Я забыл, как пахнет солнце. ч. 1

Каждый взрослый являет собой будущий образ ребёнка, и оный не в силах противиться воле сущего. Быть ему тем, кого ненавидел, или стать фигурой восхищения.


Деревянные сани катили меня по ночным дворам, освещённым тёплыми лучами уличных фонарей. За стенами домов ветер не тревожил срывающегося с неба снега, и он опадал ровным слоем на моё вскинутое к небу лицо. Высунув язык, я ловил крупные хлопья, сладкой, как сахарная пудра, зимней пыльцы.
— Дедушка, а почему снег такой вкусный? — спросил я, стараясь не прятать язык за зубами.
— Разве ты не знаешь? — повернувшись ко мне с улыбкой, продолжая с удивительной лёгкостью тянуть сани, спросил он.
— Наверное, чтобы я мог и зимой покушать своё любимое мороженое. Зимой на улице мороженое не едят, но я ем.
— Всё так. Ты совершенно прав, Лёнечка, — сказал он, не поворачивая головы.
Мы уже подъезжали к знаменитой на весь двор «королевской» горке, как у дедушки зазвонил телефон. Я молча ждал первого толчка, взирая на дорогу за отбойником у самой подошвы горы. Мимо проносились автомобили, но я не думал о том, кто бы мог ехать в них и с какой скоростью. Я думал о пирожках, что сейчас готовила дома моя бабушка. Интересно, с чем они будут? С картошкой, капустой или, быть может, с яйцом и луком?
Дедушка убрал телефон в карман и заверил меня, что партия пирожков уже готова и стынет в казане к нашему приходу. Я сразу же представил эту знакомую картину: возвышающийся пар над казаном, бабушка накрывает его зелёной крышкой, переворачивает жарящиеся пирожки на сковороде, вытирает руки о полотенце, свисающее с её плеча, ставит чайник, улыбается.
— Ну что, готов? — с широкой улыбкой спросил меня дедушка, держа за спинку саней.
— Да! — радостно крикнул я и покатился вниз.
Думал ли я о пирожках в этот момент? О проезжавших машинах, о свете фонарей, о вкусе снега? В момент, когда сани несли меня вниз, я закрывал глаза и не думал ни о чём. Истинное счастье заключено именно в этом моменте — я ни о чём не думал. Совсем.
Мокрым от снега, неторопливо снимая валенки, я вошёл в коридор нашей квартиры. Бабушка уже снимала с меня куртку и несла её на батарею, когда я в кальсонах, оставив мокрые штаны на полу, отправился в ванную отмыть мороз с рук и лица.
Зайдя на кухню, меня встретил тёплый запах масла, теста и капусты. Мне всегда нравилось угадывать по запаху, что приготовила бабушка, и я всегда безошибочно попадал в цель.
— Мам, ты приготовила пирожки с капустой? — спросил я.
— Как ты угадал? — с суровым лицом, сведя губы так плотно, что они были едва различимы, спросила она.
— По запаху, конечно же.
— Какое у тебя замечательное обоняние, — ответила она, улыбаясь одними лишь глазами.
Суровый вид моей бабушки не делал её злой. Она самый добрый человек из тех, что я видел. Может, мир и вселенная были настроены серьёзно к ней, пытались сбить с ног, обидеть, сломить, но она всем своим видом пыталась показать им, рассказать суровостью глаз то, чего они не видят: ту силу, что хранит, тот отпор, с которым не идёт в сравнение даже тигрицы нрав.
Я зову её мамой. Не знаю почему, или не помню, а может, и знаю. У всех ли на свете две мамы?