Один день

    Как на самом деле выглядит один день? Со стороны — неприметно, можно не обратить на него внимания, а можно из каждой мелочи сделать праздник, праздник для двоих, это получается само собой, когда любишь. Таких мелочей за день — не сосчитать, о любой можно рассказать, но тогда выйдет «Один день...». Он был написан Солженицыным, и считается, что повлиял на ход развития страны. У него Иван Денисович засыпал удоволенный сам, его приятели — тоже. А мы?
     Обычное утро на даче, но речь пойдёт не о том, как посадить — съел, оставшееся заготовить, чтобы потом съесть. Обыденность его в том, что, независимо ни от чего, в том числе от погоды, внутри светло — любимая рядом. Я встаю на цыпочки, вытягиваюсь: «Слово Утро должно быть с большой буквы. Всегда». Сегодня чистое, голубое небо. Ира чем-то занималась в саду, кликнула меня — показывает светло-коричневую щепку (поднять — не для этого же звала): "Не подходи, потревожишь".
     С трудом разглядел на щепке такого же цвета сложенные крылья бабочки. Ира её называет, но разве запомнишь заковыристое латинское слово? Чего-то ждём… Крылышки приоткрываются. Какие они большие, но на щепке всё равно почти незаметны. И вот раскрылись, не крылышки, а уже крылья, засветились ярко-голубым сиянием с отливами красного. Они колышутся — и цвета меняются, вспыхивает радуга. Солнце от зависти занавешивается облаком.
   — Вот это да! Первый раз вижу.
   — Чтобы увидеть, нужно уметь ждать.
   Любуемся. Надо же, найти такое в своём огороде. Красотой можно наслаждаться бесконечно, когда с любимой. Я, как прилежный ученик (или разгильдяй), получил урок: заметить то, на что не обратил бы внимания, и подумать о родном человеке.
Ира готовит обед. Меня не подпускает, да я и не умею. Облако превратилось в тучку, невдалеке погромыхало разок, потом ещё. Была мечта купить для дачи мотоцикл, но было кому возразить, поэтому сажусь на велосипед. Привожу лукошко земляники (с рынка, конечно) и букет душистого иван-чая для заварки (по дороге нарвал):
     — Тебе от лета вкус и запах, от меня — теплоту.
     Ответ учителя не задерживается.

Лето, лето,
Иван-чай,
Хорошо душе — согрета,
А не только чай.
Сердце радуется взгляду,
Гром небесный нипочём,
Всё так просто — ты же рядом,
И не просто — в этом всё.

    Уже не первый раз заходят незнакомые люди.
    — Ваша дача?
    — Наша, а что?
    — У магазина, на рынке, говорят, что здесь красиво и можно купить.
    — Красота — в музее. А красоту в жизни делают сами, она не продаётся.
    До залива на машине пять минут. Когда Ирой объявлялся свободный день, мы там. Летом — купанье, игра в бадминтон, весной и осенью — гулянье. Между небольшими дюнами из аккуратных досочек сколочена тропа здоровья, она в окружении деревьев, сильный ветер не задувает. Маленький, по-домашнему устроенный музей с дорогими именами русской культуры и милыми вещами того времени. Недалеко лежит скромный гранитный валун с надписью о любившем бывать здесь короле поэтов Северянине.
    — Не на самом перекрёстке, а, как и положено культуре, сбоку, — вздыхает Ира.
    Смотрительница оживилась при нашем приходе, обсуждаем частое хождение поэта в Пюхтицкий монастырь. Не обошли вниманием (без оценки, разумеется) и другие хождения — представительниц прекрасного пола к нему домой в Таллине, когда ревнивый муж ломится в парадную дверь, а он успевает выпустить свою забаву через чёрный ход. Сочетание высокой поэзии о любви и прозы — простого удовольствия жизни. Может быть, в этом тоже есть поэзия? Экспозиция музея заставляет смотрительницу вернуться к грустному:
    — Разъехались они кто куда, выцветшие фотографии и милые вещицы — всё, что осталось.
    — Может показаться странным, — не соглашается Ира, — но уже не так важно, где они жили потом. Другой перекрёсток разделил серебряный век и тех, на ком этот век держался. Одних изгнали, другие бежали сами. Бунин и Набоков, Рахманинов и Стравинский… так сложилось. У многих — не сложилось. Но сначала была Одесса, ставшая в революцию небом для этих звёзд. Ненадолго. Куда им теперь? Толстой рассказывал: «На пароходе всё забито людьми, их измученными нервами, слезами и остатками когда-то нужных вещей. Задёрганные люди снуют вверх и вниз по трапу, не находя себе места; то, что им нужно, осталось там, на берегу. Единственный, не занятый кусочек, — под трапом. Он садится там и пишет». Это потребность. Для себя и для нас.  Попрыгали они по странам и континентам. Кто-то вернулся домой удачно, как Алексей Толстой, а кто на трагическую гибель, как Цветаева.
    Школьники по очереди ухаживают за девочками — на дорожке крутят верёвку, те, тоже по очереди, скачут. Пытаюсь вывести Иру из грустных размышлений:
   — Давай тоже «попрыгаем».
   Нам уступают очередь. Ира заскочила первая, я следом, беру её за талию, она мне руки на плечи, и мы прыгаем. Родители в такт хлопают:
   — Эх, музыки не хватает.
   За нами другая пара пытается повторить.
   — Почему у нас не выходит?
   — Вы вдвоём, но не вместе, — отвечает вышедшая смотрительница. Она местная, обо всех знает.
    Их сынишка уплетает бутерброд и дразнит собаку. Доел и расплылся довольной улыбкой. Собака отскочила и залаяла, мамаша отгоняет её палкой. Ира объясняет:
    — В собачьей жизни не до улыбок. Ты скалишься — угрожаешь напасть, она и защищается.
    Я удивляюсь:
    — У тебя же собаки не было.
    — Много чего не было. А теперь есть всё, — берёт меня под руку.
    Берег моря, кафе «Альбатрос», между сосен четыре столика, мы одни. Закат — оранжевый шар, как магнитом, притянут водой. Картину дополняют чайки, они расставлены точной кистью художника, альбатроса нет.
    — Природа — лучший художник, — глядя на меня, соглашается Ира, хотя я ничего не говорил.
    Официантка принесла хороший кофе — приятно. Стало прохладно — выдала пледы, уютно.
    — «Что за счастье — быть вечно вдвоём!» — соглашается Ира с Северяниным. — Чем ближе шар к горизонту, тем он становится больше и опускается быстрее. Оптический эффект, но солнце этим подчёркивает, что спешит уйти и оставить нас вдвоём.
    Гладит меня по затылку, и посылает солнцу воздушный поцелуй:

Горит закат, уходит вечер,
И от надежды — только тень.
Он не дождался с милой встречи,
Он однолюб, мой верный вечер,
Ходить он будет каждый день.

    Крепко-крепко прижимаю её к себе, я, «верный вечер», молчу, всё сказано. Чуть грустно: вечер уходит, не я — время. Замирает сердце не от его быстротечности (мы её не замечаем), а от нашей близости. Теперь мой черёд согласиться с Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». А самое главное — вот оно, рядом.
    Солнце почти всё там, где мы с ним простимся, яркие сполохи с воды ушли, оставшиеся на небе будут радовать недолго. Тени деревьев, знавшие своё место, осмелели и стали прятать всё подряд. Чайки затопали по воде и замахали крыльями, оканчивая день, я за них извиняюсь. Ира улыбается. Слишком частый глагол? Похоже на забор. Не потому, что «глаголом жги сердца людей», а потому, что улыбка сидит внутри и ей хочется выйти. Отгородить этим забором любовь от всего лишнего. И, что важнее всего, улыбка любимой — это ощущение счастья.
    Традиционная процедура на даче — поклон лаванде. Тонкий запах притягивает и заставляет дотронуться носом, на одной клумбе удаётся беречь её уголок («беречь» — точное слово).
    — Лаванда здесь, потому что ты одна такая. Интересно, растёт ли ещё у кого?
Не успели опуститься понюхать, как сзади голоса соседей:
    — Знаем, где искать. Хотели посадить и у себя, но передумали: зачем лишать себя повода лишний раз обнять друзей.
    — Что ты несёшь? Разве могут объятия быть лишними? — останавливает его жена.
    — Виноват, дайте возможность исправиться. За нашим столом.
    — А это не будет лишний раз?
    Другие соседи, проходя по улице, всегда препираются. Днём забегали и позавидовали: «Нам этого не хватает». На моё уточнение «чего?» муж в недоумении показал взглядом на цветы. Жена взяла его за руку: «А ты подумай!» Он выпятил челюсть и уставился на жену: «Есть о чём?» Её не затруднило достать из сумочки зеркало: «Сюда посмотри». Подошла Ира: «Третейский судья в споре — собственное сердце».
     Поздний вечер, удобное отличие от города — мало огней. Взамен — яркие звёзды, их много-много. Над горизонтом полная луна. Ира указывает на своё созвездие, возражаю:
    — Бывшее.
    — Почему?
    — Ты здесь. И мне светло. Не зря оно появляется, когда тепло. Ты без него не можешь.
    — А твоё — зимой.
    — Я так бы и жил замороженный без тебя.
    На мгновение небо прочерчивается лучом падающей звезды, след быстро гаснет, желание загадать не успеваем.
    — Мне нечего загадывать, у меня всё исполнилось, — встаю на колено, вручаю букет цветов, наших цветов.
    За Ирой луна, она образовала над головой нимб, как на иконах.
    — Ирочка! Ты дар неба, моя святая.
    Соглашается:

Ответ один, когда мы мним:
«Что главное в судьбе?» —
Увидеть у любимой нимб,
Как дар божественный тебе.

     Хор соловьёв приветствует «явление», кузнечики присоединяются. Выделяется соловей рядом с домом.
    — Не улетел бы.
    — Я с ним утром договорился.
    С другой стороны неба подошла тучка, и вокруг зашумело.
    — Дождик шумит, тоже поздравляет.
    — «Шум дождя». «Шум» — это если звук мешает и раздражает, неподходящее слово. Дождь, наоборот, успокаивает. Листья шепчут слова благодарности. Так их спешит выговорить влюблённый.
    Мы слушаем это признание. Наши объятия тоже слова — неслышные слова, слова благодарности. Благодарности нашей близости.
    Закончился день, обычный день. Почему я так много (жаль, что не всё) о нём рассказываю? Потому что из обычных дней и складываются серые будни. Они рано или поздно наскучат, и захочется чего-то другого, другую. Можно было не разглядеть бабочку, отвернуться, зевая, от закатного солнца, не обратить внимания на нимб у любимой, как и вообще на этот день. Но именно из таких, неприметных со стороны дней, и состоит жизнь. Их можно не заметить, пропустить. Как и саму жизнь. А можно — нужно — сберечь взгляд и улыбку любимой, сохранить день в памяти, наполнить его звучанием. Тогда из них, как из музыкальных нот, составится симфония жизни. Зазвучит своя ода «К радости». Не обязательно быть Бетховеном. Важно, чтобы самим нравилось, лучше, конечно, когда восхищает. Композитор у нас прекрасный — Ирочка. Следуем совету Визбора: «Наполним музыкой сердца». Начинаю опасаться — не расплескать бы.

«Никто не властен над судьбой»?
Слагаем жизнь из разных нот,
И нужно быть самим собой —
Душа мелодией живёт
Волшебной музыки любви.
Шагал нам написал «Полёт» —
Как оторваться от земли.
Он музой сердце ввысь зовёт,
В полёт, поднявший к божеству,
Из суеты земных забот,
И не во сне, а наяву.
Рука в руке — судьба, «На взлёт»!