Память о герое

ПАМЯТЬ О ГЕРОЕ

Сукманский Дормидонт Григорьевич

(дедушка моей жены, расстрелян белогвардейцами в 1919 году)

Вот уже семьдесят лет минуло, а не гаснет, не меркнет звезда Дормидонта Сукманского, расстрелянного деникинцами в октябре 1919 года. Умирая, он знал: эта звезда будет светить его детям, внукам, правнукам...

Славно потрудились на субботнике жильцы домов № 17 и 17-й по улице Красногвардейской в Чернигове. Общими усилиями очистили просторный двор, а мусор сложили под развесистой вербой, которая с незапамятных времён растёт посреди двора. И были очень удивлены, увидев позднее, как седая бабушка переделывает их работу. Веточку за веточкой, камешек за камешком — весь хворост, весь мусор перенесла в дальний уголок, подальше от вербы.

Была это Олекса, дочь Дормидонта Сукманского-Суворова. Под старой вербой похоронен её отец.

...Давно это было, но ведь было. И уже не из рассказов ветеранов, а из документов, что чудом сохранились, узнаём мы о той печальной былине и о негасимой звезде, которая осветила необходимость защиты Черниговщины и всей нашей Родины.

Был он вояка, Дормидонт Сукманский. Прошёл Русско-японскую войну, прошёл Первую мировую. Был не из тех, кто прятался в тылу, — в окопах, в атаках, в газовом тумане. Через многочисленные ранения закинула его судьба в Чернигов, в военный городок, который издавна черниговцы называли «Казарменный участок». Женился, завёл семью. А тут сблизился с большевиками. Здесь встретил революцию. Остался на боевом посту, при оружии. Правда, снял погоны. Зато прикрепил к груди красный бант, чем разозлил капитана Бродовича.

Как бы там ни было, но он был при арсенале. Поэтому и подлизывались к нему сторонники Украинской Народной Республики (жёлто-голубые), которым очень хотелось воспользоваться тем арсеналом. Провозгласили его своим атаманом. А его вчерашние сослуживцы назвали его предателем. Но он знал одно: революцию. И признавал только горсовет, возглавляемый большевичкой Софией Соколовской. Сын волынского крестьянина-бедняка из-под Маневичей, он встал под знамя Ленина, у нас, на Десне. Раз и навсегда. Не вилял. Это засвидетельствовал в 1922 году на страницах окружной газеты «Красное знамя» организатор и руководитель Российского партсередка Павел Кобель, который стал вожаком партизанского движения, активным участником Гражданской войны.

В своих воспоминаниях Павел Кобель пишет:

«Завязываем с повстанцами Черниговского куреня Павловским и Сукманским. Они дают согласие на выдачу нам винтовок и патронов. Комитет отдаёт наказ всем своим тридцати сёлам: явиться всем солдатам запаса за винтовками. Лишь в одних Рощах явилось не менее тысячи человек. Под командой взводных и ротных командиров направились к Чернигову за оружием. Возвращались поротно с песнями в свои сёла...»

И далее мы читаем и представляем подвиг крестьян-повстанцев, которые пошли в бой с регулярной кайзеровской армией:

«Чернигов заняли сильные и жестокие гетманы. Заволновались буржуи, прибегали к карательным акциям. Посылают в Довжин сильных черниговских офицеров против повстанцев за помещика Комаровского. К ним прибывают верховики за помощью. За два часа... 250 вооружённых человек выручают на подмогу.

Выдвигаем наступательный отряд, захватываем часть обоза. Через некоторое время вызывает меня на съезд в Чернигов старая большевичка Соня Соколовская. На этом съезде был избран Губернский повстанческий подпольный комитет, в состав которого вошёл и я...»

Капитан Бродович ничего не привык забывать и прощать. Особенно большевикам. Так что, надев мундир гетманов, остался таким же кровожадным, жестоким воякой, каким был при царе. Пришли кайзеровцы — начал служить Скоропадскому, гетману. Вынюхал след подпольщиков-большевиков. Его ищейки нагрянули на квартиры Павловского и Сукманского одновременно. Первого застрелили на месте. Второго не удалось. Запричитала детвора, подняла крик жена. Дормидонт высадил окно во второй комнате и выскочил в ночной сад. Стреляли вслед. Но он, окольными путями, добрался до Унечи и появился в Чернигове только в январе 1919 года — чтобы снова встать в строй.

Он стал командиром взвода в кадровом Богунском полку. Полк ушёл дальше — на Семиполки, Бровары, а Сукманского оставили в Чернигове — укреплять Советскую власть. Был он начальником военной пекарни. Доброй славы зажил среди людей и в Котах, и в Курганце (было такое село между «Казарменным участком» и городом), да и в самом Чернигове, где представлял военных в горсовете.

Когда 12 октября 1919 года город внезапно заняли деникинцы, вместе с ними появился в золотопогонном мундире жандарм Бродович. И сразу же бросился на поиски Дормидонта Григорьевича.

Тот не успел эвакуироваться. Его арестовали на подпольной квартире у Чортогрийского яра. Выследил его Бродович.

В те дни в Чернигове творилась кровавая расправа. Как говорится во втором издании Черниговского тома «Истории городов и сёл Украинской ССР»:

«Захватив Чернигов, деникинцы учинили кровавую расправу над жителями. Заработали военно-полевые суды. Деникинская контрразведка не щадила никого. И без всякого суда расстреливали и вешали коммунистов, комсомольцев, пленных красноармейцев, всех, кто сочувствовал Советской власти.

В условиях жёсткого террора, преследований оставленные в городе коммунисты, перейдя в подполье, продолжали вести политическую работу среди трудящихся... С помощью подпольщиков в город ворвался отряд красноармейцев. Захватив обоз белогвардейцев и вызвав среди них панику, ...вернулся на свои позиции».

Роль Сукманского в этой операции не выяснена. Но достоверно известно, что его арестовали на подпольной квартире у Чортогрийского яра. Выследил его Бродович.

Вот как вспоминает тот день Александр Губа, сын столяра, впоследствии прораб-строитель:

«Всё хорошо помню — мне уже тогда было лет десять. Детская наблюдательность острая, на всю жизнь... Тот осенний день был сухим, тёплым, но не солнечным... Подводу, которая въехала в Курганку со стороны Чернигова, мы, мальчишки, сразу заметили, тем более что за подводой бежали наши товарищи-ровесники Иванко и Микола Сукманские. Со связанными за спиной руками на подводе сидели смертники. Это мы сразу поняли. Сюда к нам, на Яловщину, часто привозили расстреливать приговорённых».

Вокруг арестованных — часовые, солдаты деникинского полка. С винтовками наготове. А среди них, — мы сразу узнали, как подбежали, — дядя Сукманский. Руки связаны, значит, и его будут расстреливать. Сыновьям кивнул головой и покачал ей. Попрощался, значит, и наказал отстать. Но мы большой гурьбой шли за ними — через речку Стрижень, вброд, и в лес, в гору. Как ни гнали нас конвоиры, мы не останавливались. Лишь немного отстали, но не ушли.

Видим: остановились, заставили арестованных копать яму. Потом поставили их троих в ряд над ямой и залпом выстрелили. Потом ещё стреляли. Видно, добивали раненых...»

Вспоминает Александра Сукманская-Суворова, дочь Дормидонта Григорьевича:

«Сначала отца приговорили к повешению — и очень тому радовался Бродович: "Всё-таки поймал тебя, Сукманский. Как говорил, так и случилось: будешь качаться на виселице". Но военный суд "помиловал" отца и, как кадрового военного, участника двух войн, приказал расстрелять. И дали ему возможность попрощаться с семьёй. Мне было уже восемь, всё хорошо помню.

Привела нас мать — Мария Хомовна — на Вал. Там была военная комендатура, там содержали приговорённых к смерти. Всех пятерых детей расцеловал отец, обнял в последний раз жену: "Прощай, Мария. Знаю, что ухожу навсегда. Детей вырастишь, хороших людей воспитаешь". И не проронил ни слезинки. А когда увидел, что мы идём за подводой, связанными руками энергично так взмахнул, запротестовал. И мы отстали. Только братья вырвались вперёд, побежали за подводой. И бежали до самой Курганки, до Яловщины, до места расстрела...»

А это уже не из воспоминаний. В «Деле» персональной пенсионерки Марии Хомовны, в архиве облсоцбеза, обнаружен «Приказ по гарнизону города Чернигова», подписанный начальником гарнизона командиром Белозерского пехотного полка Штейном. Кто он, тот Штейн, какова его дальнейшая судьба, нам неизвестно, но известно, что свой упомянутый «Приказ» он велел размножить в типографии и развешать на заборах и стенах домов.

С показной гордостью и пренебрежением к «простому народу», стремясь запугать его, полковник Штейн сообщает, что

«приговором военно-полевого суда... бывший подпрапорщик Дормидонт Сукманский за то, что состоял в партии коммунистов, организовывал и вооружал большевистские отряды, ...приговорён к смертной казни с лишением всех прав и имущества. Приговор утверждён и приведён мною в исполнение».

Как вспоминает Александра Дормидонтовна, в их доме деникинцы делали обыски несколько раз уже после расстрела хозяина. Искали оружие, а забирали мебель, одежду, обувь, почти полностью очистили квартиру. Это было наглое насилие, грабёж под гром пушек Красной Армии, которая наступала с запада.

Так оно и было. Не ошибается Александра Дормидонтовна. Освобождение пришло именно оттуда — со стороны Котов. Ворвалось 5 ноября в военный городок, где жила семья Сукманских, и освободило их наступающие бойцы.

А уже 6 ноября в доме стоял гроб. На предложение комдива Дубового похоронить старого богунца вместе с павшими бойцами в братской могиле на Валу, мать и жена ответили отказом: «Нет, мы сами похороним его». — «Воля ваша, — ответил комдив. — Но почётный караул мы дадим. Мы отдадим ему последнюю красноармейскую честь».

И похоронили Дормидонта 7 ноября. Грянул над гробом залп-салют, легли на могилу последние осенние цветы. Это было на так называемом Полковом кладбище. Теперь там улица и дома. Но верба, которую посадили сыновья в головах, разрослась. Теперь она — тень и покой для всего двора.

Перед Днём Победы приходят сюда внуки и правнуки Дормидонта, и уже совсем старенькая его дочь — и свидетель, и напоминание всем нам.

Но как же так получилось, что забыли, забросили память о богунце Сукманском? Этот упрёк — не к жильцам домов № 17 и 17-а, хотя у них была возможность познакомиться с Александрой Дормидонтовной и отдать честь герою. Этот упрёк — к руководителям Деснянского райсовета, Черниговского горсовета, к Совету народных депутатов. Ведь Дормидонт Сукманский боролся за счастье народа и отдал свою жизнь за народ.

Передаю закономерные вопросы добросердечных и любознательных читателей и сообщаю адрес Александры Дормидонтовны: улица Щорса, дом 20, квартира 12, телефон 4-54-62.

Расскажу коротко о судьбе потомков Дормидонта. Николай и Иван, как и отец, стали коммунистами, офицерами. Защищали Отечество от фашистских захватчиков. Дослужились до высоких чинов. У Ивана, подполковника, в частности, было четыре ордена — Красного Знамени, Отечественной войны I степени и два — Красной Звезды. Обоих братьев свели преждевременно с земли фронтовые раны.

Из дочерей замуж вышла только Шура (Александра). Как и её муж, стала мелиоратором. У неё два сына и две дочери. О её муже Александре Васильевиче Суворове писали газеты и журналы, есть и книги. Беспартийный инженер-мелиоратор, он добровольно ушёл в партизанский отряд. В 1942 году, тяжёлом для Отчизны, стал коммунистом. Четыре ордена украшали его грудь и значок заслуженного мелиоратора УССР.

Из правнучек Дормидонта Григорьевича назовём Таню, отличницу Харьковского университета. У неё две родные речи, две родины — СССР и ГДР, потому что мама у неё, Людмила Александровна, — русская, а папа, Кристоф Фикель, — немец. Врач, коммунист. Школу закончила в Плауене, а теперь учится на Украине.

Подрастает и Марина — Марина Калиновская, отличница 19-й средней школы. Иван и Нина Пархоменко — в Липецке. По всей стране, по всей земле — потомки Сукманского. Им тоже светит его звезда. Они тоже крепко держат Ленинское знамя.

Лесь МАЗУР

---

Светлая память герою!
Его имя — наша гордость и наша боль.
Слава безсмертна!