Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 88

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 88. Черноморский рейд

Казенный колесный пароход Черноморского управления ведомства путей сообщения, шлепая плицами по серо-зеленой, утихшей после норд-оста волне, медленно обходил скалистый мыс Кадош. Стоило Владимиру Мусину-Пушкину выйти из душного полумрака кают-компании на палубу, как перед ним открылась широкая панорама Туапсинского рейда. После индустриального, закопченного цементным дымом Новороссийска здешний посад казался затерянным среди диких, круто обрывающихся к морю лесистых отрогов Главного Кавказского хребта. Город ютился в устье реки Туапсе, оглашая окрестности глухим стуком топоров и протяжными гудками редких пароходов.

Владимир, придерживая рукой полы дорожного сюртука, подошел к капитанскому мостику. Портфель с чрезвычайным мандатом Столыпина и новыми новороссийскими актами межевания привычно оттягивал плечо. Рядом, хмуро вглядываясь в береговую черту сквозь цейсовский бинокль, стоял губернатор Алексей Александрович Березников. Его строгий дорожный сюртук чиновника Министерства внутренних дел уже успел покрыться тонким слоем соленого приморского налета.  Позади них, у самого фальшборта, полковник Прогульбицкий тихо беседовал с губернским инженером Чемесовым, который бережно прижимал к груди новые, набросанные еще в Новороссийске чертежи портовых ковшей.

— Вот он, наш Туапсинский узел, Владимир Владимирович, — негромко произнес Березников, опуская бинокль и указывая рукой на устье реки, где среди прибрежной гальки высились штабеля дубовой клёпки и серые кучи угля. — На бумаге в Петербурге всё выглядит гладко: концессия на Армавир-Туапсинскую железную дорогу утверждена, рельсы с Кубани уже пробивают горы. Грозненские нефтепромышленники спят и видят, как погонят сюда свои цистерны в обход Баку и Батума. Но посмотрите на этот рейд! Причалов нет, искусственного ковша нет, пароходы разгружаются на деревянных эстакадах, которые при первом же серьезном шторме смоет в море. Местное общественное управление зашивается. Староста Попов парень толковый, купец хваткий, но у него канцелярия из двух человек состоит, а помощника ему в Тифлисе до сих пор не утвердили — вакансия гуляет второй год! Бюрократия душит край на корню, а здешнее купечество за каждый вершок берега готово казне глотку перегрызть.

Пароход, дав протяжный, сиплый свисток, осторожно подошел к временной деревянной пристани, пахнущей смолой и сыростью. Стоило Владимиру ступить на настил, как их окружила небольшая, но плотная депутация туапсинских обывателей в форменных сюртуках и купеческих поддевках.

Впереди всех, почтительно снимая засаленный картуз и заискивающе кланяясь губернатору, стоял городской староста Константин Яковлевич Попов. Его круглое, обветренное лицо выражало крайнюю степень озабоченности, пополам с чиновничьим трепетом перед столичным визитёром, облеченным должностью егермейстера Императорского Двора. Чуть позади него, прижимая к локтям громоздкие конторские книги, жались двое скромных письмоводителей канцелярии — Алексей Меркурьевич Корчной и Никифор Иудович Феногенов. Их бледные, испитые лица канцеляристов выглядели нелепо среди этого буйного приморского зноя.

— Ваше Сиятельство! Ваше Превосходительство! Какая высокая честь для нашего скромного Туапсе! — запричитал Попов, указывая рукой на пыльную портовую площадь, где у коновязей дремали извозчичьи линейки. — Мы как раз с уполномоченными заседаем, проверяем ведомости по отчуждению земель под станционные пути... Всё по закону, всё по циркулярам Кавказского наместничества!

Владимир Мусин-Пушкин не стал слушать приветственные речи, а прошел мимо старосты прямо к началу прибрежной косы, где Чемесов уже разворачивал свои чертежи. Из толпы уполномоченных посада немедленно выделились двое солидных мужчин в дорогих суконных парах — Станислав Антонович Гречко и Лев Генрихович Зиссерман. Эти здешние торговые тузы, державшие в руках все местные склады и подряды, смотрели на столичного ревизора с явным, скрытым недоброжелательством.

— Граф, позвольте слово от лица туапсинского купечества, — Зиссерман сделал шаг вперед, поправляя золотое пенсне на породистом носу. — Мы знаем, зачем Кредитная канцелярия прислала вас сюда. Новороссийск вы уже прижали, Кербедз нам телеграфировал. Но Туапсе — не Новороссийск! Здесь нет казенных земель. Вся эта береговая черта от устья реки до мыса Кадош выкуплена нами под хлебные амбары и лесные биржи. Если вы сейчас заберете этот ковш под мазутные резервуары Военного ведомства — Армавирская дорога придет в тупик! Кубанское зерно негде будет ссыпать! Вы погубите частную торговлю всего Черноморья ради прихоти адмиралов в Севастополе!

Станислав Гречко согласно и веско кивнул, подпирая руками тяжелые бока:

— Истинно так, Ваше Сиятельство! Казна нам за эти участки и четверти реальной цены не выплатит, мы здешние расклады знаем. Зачем ломать то, что купцы годами обустраивали? Оставьте ковш за городским управлением, мы сами, потихоньку, на налоги с грузооборота причалы построим... через пару лет.

Владимир медленно повернулся к уполномоченным. Его взгляд, холодный и непреклонный, заставил Гречко осечься на полуслове. Владимир вытащил из портфеля мандат Столыпина и передал его старосте Попову, который принял бумагу дрожащими руками. Письмоводители Корчной и Феногенов мгновенно вытянули шеи, пытаясь рассмотреть министерский гриф.

— Слушайте меня внимательно, господа уполномоченные, — тихо, но так, что его слова отчетливо разнеслись над причалом, произнес Владимир. — У Империи нет этих «пары лет». Пётр Аркадьевич Столыпин утвердил план немедленного создания казенного Туапсинского порта. Через полгода сюда придут первые эшелоны с грозненской нефтью и кубанским хлебом. И если государство не зафиксирует свой суверенитет над этим ковшом сегодня, завтра ваши склады взлетят на воздух от первой же забастовки, которую оплатят иностранные агенты, как это едва не случилось в Баку. Все ваши участки вдоль прибрежной полосы шириной в тридцать саженей изымаются в пользу казны на основании закона о чрезвычайных оборонных нуждах.

— Но граф... — попытался вставить Зиссерман, но Владимир жестко перебил его:

— Никаких «но», Лев Генрихович. Канцеляристы Корчной и Феногенов получат от инженера Чемесова точные акты межевания до конца дня. Оценку имущества произведет государственная комиссия по казенным тарифам, а не по вашим спекулятивным книгам. Староста Попов, под вашу личную ответственность: завтра в полдень все передаточные бумаги должны быть подписаны и отправлены литером в Тифлис Наместнику. Если хоть одна подпись задержится — полковник Прогульбицкий введет в посаде положение о казенном секвестре, и тогда вы не получите из Государственного банка ни одной копейки компенсации. Вопросы есть?

Вопросов не последовало. Староста Попов поспешно закивал, прижимая мандат к груди, а Гречко и Зиссерман хмуро переглянулись, понимая, что против столичного егермейстера и губернаторской воли их купеческий синдикат бессилен. Владимир коротко кивнул Березникову:

— Здесь закончен первый створ, Алексей Александрович. Возвращаемся на пароход. Нам нужно успеть в Сочи до захода солнца, пока море окончательно не успокоилось.

***

Пароход шел на юго-восток вдоль бесконечной, утопающей в изумрудной зелени береговой линии Сочинского округа. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая вершины Кавказских гор в багровые и золотистые тона, когда судно наконец бросило якорь на открытом рейде посада Сочи.

Здесь море дышало совсем иначе — воздух был густым, пряным, напоенным ароматами магнолий, кипарисов и цветущих олеандров. Сочи августа 1908 года представлял собой причудливую смесь фешенебельного кавказского курорта и дикой, еще не обустроенной окраины. Вдоль холмов белели роскошные дачи столичных сановников и московских миллионеров, но у самой воды не было даже намека на портовые сооружения. Огромные двухтрубные пароходы РОПиТа сиротливо покачивались в двух верстах от берега, а вокруг них суетились десятки плоских гребных фелюг, на которых полуголые амбалы-турки и греки с риском для жизни перевозили на сушу пассажиров и тюки с товарами. В любой мало-мальский шторм эта первобытная перевалка прекращалась, полностью отрезая Сочинский округ от внешнего мира.

На катере пограничной стражи Владимир, Березников и Прогульбицкий высадились прямо на галечный берег, где их уже ожидала сочинская городская депутация. Возглавлял её городской староста Дмитрий Иванович Прилуков — почтенный купец с окладистой бородой, одетый в строгий, несмотря на жару, форменный сюртук. Рядом с ним переминался с ноги на ногу его помощник Виссарион Ватаев, суровый кавказец с цепким взглядом, явно ведавший исполнительной частью посада.

Но внимание Владимира мгновенно привлекла третья фигура, стоявшая чуть в стороне. Это был второй помощник старосты — молодой, поразительно подтянутый и щеголевато одетый мужчина с тонкими усиками и умными, хищными глазами.

— Позвольте отрекомендоваться, Ваше Сиятельство, — молодой человек сделал безупречный шаг вперед и изящно поклонился Владимиру, полностью проигнорировав губернатора, словно безошибочно угадал, в чьих руках сосредоточена истинная столичная власть. — Помощник старосты по строительной и подрядной части Акакий Хоштария. Мы в Сочи наслышаны о ваших казначейских подвигах в Новороссийске. Весьма, весьма впечатлен масштабом столыпинских замыслов.

Владимир внимательно посмотрел на Хоштарию. Перед ним стоял не провинциальный купец вроде Попова или Гречко, а «молодой волк» новой формации — человек, который явно метил в крупные кавказские тузы и умел просчитывать государственные интересы в пользу собственного кармана на три хода вперед.

— Рад знакомству, господин Хоштария, — сухо ответил Владимир, передавая старосте Прилукову Чрезвычайный мандат на строительство казенного Сочинского порта. — Надеюсь, ваша подрядная часть готова к большой работе. Государство изымает всю береговую полосу устья реки Сочи под строительство защитных молов и казенной гавани. Курортные дачи придется потеснить.

Староста Прилуков, быстро пробежав глазами текст мандата, испуганно схватился за сердце:

— Господи помилуй... Граф, да как же так? Вся эта набережная — это же владения принца Ольденбургского, дачи министерских чиновников, графини Уваровой! Они же сюда отдыхать приезжают, тишиной дышать! Если мы тут начнем казенные молы возводить, сваи забивать да мазутные баржи швартовать — весь курорт погибнет! Дачники в Ливадию или в Гагры сбегут, посад останется без гроша доходов! Виссарион, скажи им!

Ватаев хмуро шагнул вперед, положив руку на пояс:

— Народец здешний бунтовать станет, Ваше Превосходительство. Сочинские греки и армяне на фелюгах всю жизнь этот рейд держат, это их кусок хлеба. Если казна свой порт построит и турок от перевалки отлучит — ждите беспорядков на побережье.

Березников жестко усмехнулся, поправляя пенсне:

— Пусть попробуют побунтовать, Ватаев. Полковник Прогульбицкий им быстро объяснит разницу между свободным промыслом и государственным саботажем по законам военного положения.

Пока староста Прилуков и Ватаев препирались с губернатором, Акакий Хоштария осторожно приблизился к Владимиру и, улучив минуту, негромко, с тонкой кавказской улыбкой произнес:

— Граф, оставьте этих стариков, они мыслят категориями прошлого века. Принц Ольденбургский покричит в Петербурге и успокоится, а казенный порт Сочи необходим, тут вы абсолютно правы. Строить на открытом рейде — адский труд, здешний шторм любые сваи ломает. Но у меня есть решение. Мои лесозаготовки в верховьях реки и каменоломни на мысе Видном готовы предоставить казне лучший материал без всяких задержек. У меня и рабочие артели свои есть — тихие, смирные, мимо любого портового присутствия пройдут без шума. Зачем вам втягиваться в конфликты с министерскими дачниками? Давайте я возьму этот генеральный подряд на обустройство сочинских молов под ваш личный казначейский контроль. И дело будет сделано по-столыпински, и Кредитная канцелярия останется в величайшей выгоде... Вы меня понимаете, граф?

Владимир остановился и внимательно, насквозь пронизывающим взглядом посмотрел в хитрые глаза Хоштарии. Молодой подрядчик предлагал классическую, ювелирно упакованную кулуарную сделку: государственные ассигнования в обмен на тишину и монополию его собственных предприятий на побережье Черноморской губернии.

— Я прекрасно вас понимаю, господин Хоштария, — ледяным, поразительно ровным тоном ответил Владимир, и его пальцы крепче сжали рукоять кожаного портфеля. — Вы мыслите масштабно, и это делает вам честь. Но вы забыли одну деталь. Я приехал на Черноморский рейд не для того, чтобы менять нобелевских или султановских монополистов на сочинских. Казна сама построит этот порт. Строительные материалы будут закупаться по открытым казенным торгам Министерства торговли и промышленности, а технический надзор возглавит лично губернский инженер Чемесов. Ваши лесопилки могут участвовать в торгах на общих основаниях, но если я обнаружу хоть одну кулуарную копейку в сметах — полковник Прогульбицкий проверит ваши каменоломни с акцизными надзирателями так, что от вашего подрядного дела не останется даже пыли.

Хоштария слегка побледнел, его усики дрогнули, но он мгновенно вернул лицу выражение безупречной придворной лояльности и почтительно склонил голову:

— Как вам будет угодно, Ваше Сиятельство. Мое дело — предложить верную службу Империи. Мы примем участие в торгах строго по закону.

Владимир повернулся к Березникову и Прогульбицкому, которые уже заканчивали осмотр устья реки:

— Алексей Александрович, мандат вручен. Счета и чертежи Чемесов передаст в городское управление к полуночи. Наш Черноморский рейд запечатан и передан под волю Кредитной канцелярии. Возвращаемся в Новороссийск. Портовый створ пробит по всей линии, Севастополь получит свои базы вовремя. Нам пора слать итоговую шифровку Столыпину на Фонтанку.

Сумерки стремительно опускались на Сочинское побережье, погружая кипарисы и дачные парки в густую синюю прохладу. Катер пограничной стражи, пеня воду, уходил обратно к казенному пароходу, увозя столичных ревизоров. Вторая линия столыпинских реформ на Черном море была прочерчена непреклонно и навсегда.