, надышавшись свежим воздухом, сладко засыпали, и мать, укутав их одеяльцами, тихо, крадучись, поднималась на чердак.

Там она плакала. Находила спички, спрятанные в старых тряпках, чиркала ими, поджигала чердак и быстро спускалась, притворяясь спящей. Искорка за искоркой — огонь принимался полыхать. Дом сгорел бы, но каждый раз с неба спускался Лейник.

Он бубнил себе под нос:
— Ну вот, опять что-то подожгли, опять что-то учудили.
За спиной у него был парус — словно от корабля. Сам он походил то ли на ангела, то ли на доброго волшебника с клоунским носом. В правой руке — лейка, за спиной — рюкзачок, на поясе — ковшик. Когда вода в лейке заканчивалась, он черпал из рюкзачка и продолжал тушить пожар.

Муж-рояль возвращался домой, побрякивая струнами, и удивлялся:
— Почему здесь так пахнет горелым?
— Я не знаю, — отвечала пластинка.

На самом деле он так уставал, что ему было безразлично, чем пахнет дом. Говорил он это лишь для того, чтобы хоть что-то сказать жене, — ведь говорить им давно было не о чем. Ему хотелось просто прийти, закрыть крышку и молчать.

Так было почти каждый день. Изредка мать проигрывала несколько тактов любимой мелодии, отец брал пару широких аккордов, но потом оба замолкали и расходились по комнатам.

А потом она снова поднималась на чердак и чиркала спичками. Однажды рука дрогнула, и искра попала на ее платье. Платье зашаяло. Она не стала тушить — просто села и смотрела сквозь слёзы на маленький огонёк.
— Ну и что? Пусть больно. Зато тепло.

Платье тлело и дымилось. На парусах спустился Лейник, потушил её платье и заругался:
— Зачем ты каждый день разжигаешь этот костёр? Зачем хочешь спалить свой дом? А теперь ещё и это?

— Потому что я тоже хочу тепла, — сказала пластинка, хлюпая носом. — Хочу любви. В моей жизни — сплошной холод. Я забыла, как звучит музыка. Все мои канавки испорчены, я больше не могу играть — только два заедающих аккорда. И холод. Одиночество. Я тоже хочу музыки, любви, счастья. Понимаешь?

— Понимаю. Мне жаль. Но знаешь ли ты, что однажды моей воды может не хватить? Ты хочешь тепла, но огонь — испепеляющее тепло. То ли это, что ты ищешь?

Он улетел. Несколько недель пластинка не поднималась на чердак, но потом не выдержала и таки снова зачиркала спичками. Лейник прилетел, лил воду, но воды не хватило. Пришлось возвращаться на небо за новой. Пока он летал, в потолке образовалась дыра, крыша сгорела. Он всё же потушил огонь, но от дома остались лишь стены.

Дети проснулись и увидели, что крыши дома больше нет. Ничего не говоря, они, будто ступая по невидимой лестнице, сделали несколько шажков, выпорхнули из материнского гнезда и разлетелись в разные стороны. Так началась их собственная жизнь.

Прошло много лет. Старшая, Скрипочка, решила жить иначе, чем мать.
— Я не хочу страдать. Не хочу, чтобы мне стало холодно. Я никогда не выйду замуж.
Так и получилось. Она не нашла своего смычка — того, кто выпустил бы наружу звуки её души. Жила она одна в маленьком домике с низкой крышей и узкими окошками, которые даже днём задёргивала толстыми занавесками. Детей так и не родила. Завела кошку, но и ту не пускала внутрь — только ставила миску снаружи.

Средняя дочь стала копией матери. Вышла замуж за аккордеон, у которого после свадьбы тоже начали выпадать клавиши. Родила детей и так же поднималась на чердак, когда становилось холодно, — грелась у огня, чтобы ощутить хоть какое-то тепло. К ней так же прилетал седой Лейник и заливал огонь из лейки.

Третьей дочери повезло больше. Однажды она встретила палочку дирижёра. Сначала он ей даже не приглянулся — тощий, длинный, но в то же время воздушный и простой.
— Да и я сама не красавица, — шептала она после первого свидания. — Может, что-то получится.

Он посмотрел на неё и сказал:
— Какая же ты прекрасная!
— Как я могу быть прекрасной? Родители всегда называли меня недашной. Мать говорила, что я вроде бы похожа на отца, — бандура со струнами, и ничего больше. Ни кожуха, ни коробки, ни даже клавиш с молоточками. Я не знаю, кто я.
— Глупышка, ты не фортепиано, не рояль. Ты арфа! Позволь, я проведу рукой по твоим струнам.

Она позволила и музыка её души вырвалась наружу из заточения.

У них родились складные, талантливые дети. Однажды отец разучивал с ними новое произведение Дебюсси. Дети начали играть первые такты, и арфа машинально подхватила…

…и вдруг поняла, что играет ту самую мелодию, которая когда-то была записана в душе её матери. Она заплакала. Образы матери, отца, сестёр, их маленького домика ожили в сердце.

Арфа отыскала сестёр, обняла, приласкала, и все вместе они отправились к дому родителей. Но дома больше не было. На месте детской мечты лежало пепелище.

Сёстры заплакали.
— Как же нам теперь жить? — спросила Скрипочка.
— Дайте мне ваши ладони, — прошептала арфа.

Они протянули руки, и она вложила в них что-то.
— Что это?
— Семена цветов. На пепелище всегда вырастают красивые цветы.

Сестры разжали ладони. В каждой лежали маленькие тёплые семечки будущей красоты.

***

Теперь каждую весну на том месте расцветают цветы. Они чуть покачиваются на ветерке, будто трогая струны лета, и вокруг звучит та самая мелодия.