Ранее неизвестные диалоги В. Чапаева и П. Пустоты

В бане было жарко, пахло распаренным берёзовым листом и дегтярным мылом. Сквозь густой белый пар с трудом угадывался силуэт Василия Ивановича, который размашисто орудовал веником. Петька сидел на нижней полке, обхватив колени, и мрачно смотрел на капли конденсата, срывающиеся со потолка.

— Василий Иванович, — подал голос Петька, — а вот тоскливо мне. Накатит иногда по ночам... Кажется, останусь один во всей Вселенной. Вокруг ни души, только эта ваша Внутренняя Монголия — ледяная, немая пустота. И жутко так, Василий Иванович, аж дышать нечем.

Чапаев остановился, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и плеснул ковш кваса на раскалённые камни. Каменка оглушительно зашипела, обдав баню новой волной ароматного жара.

— Дуралей ты, Петька, — добродушно хмыкнул командир, садясь рядом. — Монголия — она для философов да созерцателей, которым эго девать некуда. А когда нормальному человеку от одиночества выть охота и тишина в ушах звенит, у него внутри совсем другой геополитический аппарат срабатывает.

— Это какой же? — Петька уставился на Чапаева через клубы пара.

— Внутренняя Молдавия, Петька!

Петька даже моргнул от неожиданности.
— Какая Молдавия, Василий Иванович? При чём тут она?

— А при том. Это, брат, величайшая оборонительная доктрина человеческого разума против экзистенциального страха. Вот представь: боится человек одиночества. Панически. И стоит ему остаться одному в пустой комнате, как его психика, спасая саму себя, врубает экстраверсию на полную катушку. Понимаешь?

— Не совсем, Василий Иванович... — честно признался Петька.

— Объясняю на пальцах. Ты открываешь дверь в собственную душу, ожидая увидеть там тёмную бездну и ледяной вакуум. А вместо этого оттуда вываливается толпа, тебя подхватывают под руки, суют в ладонь гранёный стакан с молодым вином и орут: «Горько!».

Чапаев азартно зажестикулировал веником:
— Там внутри у тебя, Петька, ни секунды тишины! Только-только мрачная мысль заведётся в духе «А зачем я живу?», как её тут же хором перекрикивают. Из левого полушария дядя Ваня с аккордеоном выходит, из правого — тётя Рая с подносом мамелыги и горячей брынзы. И тридцать два незнакомых кузена уже танцуют хору прямо на обломках твоих депрессивных мыслей. Это тотальный, мегаэкстравертный карнавал подсознания!

Петька шмыгнул носом, обдумывая услышанное.
— То есть, это вроде как психологический шум, Василий Иванович? Чтобы самого себя не услышать?

— Именно! Психика строит вокруг тебя поющий, орущий, смеющийся улей. В такой толпе ты просто физически не можешь остаться один — тебя не отпустят. Твой внутренний бродяга не медитирует на звёзды, он сидит за огромным столом, где все орут, обнимаются и звенят бокалами. Полное растворение личности не в «ничто», а во «всём и сразу».

— Василий Иванович... — Петька замялся, подгребая пальцами ног опавшие листья от веника. — А созидать-то в этой Молдавии можно? Ну, стихи там писать, тактику боя придумывать? Или это просто бегство?

Чапаев строго посмотрел на ординарца и снова потянулся к ковшу.
— Для созидания, Петька, нужен письменный стол и тишина. А во Внутренней Молдавии люди не сочиняют. Там они спасаются. Держатся за рукава воображаемых гостей, чтобы не рухнуть в темноту. И пока лоза в этой внутренней автономии растёт, а аккордеон играет — человек жив.

Чапаев с грохотом опустил ковш и скомандовал:
— А ну, ложись на полок, Петька! Сейчас я из тебя всю твою монгольскую тоску веником-то повыбью. А то развёл тут тишину...