Грань света. Гл. 28. Хранители

На следующий день я проснулся рано. Свет в комнате был обычным — белым, плоским, без глубины. Несколько секунд я просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь. Тело было тяжёлым, словно после долгого напряжения.

Саркофаг не стоял перед глазами, не было ни образов, ни видений. Но было другое — тихое внутреннее эхо. Вчерашнее ощущение глубины не исчезло, но стало менее определённым. Оно как бы распалось на вопросы. Я вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, что именно произошло.

Был ли это контакт с чем-то большим или я просто оказался в месте, где воображение стало слишком убедительным? Эта мысль не пугала, но требовала честности. Если каждый сильный опыт принимать без проверки, можно постепенно потерять опору. А если всё объяснять рационально — можно потерять сам путь. Где проходит граница?

В тот момент стало ясно: мне нужна мера. Не как философская идея, а как способ остаться в реальности. И словно подтверждая это, тело напомнило о себе резким, почти болезненным голодом.

Из кухни донёсся звук чашки, поставленной на стол, и негромкий голос Бишоя. Мир возвращался к простым вещам. Я поднялся и вышел к завтраку.

— Конечно, — усмехнулся Бишой, — ты вчера за две–три минуты прожил целую жизнь.
Мы ели странное египетское блюдо из нескольких сортов макарон. Оно казалось мне божественно вкусным. Мне не терпелось задать Бишою массу вопросов, но он остановил меня жестом.
— Сейчас пройдёмся до музея пешком, — сказал он. — Тебе это полезно. Там — все ответы.

По дороге к музею мы миновали большое серое здание с высокими витражными окнами и характерным крестом на крыше. Бишой остановился, перекрестился и сказал:
— Я копт. И Мина тоже.

Я знал, что копты — египетские христиане и поэтому не удивился. Мы прошли ещё пару кварталов и снова оказались перед знакомым зданием Египетского музея. Войдя внутрь, мы направились к чёрной двери, ведущей в служебное помещение сотрудников. Бишой подошёл к мужчине, сидевшему у окна, наклонился и что-то тихо сказал ему на ухо.

Ему было лет пятьдесят — пятьдесят пять, и выглядел он как классический профессор из фильмов про археологов. Мужчина поднял голову, улыбнулся и посмотрел в мою сторону.

— Пойдём в другую комнату, — сказал Бишой, подходя ко мне. — Там будет спокойнее.
Когда мы расположились в старых кожаных креслах, Бишой разлил ароматный чай по чашкам, и мы начали знакомство.
— Кириллос, — представился мужчина.
Я удивился, ожидая услышать что-то вроде Шенуды или хотя бы Рафайла, но он повторил:
— Да, Кириллос. По-вашему — Кирилл.
— Даниил.
Он некоторое время внимательно смотрел на меня, а затем добавил:
— Ну, спрашивай. У тебя же много вопросов.

Он слегка наклонился вперёд, словно действительно был готов слушать, а не учить.
Несмотря на все необычные переживания вчерашнего дня, мне хотелось сначала понять, с кем я говорю, чтобы решить, насколько могу открыться и обсуждать такие откровенные темы. Он, казалось, прочитал мои мысли и, чтобы развеять напряжение, сказал:
— Профессор истории. И… скажем так, я состою в одном старом сообществе.
— В каком?
— Мы называем себя Хранителями. Звучит пафосно, знаю. Но это скорее обязанность, чем титул.

Он усмехнулся, будто сам не любил громких слов.
— Визитки пока не печатаем. И плащей с капюшонами не носим. Это, к счастью, не обязательное условие.
— Впрочем, это сейчас не самый актуальный вопрос. Давай поговорим о тебе, пока всё ещё свежо.

Его вид и манеры вызывали доверие, и я решил рассказать ему всё. Я не умею рассказывать спокойно, поэтому речь вышла эмоциональной, местами даже патетичной. Те, кто меня знают, говорят, что в такие моменты я увлекаюсь, кидаюсь из огня в полымя и иногда даже начинаю кричать.

Он выслушал меня внимательно, отхлебнул чаю и рассмеялся.
— Видишь, сколько ты пережил за эти две минуты? Целую жизнь.
— Две минуты? — удивился я. Мне казалось, что я был в этом трансе как минимум несколько часов.
— Конечно, две минуты! А сколько ты можешь не дышать? Ты дайвер или я что-то пропустил?

Он посмотрел на меня поверх чашки.
— Потому что если ты можешь больше трёх — мне нужно срочно менять методику.
Он чуть наклонил голову и продолжил: — То, что ты пережил, Даниил, обычно переживают как смерть. Сначала ты умираешь, потом воскресаешь. Это переход. В этом состоянии опасно находиться долго без подготовки. А ты не был готов.

— А как именно я должен был подготовиться? — спросил я.
Он помолчал.
— Не в смысле «плохо подготовлен». В другом.
— В каком?
— В теле. В дыхании. В голове. Да во всём сразу. Ты кто по образованию?
— Востоковед-филолог, — ответил я.
— Ну вот, видишь. Ты что, никогда не слышал о пранаяме, медитации, йоге и других восточных практиках? — в его голосе звучало не обвинение, а удивление.

Мне стало стыдно.
В этот момент я вдруг вспомнил Владислава. Он говорил со мной о йоге ещё тогда, в университете — спокойно, без нажима. Я слушал его, но не воспринимал всерьёз. Йога казалась мне чем-то мягким, почти декоративным — вроде балета, к которому сила не имеет отношения. Сейчас это воспоминание прозвучало иначе.

— А есть ещё питание, питьевой режим и многое другое.
— Поэтому двух минут для тебя более чем достаточно, — резюмировал он.
— Но если я был так не готов, почему вы позволили мне пережить этот опыт? Разве мы не рисковали? — спросил я.
Он не ответил сразу и, подумав о чём-то своём, сказал:
— Рисковали. Но ты же сам об этом попросил!
— Когда я попросил?
— Ты. Только не голосом. Твоё настоящее Я.

Он сказал это спокойно, но смотрел так внимательно, будто проверял, выдержу ли я эту мысль.
Мне захотелось возразить — но непонятно кому. Ему? Или тому «настоящему Я», которое, выходит, решило за меня? От этой мысли стало неприятно, почти физически — как будто у меня что-то отобрали.

Не дав мне опомниться, он продолжил:
— Тебя не удивило, что Мина, Бишой и я кажемся тебе какими-то знакомыми, словно ты знал нас очень давно?
— Пожалуй, — согласился я.
Кирилл продолжал:
— Мы не знали, когда ты доберёшься в Египет в следующий раз. Помнишь, как Мина посмотрел твой паспорт?
— Мы высчитали благоприятные дни. Не каждый день благоприятен, и не каждый день подходит каждому человеку. Это индивидуально. Поэтому нам пришлось немного поторопиться и пойти на контролируемый риск.
— На контролируемый, — вмешался Бишой.

— А что же эти картины в храме? Это правда или просто видение?
— А ты сам как думаешь?
Я промолчал.
— Ты вспомнил себя в одной из прошлых жизней. Это сильный опыт — воспоминание. Ты получил очень ценный подарок.
— Какой? — удивился я.
— Теперь ты знаешь, что смерть — не конец. Ты увидел лишь фрагмент. Со временем эти две минуты раскроются глубже.
При этих словах я машинально сжал чашку.

— Возможно, ты увидишь во всей полноте ту жизнь, — продолжил Кирилл. — Как всю ту жизнь ты готовился к смерти. Готовился к переходу. Потому что главная задача для нас — это подготовка к переходу.
— К переходу? — переспросил я. — В другие измерения?
— И да, и нет, — ответил профессор. — Не это главное. Главное в том, что при правильной подготовке мы не утрачиваем полностью приобретённый опыт и знания.
— Мы берём с собой часть знаний. Выстраиваем цепь из прожитых жизней. И теперь в твоей цепи уже два кольца.

Я невольно посмотрел на перстень на его руке.
От этих слов стало не по себе.
Он замолчал.
— Теперь у тебя есть два пути, — продолжил профессор. — Либо ты всю жизнь будешь черпать вдохновение из этого единственного опыта, либо продолжишь нанизывать звенья.
— Но для этого потребуется огромное количество усилий, времени и концентрации. Не торопись.

Его слова нашли во мне отклик, и я вспомнил людей с одним ярким мистическим опытом, которых встречал раньше. Они всю жизнь возвращались к нему, жили этим моментом. Но дальше уже не шли.
Я рассказал это профессору, а также поделился некоторыми своими собственными переживаниями и опытом с паранормальным.

Он выслушал и сказал:
— Тогда тебе будет намного труднее, чем им, Даниил.
— Почему?
— Потому что для тебя это стало обыденностью. Ты не воспринимаешь это так шокирующе и ярко, как новички. Ты как человек, который постоянно принимает парацетамол — организм уже не реагирует.
Я почувствовал лёгкую грусть.

— Не расстраивайся. Это только вопрос концентрации. Твоя искренность и мотивация определят, как далеко ты сможешь пойти.
У меня было ещё множество вопросов, но профессор вдруг остановил меня.
— Тебе нужно идти глубже — в суть, в детали. Это твой опыт в пирамиде. То, что ты видел глазами, трогал руками, слышал, чувствовал.

Он помолчал.
— Всё, что я тебе сейчас расскажу, не будет твоим опытом. Это будут для тебя просто слова.
Он усмехнулся.
— Если честно, я и сам не знаю ответов на все вопросы. Я тоже идущий. Просто начал идти немного раньше. Где-то я уже ошибался, где-то до сих пор сомневаюсь.
В этот момент он выглядел не профессором, а просто человеком.

Он поднялся.
— Ты уже доказал себе и нам, что способен идти дальше. Этого достаточно.
Мы вышли вместе.
Перед тем как расстаться, он спросил:
— Куда ты ещё хочешь сходить?
— Возможно, в Саккару.
Он покачал головой.
— Смерти тебе больше не нужно. Сначала научись жить с тем, что увидел.
Он протянул мне пропуск.
— Если захочешь, спустись в подвалы. Там больше тишины, чем в храмах.
Мы попрощались.

Я чувствовал, что после пирамиды во мне что-то изменилось. Не знание и не уверенность — скорее тихая ответственность за то, что я теперь знаю.

Я вышел на улицу и почувствовал странную лёгкость — не восторг и не эйфорию, а спокойствие человека, которому больше ничего не нужно доказывать. Я встретил того, кто был со мной на одной волне — того, кому не требовались объяснения. Эмоции переполняли меня.

Сказав Бишою, что доберусь до квартиры на такси, я записал адрес и пошёл к Нилу — осмыслить всё, что произошло за эти дни.

По дороге, в узких улочках, купил галабею — длинную свободную рубаху до пола. Хотелось раствориться в этом месте. Теперь я знал, почему оно всегда казалось мне родным. Я не чувствовал себя здесь гостем.

Я сел на набережной и долго смотрел на воды Нила, думая о том, что то, что для нас — тысячи лет, для вечной реки — всего лишь миг.

*Спасибо, что дочитали до конца. Буду признателен за ваши впечатления, замечания или пожелания. Если вы тоже пишете, с интересом познакомлюсь с вашими работами и поделюсь своими впечатлениями.*