Franz Kafka, In der Strafkolonie

Franz Kafka, In der Strafkolonie
или символика абсурда

Нижеследующие впечатления связаны с рассказом Кафки "В исправительной колонии". Однако они не ограничиваются задаваемым этим рассказом вектором восприятия мира и человека в мире. Поэтому объявим, что Франц Кафка не несет ответственности за те выводы, которые, возможно, будут нами сделаны, в особенности же за интерпретацию описанного им.

Сразу же хочется обратить внимание на перевод "der Strafkolonie" как "исправительная колония". Перевод очень хороший, можно сказать добрый, не выставляющий на первое место наказание (die Strafe), а тяготеющий к понятию korrektiv - исправительный, исправляющий. Вот и в английском языке существует ведь выражение correctional facility, так же как и русское "исправительное заведение" весьма, впрочем, напоминающие некий эвфемизм.

Кафка же обошелся без эвфемизма - назвал вещи своими именами, что особенно важно для того, кто за описанием происходящего в рассказе готов увидеть и видит  гораздо большее - весь абсурд происходящего с человеком и человечеством в этом мире.

Да, Кафку часто называют писателем абсурда. Кажется, точнее будет сказать, что он писатель реальности абсурда - настолько ярко-эмоционально выражена у него та реальность бытия, с которой его героям приходится иметь дело. И наскольно он сам на себе испытывает всю неразрешимость стоящей перед людьми нравственной и умственной дилеммы. Ведь абсурд реален. И есть лишь две возможности как-то обходиться с ним - делать вид, что он случаен, почти иллюзорен, что с ним можно мириться, и другая - честное признание  присутствия в нашем мире этой довлеющей силы, делающей своими заложниками всех на земле живущих. Первая - если мы лишь на словах сопереживаем страдающим, а истинное стремление наше далеко от их страданий отстоит (подобно известным словам Христа); вторая же - по видимости неисполнимая для абсолютного из нас большинства - полное отстранение от царящего в мире зла, что одновременно означает и отстранение от самого мира.

Но здесь важно и иное - в рассказе явственно различимы символы, отсылающие нас к книге, вот уже несколько тысяч лет показывающей истинный (как сказано в самой этой книге) способ поведения человека в мире. И можно сказать, что присутствующий в повествовании символизм призван к тому, чтобы заставить читателя всерьез воспринять трагедию человеческой жизни, прозревая ее сквозь кажущиеся невероятными символы.

В рассказе Кафки весь мир как бы сужается до размеров острова, на котором находится исправительная колония. Из-за этого обстановка и действия людей при всей их кажущейся реальности по ходу повествования реальность эту  все более и более теряют.

Путешественник, лицо ученое и влиятельное, приглашен присутствовать при казни осужденного человека, осуществляемой с помощью хитроумной машины для убийства, о которой путешественнику подробно и с особым восторгом и воодушевлением рассказывает исполняющий казнь офицер.

На первых порах еще трудно понять, что все это значит - как если бы мы смотрели на вещи сквозь ненаведенную подзорную трубу и видели их расплывчатыми. Действительно, воодушевление, с каким офицер рассказывает о принципе действия аппарата, может создать впечатление чего-то совершенно нормального и даже заслуживающего особого внимания - если уж в человеческом обществе вообще существует такое явление, как смертная казнь.

Итак - аппарат для экзекуции, которая по замыслу его создателей продолжается двенадцать часов без перерыва. Уже в этот момент можно вспомнить о мучительной и долгой казни на кресте давних столетий. Сейчас же путешественник вынужден присутствовать при исполнении приговора, "вынесенного одному солдату за непослушание и оскорбление начальника". Никакого интереса все происходящее, кажется, у путешественника не вызывает. Он вполне дистанцирован от того, что происходит в колонии и его поведение напоминает некое "умывание рук". Таковым, впрочем, оно остается на протяжении всего рассказа.

Путешественник, правда, задает вопрос о приговоре казнимому. Оказывается, что осужденному не дано знать приговор. Как не дано знать человеку вообще, почему он брошен в этот мир скорби и страданий. Зато ему суждено узнать приговор собственным телом - под воздействием особой бороны, снабженной острыми зубьями, наносящими все более и более глубокие порезы на теле казнимого - вплоть до полного уничтожения его плоти. Особенность же здесь та, что зубья аппарата не просто ранят плоть, они при этом выписывают на теле несчастного нарушенную им заповедь.

Однако это не все. В разговоре с офицером путешественник узнает, что осужденный не знает даже того, что он вообще осужден. Таким образом казнимый через кровавую надпись на собственном теле узнает, какую именно заповедь он нарушил и за что его казнят. В данном случае запись должна была гласить: "Чти начальника своего!", что опять-таки недвусмысленно отсылает нас к ветхозаветным временам. А вина, оказывается, была в том, что осужденный солдат-денщик, обязанный спать под дверью своего начальника и вставать каждый час для отдания чести перед этой дверью, на сей раз проспал и, будучи бит за это хлыстом, не покорился, но сопротивлялся, угрожая своему хозяину убийством. "Вот вам и суть дела" - так резюмировал происшедшее офицер.

Чем дальше, тем больше узнает путешественник об этом странном для него мире. Например то, что у казнимого не было возможности сказать хоть слово в свое оправдание. Почему? Да потому, что по словам офицера "виновность всегда несомненна". Так смотреть на все проще и нет растянутого судопроизводства. Вот и с нашим денщиком та же история - вместо многочасового спора о виновности и опровергания одной лжи обвиняемого за другой, человека просто приговаривают к смерти без лишних "формальностей".  Абсурд? Как сказать... О сколь многом напоминает  все это в жизни человеческой. Ведь и в нашей жизни никто не объясняет человеку, почему и для чего он, обладающий способностью чувствовать, познавать, любить, способный к восприятию самого себя, почему ему столь часто приходится проходить свой скорбный путь так, как если бы он был a priori  признан преступником, а боль и страдание жизни были бы наказанием за какие-то неведомые ему грехи. Что ж, в ветхозаветном мифе о грехопадении виновность действительно всегда несомненна.

Но вернемся к череде образов Кафки. С каким особенным благоговением объясняет офицер путешественнику действие аппарата, пишущего своими резцами по телу осужденного. И о том, как в какой-то момент на лице казнимого появляется просветление - ведь он разбирает надпись своими ранами... Как это все далеко, казалось бы, от привычного нам устройства жизни и как близко, когда всматриваешься внимательнее в ее, жизни, "правила игры".

Кульминация рассказа - диалог офицера и путешественника. В ней - апофеоз преданности заведенному в колонии жестокому судопроизводству. Но лишь в самом конце проясняется противоположность мнений и воззрений офицера и путешественника по этому поводу. Путешественник отказывается подержать офицера в его стремлении сохранить в колонии старый - так и хочется сказать - миропорядок, заведенный еще прежним комендантом. Поддержать, выступив всем своим авторитетом ученого-путешественника против всяческих новшеств и изменений судопроизводства перед лицом  нового коменданта и его окружения.

Здесь наступает самое неожиданное и символичное в этом рассказе, превращающее происходящий казалось бы абсурд в некую сверх-реальность. Поняв, что помощи, на которую он так рассчитывал, не будет, услышав от путешественника, что тот является противником данного судебного порядка, офицер произносит фразу "тогда, стало быть, пора". Ответа на вопрос "что пора?" путешественник уже не получает...

Офицер отпускает на волю осужденного и занимает в машине его место, предварительно перенастроив хитроумный механизм на другую надпись: "будь справедлив!".

Офицер готовится принять смерть вместо осужденного без колебаний и без страха. Его преданность старому (скажем и иначе - ветхому) порядку не подлежит сомнению. И все это происходит на фоне возни караульного солдата и осужденного вокруг лохмотьев одежды, платков и рисовой каши, традиционно даваемой осужденным в процессе экзекуции. Образ ли это мира, которому дела нет до возвышенных рассуждений о долге, справедливости и законе, управляющем жизнью в колонии? В нашей человеческой колонии...

Вслед за этим читатель видит яркую картину полного и неожиданного разрушения машины, идущей в разнос и убивающей при этом находящегося в ней офицера. Как он сам принял смерть, на которую прежде обрекал осужденных, говорит этот образ: путешественник "почти против своей воли увидел лицо мертвеца. Оно было такое же, как при жизни. На нем не было никаких признаков обещанного избавления: того, что обретали в этой машине другие, офицер не обрел; губы были плотно сжаты, глаза были открыты и сохраняли живое выражение, взгляд был спокойный и уверенный, в лоб вошло острие большого железного резца".

Перед отплытием путешественник посещает могилу старого коменданта, об ожидаемом воскресении которого говорит надгробная надпись на камне...

Порой кажется, что лейтмотивом рассказа Кафки может быть вот это - "будь справедлив!" Тем более, что здесь эти слова в устах офицера не звучат, как отвлеченное резонерство - он своей жизнью и смертью получает на них право. Но вспомним о том, что именно в этих словах и кроется великий соблазн фарисейства, являющего собой приверженность земному закону "справедливости" (око за око, зуб за зуб) в отличие от принесенного Христом закона любви. Безусловной любви.

Вольно или невольно напрашивается сопоставление двух Заветов - Ветхого и Нового, мораль которых принципиально разнится. Может быть, не случайно Кафка упомянул о чаемом сторонниками старого коменданта его воскресении, когда он поведет их за собой отвоевывать колонию. Однако, если у Христа воскресение к жизни, то здесь - воскресение к смерти. К смерти человеческого духа, механически соблюдающего закон справедливости в отличие от закона любви. И, может быть, лишь логика абсурда в сочетании с этими символами способна сделать  воспринимаемыми и понятными глубинные движения души человеческой.