Десять кукол Асмодея, глава первая

Глава первая

Друзья! Не удержавшись, снова взялся я за перо, и вот по какой причине. Мне кажется, что мой образ в сочинениях некого Николая Херсонского очень уж сильно приукрашен и выглядит как-то чересчур вычурно, и потому мне захотелось написать эту правдивую историю от первого лица, без всякого там литературного макияжа, а так, как оно происходило на самом деле. А то ведь в предыдущих сочинениях я получался какой-то слишком уж положительный, хоть бери, да икону с меня пиши – очень уж светлый и беспорочный я выходил, без сучка и задоринки, словно дедушка Ленин в юные годы, каким его рисовали нам в мои школьные годы. Но ведь это же не так, друзья мои, далеко не так. Я, знаете ли, тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. А между тем у некоторых моих читателей создалось впечатление, будто бы я в свой жизни не пил ничего крепче клюквенного сока и вообще веду едва ли монашеский образ жизни, а это будет уже явное преувеличение. Понятно, я не охотник до спиртного и уж тем более до курения табака и прочей дряни, и стараюсь, по мере сил, вести здоровый образ жизни, но ведь я вовсе не святой – если вы понимаете, о чём я. Могу и на гитаре побренчать, и анекдотец рассказать, и опрокинуть рюмочку-другую в подходящей компании. Как пелось в одной песенке из моей канувшей в лету юности: «Все мы люди, все мы человеки…»

Так вот, друзья мои, к чему это я делаю такие широкие круги? А вот к чему. Одним мой старинный приятель, Валера Янсон, решился приобщиться к когорте женатиков. Решение это, конечно же, было принято им смелое, даже можно сказать, революционное – не всякий ведь решится на такой отчаянный шаг в его-то молодые годы.

Но Валера решился. И причина на то у него была довольно веская.

Звали эту причину Наташей Журавлёвой и, если бы вам хотя бы одним глазком удалось взглянуть на нее, вам сразу бы стало ясно, отчего Валера, выражаясь на новоязе, так на неё «запал».

Это, скажу я вам без всяких прикрас, была очень красивая брюнетка с умопомрачительной фигурой, умными карими глазами, нежными щеками, прямым носом и выразительными губами. Подбородок у неё был немножечко тяжеловатый и капельку выпяченный, что придавало ей некий шарм и свидетельствовало о целеустремленности её характера и недюжинной силе воли, и как мне думается, если бы только Наташа подалась в актрисы, то затмила бы своею чисто русской красой многих известных красавиц кинематографа. И при всём том она была отнюдь не надменна, как большинство записных красоток, но отличалась легким покладистым нравом и пребывала в той поре душевного томления и белоснежного цветения любви и чистых романтических грёз, которые бывают у нас лишь в пору нашей юности и более уже не повторяются никогда.

Впрочем, о Наташе Журавлёвой сказано довольно.

Что же касаемо до Валеры Янсона, то, доложу я вам, он тоже был парень не промах, далеко не промах. Это был статный, спортивного телосложения кареглазый шатен с копною кудрявых волос, живописно обрамлявших его мужественное лицо. Был он очень ловок, подвижен, где-то под метр восемьдесят ростом, если даже и не выше, и, возможно, по этой-то причине и являлся одним из ключевых игроков в студенческой волейбольной команде. Сверх того, он обладал сочным баритоном и недурно бренчал на гитаре, так что многие девушки были от него без ума. В кругу же друзей Янсон был известен под кличкой Аргонавт.

Так вот, я дружил с Аргонавтом ещё со школьный скамьи, мы вместе с ним гоняли футбольный мяч на дворовых площадках, делали вылазки на рыбалку, пели дворовые песенки под аккомпанемент семиструнной гитары, а, повзрослев, стали делать набеги на танцплощадки. Несколько раз мне довелось побывать с ним в довольно-таки недетских переделках, и я по опыту знал, что Валера Янсон – это именно тот человек, который, в случае чего, не подведет.

Так что, как вы и сами понимаете, я был приглашён им на свадьбу. И причём удостоился при этом высокого звания «боярина» жениха, а моя супруга сподобилась чести стать «дружкой» невесты.

Такое высокое доверие необходимо было оправдывать, и я старался вовсю. И, как по мне, не подкачал, хотя, если положить руку на сердце, роль шафера меня отнюдь не вдохновляла. Я бы предпочёл отсидеться где-нибудь в уголке, как говорится, под шум прибоя, а произносить все эти спичи, тосты, горланить «горько», бросать просо и конфетти, и все прочее из той же оперы предоставил бы кому-нибудь другому.

Но как говорится, назвался груздем, полезай в кузовок…

Честно говоря, меня не особо тянет описывать всю эту свадьбу, ибо, во-первых, я не большой охотник до подобных, если так позволительно выразиться, «мероприятий» и, во-вторых, почти все они, с небольшими вариациями, смахивают одна на другую.

Перво-наперво – это, конечно же, неизбежная процедура в городском загсе: обмен кольцами жениха и невесты, росписи в журнале регистрации вступающих брак и их свидетелей, напутственные слова свадебного прокуратора и торжественное провозглашение жениха и невесты мужем и женой. Затем – таинство венчания в церкви –это уже по желанию, и… увы! наши молодята этот этап по легкомыслию своему пропустили. А напрасно! Обвенчайся они тогда в церкви и, как знать, возможно, всемогущий Господь и избавил бы их от той страшной напасти, которая навалилась на них вскоре после их свадьбы. Наконец, самая свадьба, которая может принимать самые причудливые формы в зависимости от предпочтений молодоженов и величины их кошелька. В нашем же случае это было самое заурядное застолье, из числа тех, что могут позволить себе люди среднего достатка из обычных трудовых семей.

Итак, опишем, хотя бы несколькими беглыми штрихами, эту свадьбу.

Во главе пиршественного стола восседали жених и невеста. Она – в белоснежном платье и фате, словно нежная лилия, а он – в строгом тёмном костюме и при галстуке. Ибо, как утверждают некоторые острословы, для невесты свадьба – это праздник, а для жениха – траур. Мы с Машей заняли позиции по бокам от молодой четы – как два слона на шахматной доске возле короля и королевы. Перед нами, словно взлетная полоса, стоял длинный ряд придвинутых друг к другу столов, накрытых скатертями и уставленный всевозможными блюдами и напитками, за которым восседали родственники молодых и гости. Сие действо происходило осенью, в довольно просторном дворе частного дома, под натянутым тентом с подвешенными на струнах электрическими лампочками.

Пиршество мало по малу набирало обороты, и по мере того, как достопочтенное сообщество поглощало спиртные напитки, действие Бахуса стало проявляться в нём все сильней. Некий тощий тип с орлиным носом и заплетающимся языком произносил цветастый тост с пожеланиями любви и счастья молодым, пара-тройка грудастых дам бальзаковского возраста затянули «Червону руту», два мужика, со слезами счастья на пылающих маковых щеках, лезли друг к другу целоваться.

Где-то часам к девяти в дело вступили музыканты, и уже немолодой певец в длиннополом малиновом пиджаке запел надтреснутым козлиным тенорком: «тополиный пух, жара, июль…»

Начались танцы.

В общем, ничего примечательного не происходило, то была самая заурядная свадьба из числа тех, какие вам, как я полагаю, доводилось видеть уже не единожды. Однако же было в этой привычной для стороннего наблюдателя картине и нечто как бы выпадающее из общего строя. Некая нотка, звучавшая диссонансом.

Некая девушка, одетая весьма скромно, казалось, пребывала не на шумной свадьбе, а на чьих-то похоронах. Красавицей её назвать я бы не решился: вообразите себе жесткое лицо с рыбьими, навыкате глазами под редкими полосками выщипанных бровей, толстыми пухлыми губами, широким приплюснутым носом, и жиденькими тёмными волосами, смахивающими на завитки пружин. Было в чертах её лица что-то отталкивающее, неприятное – нечто такое, что присуще лишь людям меркантильным, жестоким и мстительным. Она сидела за столом в числе прочих гостей, угрюмо глядя себе в подол и не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Уголки её губ были скорбно опущены, как на маске мима, а в тяжеловесных чертах лица застыло выражение какой-то угрюмой злобы и вселенского недовольства жизнью. Гостья эта была крайне напряжена и казалось, что она держится на этом празднике жизни из последних сил. Примечательно, что никто не пытался вступить с ней в разговор, и она тоже хранила гробовое молчание.

Внезапно шум свадебного застолья прорезал чей-то зычный возглас «Горько!» Молодые поднялись со своих мест, жених привлек к себе невесту и их губы соединились в поцелуе. Угрюмая гостья подняла на них свой взор, и столько в нём было бешенной ярости, ненависти и мертвящей пустоты… Она побледнела, как мел, схватилась рукой за сердце, обмякла и начала заваливаться набок. К счастью, сидевший рядом с ней мужчина вовремя заметил это, подхватил её и не дал ей упасть. Как по команде, возле девушки засуетились сердобольные дамы. Кто-то брызгал ей в лицо водой, кто-то помахивал у её щек ладонью. Но вот ей дали понюхать нашатыря, и девушка открыла глаза. Ей протянули стакан с водой, и она сделала несколько глотков. Во время всей этой движухи я стоял неподалёку от жениха и слышал, как он сказал своей молодой супруге, которая вознамерилась было принять участие в общей суете вокруг девицы, чтобы она оставалась на месте, а сам подошёл ко мне и негромко сказал:

– Конфета, у меня к тебе просьба. Возьми такси и отвези Нинель домой.

– Нинель? – переспросил я.

– Ну, да, – он кивнул на девушку. – Вот ту биксу.

– И куда же её отвести?

Валентин дал мне её адрес. Я выудил из кармана смартфон и вызвал такси. Когда оно приехало, я подошёл к девушке и, стараясь казаться любезным, как можно мягче произнёс:

– Вам нехорошо? Давайте я отвезу вас домой.

Она промолчала.

Я взял её за локоть и стал приподнимать со стула. Нинель не противилась. Она позволила мне вывести себя со двора и усадить на заднее сиденье такси. Я уселся на пассажирское место возле шофера и назвал ему адрес. Машина тронулась с места. Через некоторое время мы выехали на улицу Качельную, потом на улицу Ольховую, что у Еврейского кладбища, обогнули погост по Запорожской и, наконец, завернули на Гражданскую. Остановились на первом же квартале, выходившем прямёхонько на обитель мертвецов. Вся эта поездка заняла у нас не более пятнадцати минут, и за все это время моя попутчица не проронила ни звука. Я выбрался из машины, открыл заднюю дверцу и протянул руку даме. Та выползла из неё, и мы направились к её жилищу. Было уже, наверное, где-то около одиннадцати часов вечера. Я хотел было нажать на кнопку электрического звонка у ворот дома, однако Нинель вынула ключ из своей сумочки, отворила им калитку, повернулась ко мне и произнесла каким-то замогильным голосом:

– Спасибо. Дальше я сама.

Она скрылась во дворе, и я услышал, как за ней щелкнул замок закрывшейся калитки. Пожав плечами, я вернулся к такси, и мы вернулись обратно на свадьбу.

На этом неприятный казус с Нинель, как казалось мне тогда, был исчерпан.

А на третий день после этого случая, когда я сидел у себя дома за ноутбуком, раскидывая карточный пасьянс, мне позвонил Аргонавт. Голос у него был отнюдь не веселый.

– Конфета, – произнёс он без лишних предисловий. – Давай, двигай ко мне. Срочно!

По его тону я понял, что произошло что-то очень нехорошее. Ведь он даже не поприветствовал меня, как обычно, и не поинтересовался, могу ли я к нему приехать. Это было на него непохоже.

– А что случилось?

– Приезжай, – отрубил он. – Это не телефонный разговор.

Аргонавт отключился.

Что же могло произойти с моим другом? Должно быть, что-то не слишком веселое, коли он предпочёл мою компанию обществу молодой жены в свой медовый месяц.

Я сообщил Маше, что звонил Янсон и просил приехать к нему, а зачем – не знаю. Маша лишь вздохнула и этим ограничилась. Через четверть часа я был уже у Аргонавта.

Проживал Валентин в одноэтажном доме у своих родителей, во дворе которого недавно играли свадьбу. Две его старшие сестры уже повыходили замуж и проживали отдельно, он же бросил якорь в родных пенатах. Впрочем, его родители накануне женитьбы сына раздели дом на две части и прорубили на половину молодых отдельный вход, так что жили они хотя и в одном дворе, но раздельно.

Итак, я постучал в калитку, вышел Янсон, мы обменялись рукопожатием, и он провел меня в дом. Вид у него был подавленный.

– Что случилось, Валя? – спросил я.

Он не ответил, лишь исподлобья взглянул на меня тоскливыми глазами, и мне стало как-то не по себе.

– А где Наташа? – спросил я. – С ней всё в порядке?

– Тсс… – он поднес к губам указательный палец.

– Да в чём дело, Валя? – понизив голос, произнёс я. – Ты можешь объяснить мне толком?

– Беда, Конфета, – сказал он. – Большая беда.

– Какая беда?

– Сейчас увидишь. Но только постарайся держать себя в руках – это зрелище не для слабонервных. Договорились?

– Да объясни же мне, наконец, что у тебя произошло?

– Увидишь. Сейчас сам всё увидишь. Но только, прошу тебя, Витёк, об этом никому ни гу-гу.

Аргонавт сделал мне знак следовать за собой и двинулся к спальне. Осторожно приотворил дверь, заглянул в комнату. Затем бочком протиснулся в неё, через минуту выглянул в приоткрытую дверь и махнул мне ладонью, приглашая войти.

Я вошёл.

То, что я увидел там, так поразило меня, что я, несмотря на предостережение Аргонавта, не сумел скрыть своего изумления и ужаса.

Спальня у Аргонавта была довольно уютная, с бежевыми обоями на стенах и тюлевыми занавесками на окнах. Был ясный день, и лучи теплого осеннего света вливались в комнату сквозь легкую тюлевую ткань, освещая фигуру Наташи.

Она сидела на кровати, в длинном халате, и на её лице и кистях рук проступали пятна, похожие на чешую змеиной кожи.

Увидев меня, Наташа всплеснула руками и стыдливо закрыла ими лицо. Стараясь не терять самообладания, я приподнял ладонь и приветливо произнёс:

– Привет, Наташа!

Она хотела что-то ответить мне, но из её груди вырвалось лишь какое-то шипение.

Аргонавт приблизился к жене, присел с ней рядом на кровать, обнял её за плечи и с глубокой нежностью произнёс:

– Ничего, Наталка, прорвёмся, я тебе обещаю. А Конфету я позвал, потому что он мой самый лучший друг ещё со школьной скамьи, и я думаю, то он сумеет нам помочь.

Она всхлипнула, её плечи мелко затряслись.

– Ну, ну, – сказал Аргонавт. – Привлекая к себе супругу. Не переживай ты так. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Верно я говорю, Витёк?

– Конечно, – с готовностью подхватил я нарочито бодрым тоном. – Все это поправимо, и мы обязательно найдем какой-нибудь выход, на этом жизнь ещё не оканчивается. Бывали случае и потяжелее, и ничего, люди выкарабкивались. Главное, это не паниковать.

– Слыхала, что Витёк говорит? – сказал Аргонавт. – Не надо отчаиваться.

Он погладил её по спине.

– Доверься нам, малыш.

Она всхлипнула, кивнула головой. Потом попросила его знаком о чем-то, указывая пальцем на тумбочку. На ней лежали ученическая тетрадь и карандаш. Аргонавт поднялся, взял с тумбочки письменные принадлежности и протянул их жене. Наташа раскрыла тетрадь, положила её на колени и стала писать что-то прыгающим в её пальцах карандашом. Слезы капали с её глаз на тетрадку и губы у неё дрожали. Окончив писать, она протянула тетрадь Аргонавту, и в её взгляде было столько скорби, мольбы и надежды, что сердце моё содрогнулось.

Аргонавт взял тетрадь, прочел запись и укоризненно произнёс:

– Ну, и как ты могла подумать такое, Наталка. Да ты же у меня самая лучшая, самая красивая на всём белом свете, и мы не расстанемся с тобой никогда. Все будет хорошо, вот увидишь. А это все временное, это пойдёт. Ты веришь мне?

Она кивнула.

– Ну, вот и отлично. И выкинь все эти мысли из головы. Я никогда не оставлю тебя. Никогда!

Он свернул тетрадь в трубочку, как бы закрывая этим тему, и сказал ей.

– Сейчас мы с Конфетой пойдём покумекаем, что да как, а потом я вернусь к тебе. Верно я говорю, Витёк?

– Верно, – сказал я.

Аргонавт нежно погладил супругу по спине, и мы удалились из спальни.

– Что она написала? – спросил я, как только дверь за нами затворилась и мы перешли в другую комнату

Он протянул мне тетрадь, я взял её, развернул и прочёл слова, написанные корявыми прыгающими буквами: «Валя, не бросай меня. Без тебя я умру.»

Я нахмурился:

– Как всё это случилось?

– Не знаю, Витёк. Не знаю… Чертовщина какая-то, не иначе.

– И всё же?

Он потупил очи, покраснел:

– Ну… не мне же тебе объяснять, Витёк, что такое первая брачная ночь. Мы были с ней на седьмом небе от счастья, как ты и сам понимаешь. А потом утомились и уснули. А наутро я просыпаюсь, глядь: а её лицо и тело в змеиных пятнах.

– И она потеряла дар речи?

– Да… только шипит, силясь что-то произнести, а сказать ничего не может.

– И как ты всё это объясняешь?

– Это всё та сука, – злобно произнёс Аргонавт.

– Какая сука?

– Нинель, какая же ещё?

– А кто она такая вообще? И какое имеет к тебе отношение?

– Да уж имеет… – ухмыльнулся он.

– Ну? – подстегнул я. – Давай, выкладывай.

– А что тут выкладывать… Были у нас в клубе моряков танцы, естественно, я двинулся туда, но всё это происходило ещё до того, как я повстречал Наташу.  А там – эта лярва, будь она трижды неладна.

– И что дальше?

– Ну, стала она липнуть ко мне, как банный лист до мокрой задницы. Только дамский танец объявят – она ко мне на всех парусах летит. В общем, сплясал я с ней тогда пару-тройку раз, а потом, на свою дурную голову, провёл до хаты. Так она в меня вцепилась, как клещ. Вот как на духу тебе говорю, Конфета, ничего между нами не было, абсолютно ничего… так, прогулялся с ней пару раз по Бродвею, сводил как-то в киношку, и на этом всё.

– А потом?

– А потом я её отшил.

– Почему?

Он оседлал один из стульев, сложил на его спинке крепкие кулаки и хмуро проронил:

– Ну ты же сам её видел…

– Так на кой ляд ты вообще тогда с ней встречался?

– Понятия не имею. Вот как будто наваждение на меня какое-то нашло, ходил как в тумане. И не хочу к ней идти – а всё равно прусь. Понимаешь? Точно не по своей воле иду к ней, а какой-то чёрт меня на поводке тянет.

– И что дальше?

– А дальше, Витёк, я повстречал Наташу, и мы начали встречаться, а Нинель всё это время кружила вокруг меня, подстерегала на каждом углу. Это стало действовать мне на нервы. Я ведь никаких клятв ей на крови не давал, так с кого же рожна она возомнила себя моей невестой? В общем, решил я расставить все точки над ю и покончить со всей этой бодягой раз и навсегда.

– И как? Расставил?

– Да уж… расставил… На свою седую голову… Встретил её как-то раз и говорю ей: «Нинель, ты славная девушка, но я люблю другую. Так что давай разойдемся, как в море корабли».

– А она?

– Ударилась в истерику. Да ты же сам видел, какой спектакль она устроила у меня на свадьбе? Подобную же сцену она закатила и тогда. Побледнела, схватилась за сердце и принялась угрожать мне, что, дескать, утопится, либо повесится, если только я оставлю её.

Не удержавшись, я прошелся туда-сюда по комнате и колко прокомментировал:

– Да… Круто, однако. И это ещё не жена! Одного не понимаю: какого лешего ты вообще пригласил её на свадьбу?

Аргонавт округлил глаза, и лицо его вытянулось от изумления.

– Кто – я? – он приставил кончики пальцев к груди. – Пригласил? Окстись, Конфета. Никто её не приглашал, она сама припёрлась, без всякого приглашения. Не мог же я выгнать её на виду у всех гостей.

– Ладно… И что происходило дальше?

– А дальше она стала следить за мню, как Штирлиц в семнадцати мгновениях весны. Разнюхала по каким-то своим тайным каналам о моей свадьбе, подловила меня на углу Ленина и Рабочей, и поперла в атаку: кулаками машет, клянёт, на чем свет стоит. Каких только проклятий она не изрыгнула на меня и на Наташу!

– А ты?

– А что я? Посмеялся, да и пошёл своей дорогой. Тогда я не придал этому значения.

– А сейчас? Полагаешь, это всё из-за неё?

– Уверен в этом.

– К врачам, естественно, ты обращаться не стал?

– А смысл? Если бы это была болезнь – тогда другое дело... А так… это порча, Витек. Порча!  Зуб даю!

– Кто ещё об этом знает?

– Только ты и поп.

– Какой поп?

– Из Привозной церкви. Пошёл я вчера в церковь, пригласил батюшку, это же ведь как раз по его части… Ну, пришел он, покропил дом святой водой, кадилом помахал, какие-то молитвы прочитал... и ушёл. А толку от этого – пшик.

Я не удержался от упрёка:

– Венчаться надо было! Венчаться! Разве я тебе этого не говорил?

Он опустил голову, и мне стало стыдно за свои слова.

– Ладно… Извини, старина… А батяня и мать? Они знают об этом?

– Нет… Пока что ещё нет… Они зависли на даче, и вернуться, наверное, не раньше, чем через дня три-четыре.

– Ладно. Давай кумекать, как нам вырулить из этой ситуации. 

Кумекание заняло около часа.

Мы строили различные гипотезы, выдвигали разные идеи и в итоге пришли к такому выводу. Поскольку корень всех бед таился в Нинель, за ней следовало установить наблюдение и собрать об этой фигурантке как можно больше информации, хотя это могло нам ничего и не дать. Однако же нужно было с чего-то начинать, а никакой другой зацепки у нас все равно не было. Мы договорились, что Аргонавт станет присматривать за ведьмой днём, стараясь не попадаться ей на глаза, а я – в ночное время. Маша будет оставаться с его супругой в светлое время суток, когда Валентин будет отсутствовать дома и, таким образом, ночи он сможет посвящать жене. Я же всё равно был занят днём на работе, и потому мне выпадали ночи. Конечно, я мог попросить у своего начальства отпуск за свой счет и, возможно, так и поступлю в дальнейшем, но пока с этим можно было повременить.

Распределив роли, мы взялись за дело.

Перво-наперво я посвятил во всю эту историю Машу и попросил её приглядывать за Наташей в те часы, когда Аргонавт будет отсутствовать дома. Оставшуюся часть дня я потратил на сбор информации о Нинель из разных источников – по своим служебным каналам и из соцсетей в интернете. Вечером принял вахту от Аргонавта у дома Нинель и околачивался около него до утра. На следующий день эта песня повторилась, всё с тем же нулевым результатом. Нинель ходила на работу, возвращалась домой, ни с кем подозрительным в контакт не вступала.  И всё-таки, за это время нам удалось кое-что о ней накопать.

Так вот, Нинель Эдуардовна Бернштейн, 22 лет от роду, была на год старше Валентина, который, замечу, кстати, пошёл по стопам своего дяди, капитана дальнего плавания и, оправдывая своё прозвище «Аргонавт», окончил Морскую академию, получил диплом моряка, и сейчас готовился уйти в своё первое плавание.

Замечу также ещё, что Нинель происходила из самой что ни на есть кошерной иудейской семьи. Её отец, Эдуард Соломонович Бернштейн женился на Софье Давидовне Шекельман, прожил с ней – а точнее будет сказать, выжил с ней почти целый год, после чего бежал от неё без оглядки, оставив ей свой дом, свою дочь и все что было нажито им за это время непосильным трудом.

Итак, Соломон Эдуардович бежал от своей жены за тридевять земель в тридесятое царство-государство, а ведь Софье Давидовне надобно было за что-то жить, поднимать на ноги свою дочурку. Не за те же крохи, которые капали ей из кармана её «бывшего» в виде элементов! И что же было делать несчастной женщине? Идти работать! Такое ей и в голову даже прийти не могло! Да и куда? Кем? Образования у неё не было, профессии тоже. Вот и осталась она куковать у разбитого корыта с дочерью на руках.

Выручало только лишь гаданье по картам Таро.

Поначалу, впрочем, дело шло со скрипом, и она сидела, что называется, на бобах, но постепенно её клиентура увеличивалась, слухи о её магическом искусстве ширились; она выделила одну из комнат в своём доме под оккультный кабинет, придала ей соответствующий мистический антураж, начала делать заговоры, привороты, отвороты и всю прочую лабуду из арсенала ведьм и экстрасенсов, и постепенно её предприятие встало на прочные коммерческие рельсы – одним словом, жить стало лучше, жить стало веселей.

Этот стиль жизни, и эту удушливую атмосферу магии и колдовства Нинель впитала в себя с молоком матери. Связь с тёмными потусторонними силами затягивала её, манила к себе её сердце какой-то мертвящей жутью (мертвящей, но вместе с тем и сладострастной, замечу в скобках) увлекала на днища зловонных колодцев, в которых рыскали фантомные фантасмагорические чудища и терзали её душу и плоть, и грубо овладевали ею в её мутных полуобморочных грёзах и снах. И эти ужасные демоны насиловали её всё бесцеремоннее и всё наглее, и она чувствовала, что уже и сама не только не могла, но даже и не желала прерывать своих сношений с ними.

Наконец явилось полное осознание себя послушливой рабой сатаны.

Пожалуй, не проходило и дня, чтобы Софья Давидовна не повествовала своей дочери о том, каким негодяем был её отец, как подло он бросил её с нею на руках, как она страдала и мучалась, и билась в нужде, словно рыба об лед, в то время как ЭТОТ её СТРЕКОЗЁЛ резвился со своими шлюхами где-то на стороне.

И Софья Давидовна научала свою дочь азам житейской премудрости, вычитанной ею не в каких-то там пустых глупых книжках, не в каких-то там сентиментальных романах, но почерпнутых ею из самих недр своего личного горького опыта жизни.

И самая наиглавнейшая заповедь девушки в этом мире, инструктировала её тёртая в жизненных жерновах мамаша – так это найти себе какого-нибудь богатенького Буратино, выскочить за него замуж, присосаться к нему и, прикрыв таким образом свои тылы, (замечу кстати, что на тылы Нинель навряд ли нашёлся бы охотник покуситься) и прикрыв свои тылы, продолжу я, жить-поживать в своё полное удовольствие, меняя любовников или, если есть к тому охота, то и любовниц.

Такие-то вот идеи бродили в голове у Нинель.

И когда она впервые увидела в клубе моряков Аргонавта, сердце её ёкнуло, и она тут же влюбилась в него (и, причем, без всяких даже меркантильных соображений!) А то, что этот парень оказался к тому же ещё и моряком – это шло для неё уже особым бонусом. Ибо моряки зарабатывали неплохо, привозили из-за бугра разные шмотки и по полгода болтались в море, а в их отсутствие…

Одним словом, Нинель посчитала бы себя полнейшей дурой, если бы только позволила себе упустить такого парня, и дело, как как казалось ей, уже было почти что на мази. И тут – такой облом!

Представьте же себе, друзья мои, всю ту злобу, ярость и отчаяние, и всю ту дикую ревность, и не знаю, что там ещё чёрт намешал в её уязвленное гордыней сердце, когда она окончательно убедилась в том, что Аргонавт сорвался с крючка!

Надеюсь, теперь вы понимаете, с какой фифочкой нам приходилось иметь дело?

Уже, считай, без малого трое суток мы следили за Нинель, попеременно сменяя друг друга.

Каждое утро эта кикимора выходила из своего дома и отправлялась на угол Качельной и Краснознамённой в винно-водочный магазинчик «Бахус», где она подвизалась в качестве продавщицы. Бахус этот располагался в мрачном полуподвале облупленного двухэтажного здания, и в нём висела почти осязаемая аура чего-то тяжелого, я бы даже сказал, демонического. Основной контингент клиентов Бахуса состоял из выпивох, находившихся на различных ступенях своей духовной и физической деградации, и их контакты с Нинель нам ничего не давали.

К семи часам вечера Нинель запирала магазин на засов, навешивала на него амбарный замок и уходила домой, а выходила из дому уже в начале девятого утра следующего дня. К девяти она снова была в Бахусе. Таким образом, Нинель работала с девяти ноль-ноль до семи вечера на протяжении недели, после чего передавала трудовую вахту своей сменщице. Днём дом Нинель выпадал из поля нашего зрения, поскольку в это время суток мы за ним не следили, но затем я брал его под свое наблюдение. И вскоре выяснилась такая закономерность: вечерами к дому ведьм приходили какие-то посетители, преимущественно женского пола – как молодые, так и не очень. Обычно они проводили в доме гадалки минут тридцать-сорок. Скорее всего, это была клиентура, приходившая со своими бедами на магические сеансы к Софье Давидовне.

Но что из всего этого мы могли извлечь?

Ровным счётом ничего.

Продолжение Глава вторая  http://proza.ru/2026/07/04/602