Рыбалка, Набоков и небритый Мигель

«Бог никогда не создавал более мирного, спокойного и невинного времяпрепровождения, нежели рыбалка» Айзек Уолтон


Он обожал Набокова и крупных женщин – так, в двух словах, можно было охарактеризовать Куликова, если бы это кому-то понадобилось. Роста он был небольшого, этот маститый писатель. Две его бывшие возвышались над ним, как бойцы из спецназа. А нынешняя, Алла, это она сейчас болтала о чём-то с моей женой, была ещё здоровей. Только представьте: двухметровая, борцовского телосложения дама, и маленький шустрый очкарик. Сам он с иронией относился к такой комбинации.

Он говорил – Любить надо то, что больше тебя!

И машина у него большая, надёжная, как дом. И вёл он её спокойно, уверенно, никого не обгонял, не догонял. – Молодец, Куликов! – похвалил я его про себя, – Хорошее, полезное в жизни, кредо.

А день обещал быть отличным. Встающее солнце дельфином ныряло из облака в облако, о чём-то пел по-японски мотор, проносились мимо дома, деревья. Километровые столбы подрастали трёхзначными цифрами. Качались на проводах уже первые птицы. И женщины на заднем сиденье тихонько переговаривались между собой.

Я подумал, что, если не провожать каждое дерево глазами, то лес перестаёт быть отдельными ёлками или берёзами, а смазывается в какую-то импрессионистскую картину. Собственно, как и у людей, – чуть отвернулся, и всё сливается в неразличимый гул. Под эту банальную мысль и монотонное женское – бу-бу-бу, я и заснул на какое-то время.

Проснулся, когда услышал – У колодца лежит небритый Мигель... – Это Куликов описывал спиритический сеанс в своём «родовом поместье».

Духов вызывали весь день, пыхтели, старались, все свечи сожгли, но блюдце не двигалось. А понеслось, когда в окнах уже стемнело, как будто кто-то действительно вселился в него. Хором читали по буквам – У-к-о-л-о-д-ц-а-л-е-ж-и-т-н-е-б-р-и-т-ы-й-М-и-г-е-л-ь. – Побежали на улицу все, даже баба Ната с фонариком. Толкались. Чуть двери не вынесли. Прошерстили весь сад, все кусты. Орали – Мигель, выходи, подлый трус! – Никакого Мигеля, конечно, не было.

Обнимались, прощались, уехали в город. Вдруг ночью кто-то – Тук-тук! – осторожно стучится в дверь. Небритый Мигель?! Баба Ната закрылась на все крючки и молилась. А утром в прихожей лежит на столе конверт. Обычный такой конверт, без марок и подписей, только чёрточки по заклейке стоят сзади лапками. Как он сюда попал? Через стены? Сначала хотела его открыть. Испугалась, сожгла в печи. От греха – сказала.

– Вот такая удивительная, мистическая, история.
Куликов помолчал.
– Батюшка потом приходил. Окроплял углы. И над каждой дверью поставил крестик. Сейчас приедем, посмОтрите.

Машина свернула с асфальта, запрыгала по неровной грунтовке.
– Я эту историю уже наизусть знаю, – сказал я, потягиваясь, – пора написать рассказ, Куликов. Закрыть, так сказать, гештальт.
– Конца хорошего не хватает – задумчиво сказал Куликов, – В рассказе ведь что главное? В рассказе главное - конец, развязка. Интрига-то вот она, а концы баба Ната сожгла в печи.
– Ты «Машеньку» Набокова читал? – повернулся ко мне. – Я утвердительно кивнул головой. – Тогда понимаешь, что такое идеальный финал. Вот встретил бы Ганин Машеньку и получилась сопливая фигня. Прямо по фабуле: любил, потерял, нашёл, свадьба. А он взял чемодан и уехал во Францию.
– Два чемодана – уточнил я.
– Неважно – сказал писатель.
– Какой ты у меня умный, Куликов! – сказала Алла. Она перегнулась через сиденье и поцеловала писателя.
– Это Набоков умный – сказал Куликов. – А я так, погулять вышел. Подъезжаем – добавил.
– Какая-то прямо болезненная любовь к Набокову – вспомнил я, что всё это уже слышал.

Мне заказали сфотографировать его для журнала. Ещё не зная в лицо, я спросил – Вы, что ли, писатель? – Да какой я писатель – он рассмеялся, – Писатель, это Набоков. А я так – говно на палке. Только никому об этом не говорите.

Он издал несколько книг. Писал неплохие короткие рассказы. Такие зарисовки из жизни. Причём большинство, почему-то, из медицинской. Как везли его в больницу на скорой, и он чуть не вылетел с каталки на повороте. Потом возмущался: Человек с подозрением на инфаркт, а ему говорят – «держитесь крепче за поручни»! Но в рассказе всё было наоборот, весело, смешно, и совсем не страшно.

Или на колоноскопии ему выдали одноразовые трусы со специальным отверстием. – Сейчас я проверю реакцию вашего сфинктера – предупредила женщина врач. – Не волнуйтесь. – И вставила в Куликова свой палец, который он тут же чуть не сломал, подпрыгнув от неожиданности. – Отличная реакция! – пошутила она.

Вообще, у него были странные взаимоотношения со здравоохранением. Врачи всё время ставили неверные диагнозы, из-за которых он попадал в дурацкие ситуации. Может он сам всё это придумывал. Наверное, так и есть. Для этого он и писатель, чтобы выдумывать.

Но ничего похожего на Набокова и рядом не было в этих смешных рассказах.
– Тебе бы Ильфа с Петровым, или Бабеля какого-нибудь любить – говорил я ему.
– Это у которого «малиновый пиджак» и «в душе осень»? – издевался надо мной Куликов.
– Жилет – поправлял я, – жилет, а не пиджак.
– Да, это всё меняет! – продолжал троллить Куликов.
– Но ведь сам Шкловский… – призывал я на помощь другого гения.
– Да иди ты к чёрту со своими чекистами! – терял терпение писатель.

Дом показался издалека. Что-то сверкало на крыше, зеркалило солнцем сквозь ветки. – Это я так железкой дыру закрыл – объяснил Куликов. – Надоело тазы подставлять. Да всё равно течёт, какой из меня жестянщик.
– Вообще, зарастает всё – говорил, выгружаясь, и по-хозяйски осматриваясь. – Надо бы продать, да рука не поднимается.
– Ничего себе дачка – походил я вокруг. – Да ты, брат, помещик!
– Качался старый дом, в хорал слагая скрипы… – сказала вдруг Алла и все с удивлением посмотрели на неё.
– Не страшновато в таком огромном доме? – спросила моя жена. – Соседи тут есть, какие-нибудь?
– Да кто-то, наверно, есть – с сомнением огляделся вокруг Куликов, – я тут редко бываю.
Он выволок из дома целый набор снастей и теперь стоял, задумчиво рассматривая всё это.
– Лодка, спиннинги, насос… – считал, загибая пальцы. – Короче, девчонки, располагайтесь, а мы пойдём. Надо чего-то и на уху наловить.
– Ну да – съязвила моя жена. – Бабы на кухню, мужики на рыбалку!
– Осторожнее у колодца – помахав на прощание удочкой, пошутил Куликов. – Там может лежать Мигель!
– Ха-ха-ха – сказала жена. – Очень смешно.

– Рыбы тут море – хвастался Куликов, спускаясь под гору к показавшемуся из-за густых кустов, озеру. – Не знаю, как назад понесём.
– Как бы нас самих назад не понесли – засомневался я в счастливом исходе рыбалки. – Солнце-то жарит! Мы там, как на сковороде сейчас будем.
– Всё будет хорошо – успокаивал Куликов, выгребая подальше от берега. – Якорь забыли – тут же обрадовал он меня, осматриваясь.
– Может назад? – предложил я с надеждой. – Как мы без якоря-то?
– Ходили мы походами в далёкие моря, у берега французского бросали якоря! – продекламировал радостно Куликов.
 
Он резвился, как пёс, которого выпустили на свободу. – Дендробена! – продемонстрировал извивающегося в пальцах червя. – Представляешь, до чего дошёл прогресс, порода, специально выведенная для рыбалки!

– Но клёва не было. Не помогала ни специально выведенная дендробена, ни перемещения лодки туда-сюда, ни прибаутки писателя.

Солнце палило. Дышать было нечем. Клёва не было, не было, не было.
Где-то в небе пролетел самолёт, протянув за собой полосу из монтажной пены.
Маленький чёрный паук пытался повеситься на моём сапоге.
Время стояло и плавилось, как на картинах Дали, а клёва всё не было.

На звонки с берега Куликов отвечал односложно – Как только, так сразу!

Вот и солнце ушло из зенита, хотя и пекло по-прежнему. Футболка прилипла к телу, я с трудом стащил её, подставив на милость судьбы свои незагорелые плечи.
– Чего-то не клюёт ни черта – как во сне говорит Куликов. – Меняем насадку!
– Так на небе ни облачка. Конечно, рыба не клюёт. Зачем ей клевать-то в такую жару – поныл я немного. – И есть уже хочется.
– Есть будем уху! – нервно отреагировал Куликов.

Рядом с лодкой плевком шмякнулся в воду слепень, подёргал лапками, перевернулся и улетел. Кукушка злобно сказала – ку-ку – и смолкла.

– Читал тут Лимонова, – решил я разрядить обстановку – пишет, что Маяковский говнюк и позёр.
– А сам-то он кто?! – удивился писатель. И больше ничего не сказал. Не стал развивать тему.

Были перепробованы уже все насадки: черви, опарыши и даже мотыль, которого писатель упорно называл – мОтыль. Дело катилось к вечеру.
– Возьмём её на блесну! – решил зайти с козырей Куликов.
– Да нет тут никакой рыбы – сказал я, демонстративно зевая.
– Есть! – заорал Куликов, вздымая вверх спиннинг. – Пошла жара!
– Опять жара, да сколько же можно – пытался я пошутить.
Но Куликову было уже не до шуток. Вершина удилища ушла под воду, затем резко прыгнула вверх.
 – Щука! – профессионально определил Куликов.
Фрикцион затрещал, обещая борьбу и рекордный трофей при удачном исходе.
– Врёшь, не уйдёшь! – кричал Куликов, едва не вываливаясь из, двинувшейся куда-то за щукой, лодки.
– Она, что, нас тащит?! – зачем-то спросил я у Куликова, хотя тот уже ничего не слышал. 
– Приготовить сачок! – командовал Куликов – Где сачок?!
– Откуда я знаю, где у тебя сачок? Не было никакого сачка.
Щука пошла вверх, подпрыгнула, и, помотав башкой как собака, рухнула вниз, окатив нас водой, будто из шланга.
– Килограммов пятнадцать – оценил Куликов отплёвываясь.
Я бы согласился, потому что тянула она, как лошадь, и лодка неслась за ней прямо к противоположному берегу.
– Мощный зверь! – похвалил её Куликов, – Погоняет сегодня нас.
– Давай леску обрежем – попросил я его. – Она же нас потопит.
– Будем изматывать! – отверг опасения Куликов.
Щука опять посмотрела на нас из воды.
– Сейчас будет прыгать! – предупредил Куликов. – Главное, не давать ей свободы! – он бешено крутил рукоятку катушки.
Щука вылетела торпедой, вращаясь вокруг себя, как пропеллер.
– Борьба со «свечками» очень простая – делился умением Куликов, – Палку в бок! – Он чуть не сбил меня спиннингом с лодки.

– Солнце садится! – пытался я образумить писателя, заметив, что лодка уже прилично отдалилась от берега.
– Ничего-ничего-ничего! – подбадривал себя Куликов. Длинные волосы его развевались на появившемся лёгком вечернем ветру. Он выглядел, как сумасшедший.
– Ты «Старика и море» читал?! – попытался я запугать его классикой.
– Я даже «Моби Дика» читал! – дерзко парировал Куликов.

Да он настоящий морской волк – подумалось мне, и тут я понял, что мы уже тонем.
– Мне кажется или нам приходит конец? – спросил я, чувствуя, как мой зад погружается в воду, а борт лодки с моей стороны предательски сплющился.
– Подкачивай! Подкачивай! – скомандовал Куликов. – Не сиди сиднем. Хватай насос и подкачивай!

Так я начал борьбу за живучесть плавсредства. Писатель домучивал щуку, а лодка всё дальше уходила от берега, которого и так почти не было видно. Набирал уже силу закат. Солнце медленно лезло в воду. Горизонт пылал, словно знамя, разливая по озеру сочный малиновый свет. Всё было очень красиво кругом, пока неожиданно не погасло.

Вода в озере стала чёрной, как ночь вокруг. Только редкие огоньки дачных окон светились неровной цепью по берегам.
Щука тоже устала, и почти не сопротивлялась. В темноте её не было видно, но огромное щучье тело с тихим плеском покачивалось у борта.
– Сейчас мы возьмём её с двух сторон – сказал откуда-то Куликов, – и резко забросим в лодку.
– Слушай, давай отпустим – попытался я по голосу в темноте определить местоположение Куликова. – Ты же сам говорил про финал у Набокова. Мы ведь её почти поймали. Она уже наша. Мы с ней намучились, сроднились, и полюбили. Мы о ней знаем всё. А теперь возьмём и отпустим. Ну, круто же!
– Да, финал неплохой… – почти согласился со мной Куликов. – А бабам что скажем?
– Да скажем, что клёва не было, чего тут выдумывать-то?

– Три часа ночи! – ругались женщины на берегу, суетясь и слепя нас фонариками. – Мужики, вы с ума сошли!
– Спокойно! – сказал Куликов. Раскачиваясь, как бывалый моряк, он вышел на сушу, опираясь на два весла.
Я схватился за лодку в ожидании указаний.
– Да брось её к чёрту! – скомандовал Куликов, – не лодка и была.
– Ну, щас! – возмутилась на это Алла. Она взвалила «резинку» на плечи и полезла с ней в гору. Рядом шёл Куликов. Он включил свой фонарь и их силуэты, один большой, второй маленький, тревожно шатались из стороны в сторону в расплющенном круге света.
– Какие хорошенькие! – умилялась моя жена. – Как медвежонок и ёжик в тумане!

– Так, быстро ужинаем и спать! – продолжал командовать Куликов по прибытию в наследственное имение.
– Тук-тук-тук… – несмелый стук в дверь разорвался в ушах петардой. Все подпрыгнули, даже те, кто сидел.
– Что это, мать твою?! – спросил Куликов. Он не успел переодеться и стоял у дверей в трусах.
– Не вздумайте открывать – сказала моя жена.
– Да ладно – пытался я пошутить, – нас много, а он один.
– Смешно – согласился со мной Куликов. В руке у него был нож.
– Может в полицию позвонить? – предложила жена.
– Замолчите! – Алла подняла палец вверх, прислушиваясь.
Опять – Тук-тук-тук…
– Ну-ка! – По-борцовски раздвинув нас в стороны, она ногой распахнула дверь.
– Из…вините, – испуганно отскочил человек, закрываясь рукой от слепящего его фонаря, – С…смотрю, свет горит.
– И что?! – грозно спросила Алла. – Вы бабочка, что ли, на свет летите?
– Из…вините – ещё раз, заикаясь, сказал человек, – У вас спиче…чек не найдётся? С…спички з…закончились.
– Расходимся, это не он! – облегчённо шутил уже Куликов.
– Небритый! – сопротивлялась моя жена.
– А вы не Мигель, случайно? – спросил я, наугад, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
– Нет, я же Миша, сосед с той стороны – он махнул куда-то назад рукой.
– Да проходите, уже! – втащила соседа в дом Алла.

– Это дед мой был Михкель, эстонец. – обрадованно рассказывал Михаил, успокоившись, и уже с коробкой спичек в руках. – Он бабушку вашу любил! Но очень стеснялся. Как напьётся, так и давай ей письма писать.
– Упс… – сказал я. – Вот это финал, Куликов.
– С конвертом, один чёрт, непонятно… – проворчал Куликов. – Есть тут какая-то тайна!
– Согласен – ответил я. – Но это ничего не меняет.

А с утра зарядил проливной дождь.
– Мрачненько – оценила погодную ситуацию крупнотелая муза писателя. – Какая грусть! Конец аллеи опять с утра исчез в пыли, опять серебряные змеи через сугробы поползли – сообщила она, разглядывая пейзаж за окном.
– Да ладно – не поверила ей моя жена.

В прихожей застучало в железный таз на столе.
– Идите-ка лучше сюда – жена показала на плохо забитую писателем щель в потолке. – Вот и вся ваша тайна!
– Да нет… – подошёл посмотреть Куликов. – Так просто?
– Ну да! – как будто извиняясь, развела руками жена, – Могли бы и сами догадаться.

Барабанило в таз уже громко. Брызги, мелкими пульками, разлетались по сторонам.   
– Да пошло оно всё! – писатель достал платок, протёр мокрые, в большой роговой оправе, очки.
– Малыш, – сказала Алла, – Она обхватила Куликова своими ручищами со спины, – Ты вообще не обязан писать этот рассказ.

И, как собака щенка, покусала его за ушко.


Домой мы ехали под дождём. Все молчали. То ли устали, то ли говорить было не о чем.
Ливень не утихал, становился только сильнее.
Грунтовая дорога совсем раскисла. Большая машина писателя с трудом пробиралась по скользкой, мутно-коричневой колее.
Вода заливала стекло, и ни черта не было видно.
Дворники старались, не успевали, метрономом мотались туда-сюда.
Я засыпал, просыпался и снова задрёмывал под их монотонный и мерный стук.
Мне снились Мигель и Набоков, и Алла, которая куда-то несла Куликова.
И щука выпрыгивала из воды, и била хвостом, и кричала – Ах, какой хороший, какой прекрасный конец!