Дайв

Дайв

Аня стояла по колено в траве на обочине, запрокинув голову, и щурилась от солнца. Ветер трепал длинные каштановые волосы, прижимал к телу тонкую ткань парео, завязанного на бёдрах поверх бирюзового бикини. Она подняла руку козырьком ко лбу и смотрела куда-то вниз, туда, где за изломом склона угадывалось море.

— Олег, иди сюда. Видишь, вон там, левее скалы, плоский такой выступ? Похож на стол.

Я захлопнул дверь «Лэнд Крузера», обошёл капот и встал рядом. Солнце жарило макушку. Воздух над каменистой тропой дрожал, и сквозь это марево побережье внизу казалось чуть размытым. Можжевеловый дух стоял такой густой, что першило в горле.

— Вижу. Там и встанем.

— Туда вообще можно спуститься с баллонами?

— Можно. Тропа паршивая, но пройдём.

Она повернулась, и я поймал этот её прищур, слегка насмешливый, слегка оценивающий, как будто она прикидывала, насколько серьёзно стоит отнестись к моим словам. Так она смотрела на студентов, когда те выдавали что-нибудь совсем уж нелепое на семинаре по сравнительному литературоведению. Аня преподавала в Кубанском государственном, вела курс зарубежной литературы двадцатого века, и этот её профессорский прищур включался порой автоматически, без всякого злого умысла.

— Паршивая тропа с тридцатью кило на спине, — проговорила она. — Ты романтик.

Аня присела на корточки, сорвала сухую травинку и покрутила между пальцами, разглядывая берег.

— А ты точно уверен, что здесь вообще кто-то нырял? Ни одного отзыва на форумах, ни одной метки на карте. Глухомань полная.

— Именно поэтому и интересно. На популярных точках всё давно облазили и обфотографировали. А здесь стена уходит от берега практически вертикально, рельеф не обследован, течений сильных нет. Идеально.

— Идеально для того, чтобы нас никто не нашёл, если что-нибудь пойдёт не так.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я констатирую.

Она выбросила травинку, поднимаясь.

— Связь здесь есть хотя бы?

Я вытащил телефон. Одна полоска, слабая, мерцающая.

— Еле-еле.

— Чудесно. Если меня сожрёт акула, ты даже скорую не вызовешь.

— В Чёрном море нет акул. Катран не в счёт.

— Катран тоже акула. Маленькая, но с характером.

— Ты когда-нибудь видела катрана?

— Нет. И не хочу.

— Они безобидные. Метр длиной, пугливые, жмутся ко дну. Ты его скорее напугаешь, чем он тебя.

Аня хмыкнула и посмотрела на далёкую бухту, откуда долетали обрывки музыки. Там, на оборудованном пляже, люди лежали на лежаках, пили коктейли и катались на надувных бананах. Нормальный отдых нормальных людей.

— Иногда я думаю, — проговорила она задумчиво, — что мы с тобой выбираем не те развлечения. Вот Ленка с Вадимом поехали в Турцию, «всё включено», анимация, бассейн. А мы стоим на обочине в пыли, смотрим на скалы и прикидываем, как не убиться, спускаясь с тридцатью кило железа на спине.

— Тебе хочется в Турцию?

— Нет. Мне хочется под воду. Но иногда, знаешь, приятно осознавать, что у тебя есть выбор.

Что мне на это было ответить. Да, мы не полетели в Турцию. Да и обсуждения этого, признаться честно, не было.

— Спарки понесём раздельно, — возвратился я к нашей теме. — Сначала снарягу, потом вернёмся за остальным.

— Два раза по этим козьим тропам?

— Три, если не повезёт.

Жена фыркнула, но я видел, что она уже смотрит вниз с тем жадным, узнающим выражением, которое появлялось у неё каждый раз перед погружением.

Три года. Я до сих пор не верил в цепочку совпадений, которая нас свела. Мы познакомились здесь, в Крыму, и об этой истории друзьям рассказывают, чуть понизив голос.

Летом двадцать третьего я приехал в Симеиз с компанией. Четверо мужиков под сорок, пиво, шашлыки, пьяный отпуск. На третий день кто-то из них, кажется, Серёга Волков, потащил всех на дикий пляж за мысом Панея.

Собственно, пляж, как оказалось, был нудистским. Серёга и Димка разделись в первую минуту и не смущаясь, с хохотом полезли в прибой, я же остался в шортах на камне. Никто меня не гнал, так как на таких пляжах порядки не писаны,, но среди обнажёнки я чувствовал себя пришельцем. Нудизм никогда не входил в список моих увлечений. Я сидел, глядя в море, и ждал, пока друзья нарезвятся.

Аня лежала на полотенце в двадцати метрах от меня, совершенно голая, с книгой. Бродский, «Урания», потрёпанный бумажный томик, который она возила с собой повсюду. Она потом рассказывала, что давно ходила на такие пляжи, ещё со студенческих времён, и относилась к этому спокойно, без вызова и без стеснения. Просто ей нравилось ощущение солнца на коже. Всей коже, целиком, без тканевых границ.

Познакомились мы, когда я полез в воду за ластой, которую стащило волной, и чуть не наступил на её полотенце. Она сказала: «Осторожнее, вы на Бродского встали». Я посмотрел вниз и увидел томик под своей мокрой пяткой. Потом поднял глаза и увидел её. Мне в тот момент казалось, что нормальной реакцией на голую незнакомку должно быть смущение, но её взгляд не допускал этого чувства. Она смотрела спокойно, с лёгким любопытством, и я вдруг обнаружил, что стою перед ней, как дурак, с мокрой ластой в руке.

Мы разговорились. Потом пили кофе в Симеизе. Потом ужинали. И только через два дня, когда она спросила, чем я занимаюсь, и тогда я обмолвился о дайвинге, и она удивлённо уставилась на меня. Оказалось, у неё открытая вода PADI и полсотни погружений, и она приехала в Крым именно нырять, а на нудистский пляж забрела от скуки, потому что подруга слегла с отитом.

Разница в возрасте нас не остановила. Четырнадцать лет, это звучит внушительно, но Аня никогда не относилась к возрасту как к чему-то определяющему. Она цитировала Йейтса по памяти и разбирала Целана в оригинале, а я знал немецкий потому, что по первому образованию был историк-германист, специализация по военно-морской истории Третьего рейха. Мы нашли общий язык буквально: немецкий, литературный, подводный. Через год она переехала ко мне в Краснодар. Через два мы расписались.

И вот теперь мы стояли на обочине горной дороги между Симеизом и Кацивели, разглядывая дикий участок побережья, где я хотел понырять ещё в прошлом году, но не сложилось.

Теперь же скалистый берег тянулся внизу изломанной линией, отвесные известняковые стены падали прямо в воду, и между ними кое-где виднелись плоские уступы, пригодные для входа. Место нежилое, без троп и маркировки, вдали от туристических маршрутов. Ближайший оборудованный пляж лежал в полутора-двух километрах к западу, в бухте у подножия горы Кошка, и оттуда, если прислушаться, долетали рваные обрывки музыки и далёкий смех.

— Там мороженое продают, — кивнула в сторону бухты Аня. — И на «бананах» катают.

— Ты хочешь на «банан»?

— Я хочу под воду. Но мороженое тоже хочу.

Я открыл багажник. Снаряжение лежало аккуратно, как я уложил его. Два комплекта спарок по двенадцать литров, компенсаторы, регуляторы, фонари. Дайверские ножи в ножнах. Подводное ружьё, мой старый «Мастер», со слипом на титановом наконечнике. Я всегда таскал его на случай встречи с чем-нибудь крупным и недружелюбным, хотя здесь такое никогда не происходило. Катушка с ходовым концом. Маски, ласты. Тонкие летние гидрокостюмы, трёхмиллиметровый неопрен, больше для защиты от царапин и медуз, чем для тепла.

Я вытащил первую спарку и поставил на землю. Баллоны глухо звякнули.

— Первый заход: я несу твою спарку и компенсатор, ты берёшь ласты, маски, фонари. Второй заход: моя спарка и ружьё. Идёт?

— Идёт.

Мы спускались по тропе, которая заслуживала этого названия лишь условно. Узкая промоина в красноватой глине, заросшая скумпией и низким можжевельником, петляла между валунами и корнями. Скумпия цвела, и её дымчатые метёлки покачивались на уровне лица. От них исходил сухой, чуть горьковатый запах, смешиваясь с раскалённым ароматом смолы. Я шёл впереди, баллоны давили на плечи, ремни врезались сквозь футболку. Пот катился по спине. Аня шла сзади, лёгкая, с ластами под мышкой и сумкой через плечо. Я видел, как на её коже проступают мелкие капли пота, блестящие, как морская соль.

На середине спуска тропа сделала резкий поворот, и мы оказались на узком каменном карнизе, откуда открывался вид на всю бухту. Аня остановилась, поставила сумку с ластами и вытерла лоб запястьем.

— Подожди секунду. Дай отдышаться.

Я поставил спарку и сел на камень, вытянув гудящие ноги. Жара плавила воздух, и сквозь это марево далёкий горизонт казался волнистым, подвижным, ненастоящим. Я вдруг вспомнил, как впервые увидел океан. Не Чёрное море, не Средиземное, а настоящий Атлантический океан, тёмный, тяжёлый, бесконечный, от которого веяло совсем другим масштабом.

Это случилось в двенадцатом году, задолго до знакомства с Аней. Я только защитил диссертацию по минным постановкам кригсмарине в Бискайском заливе и, получив грант от исторического общества во Фрайбурге, и впервые вылетел за границу. Португалия, мыс Сагреш, самая юго-западная точка Европы. Скалистый обрыв, внизу Атлантика, а ветер такой, что стоять приходилось, расставив ноги и наклонившись вперёд. Местный дайв-центр организовывал погружения к затонувшему фрегату восемнадцатого века, лежавшему на тридцати пяти метрах у подножия мыса. Название корабля давно стёрлось из памяти. Но что-то португальское, длинное, с обилием гласных. А само погружение я помнил с фотографической точностью.

Океанская вода оказалась совсем другой. Не по температуре, не по солёности, а по ощущению. Она была плотнее, тяжелее, и тело в ней двигалось иначе, как будто среда сопротивлялась каждому гребку чуть настойчивее, чем привычное Чёрное море. Видимость стояла метров двенадцать, и в зеленоватом, насыщенном планктоном свете всё казалось немного нереальным, будто глядишь через бутылочное стекло.

Фрегат я увидел не сразу. Сначала показалось дно, песчаное, с крупной рябью от придонного течения, потом какие-то тёмные холмы, обросшие водорослями и губками. И только когда инструктор ткнул пальцем вниз, я понял, что нахожусь над кораблём. За два с половиной столетия на дне фрегат перестал быть кораблём и стал частью рельефа. Шпангоуты, обглоданные временем и древоточцами, торчали из песка, как рёбра огромного скелета. Обшивка давно сгнила, и от корпуса остались лишь нижние поясья, засыпанные илом и обросшие актиниями. Якорь, массивный, адмиралтейского типа, лежал в стороне от корпуса, вросший в дно по самую скобу. На нём сидел крупный конгер и смотрел на меня круглыми немигающими глазами, охраняя свою территорию с ленивым достоинством старого хозяина.

Я провёл ладонью по шпангоуту и почувствовал сквозь перчатку структуру дерева, мягкого, волокнистого, пропитанного морем до последней клетки. Много лет этот корабль нёс пушки, порох, людей. Выходил в штормы, стрелял по врагам, скрипел снастями на ветру. А теперь лежал на дне, неузнаваемый, безымянный, и единственным его экипажем были рыбы, крабы и морские черви.

Именно тогда, на тридцати пяти метрах Атлантики, над рёбрами мёртвого фрегата, я впервые ощутил то, что потом стало определяющим чувством моей жизни. Не страх, не восторг, а тихое, почти благоговейное осознание того, что под водой скрыта другая история. Не та, которую пишут в учебниках для масс, а та, которую море записало само, на своём языке, ржавчиной и обрастанием, тишиной и темнотой. И каждый затонувший корабль, каждый утопленный бункер, каждый замурованный грот есть страница этой книги, которую никто не прочёл.

С тех пор я нырял при каждой возможности. В Чёрном море, в Средиземном, а однажды даже на Мальдивах, куда меня вытащили друзья. Но тот первый океанский спуск, к призраку португальского фрегата, остался точкой отсчёта. Планкой, относительно которой я мерил все последующие погружения. Ничто пока не дотягивало.

— Красиво, — проговорила жена, глядя на воду.

— Красиво. — подтвердил я, возвращаясь из воспоминаний.

— А помнишь, ты рассказывал, что во время войны здесь шли бои? Прямо на этих скалах?

— Не совсем здесь. Восточнее, ближе к Севастополю. Но береговая оборона тянулась по всему южному берегу. Немцы, когда заняли Крым в сорок первом, понатыкали укреплений на каждом мысу. Доты, наблюдательные пункты, артиллерийские позиции.

— А потом?

— А потом пришли наши и всё это раскатали. Но кое-что осталось. Бетон живучая штука, он переживает и войну, и мир. На побережье до сих пор находят доты, полузасыпанные, заросшие кустарником. Местные используют их как погреба для вина. Или как мангальные площадки.

Аня улыбнулась.

— Мангал в немецком доте. Звучит как метафора.

— Звучит как Крым.

Она подобрала сумку, закинула на плечо, и мы продолжили спуск.

— Ты читал «Никудышные собаки» Халка Халгримссона? — спросила она вдруг.

Я перешагнул через корень и поправил лямку.

— Нет. Это кто?

— Исландский автор. Современный. Он пишет о рыбаках, которые ходят в море и каждый раз не знают, вернутся ли. И у него есть потрясающая фраза: «Море не враждебно и не дружелюбно, а оно просто не замечает тебя».

— Утешительно.

— Это не утешение. Это констатация. Мне кажется, дайвинг именно про это. Ты входишь в среду, которая тебя терпит, но не ждёт. И если ты об этом забудешь, то она тебя выплюнет. Или не выплюнет.

Тропа пошла круче. Я вцепился свободной рукой в выступ скалы и спустился на следующий уступ. Внизу открылось море. Отсюда оно выглядело плоским и бесконечным, тёмно-бирюзовым, почти синим, с белой кромкой прибоя у подножия скал. Ни волн, ни ряби. Штиль. Идеальные условия.

— Давай здесь, — поставил я спарку на плоский камень, — я вернусь за остальным.

Аня положила ласты и села на край уступа, свесив ноги. Подошвы повисли в метре над водой. Она смотрела на поверхность с тем выражением, которое я видел десятки раз и которое каждый раз поражало меня сходством с детским восторгом. Двадцативосьмилетняя женщина с кандидатской степенью по литературоведению, которая разбирала «Элегию» Рильке на языке оригинала, сидела на скале в бирюзовом бикини и болтала ногами, как девчонка на речке.

Я поднялся обратно. Второй спуск дался тяжелее, так как моя собственная спарка весила больше, и ружьё, закреплённое поперёк, цеплялось за ветки. Можжевельник скрёб по баллонам, сухие иглы сыпались за шиворот. Солнце стояло почти в зените, тени превратились в узкие полоски под камнями.

Когда я вернулся на уступ, Аня уже разложила снаряжение. Маски на полотенце, ласты рядом. Фонари проверены. Катушка с ходовым концом, жёлтый полиамидный линь, двадцать пять метров. Ножи в ножнах, мой тяжёлый, с широким лезвием, скорее мачете, чем нож, и её компактный, с серрейторной заточкой.

— Давай одеваться, — кивнул я.

Она встала, развязала бикини, стянула его и бросила на камень. Я на несколько секунд задержал взгляд на обнажённом теле, загорелом, без следов от купальника, так как привычка загорать без одежды по-прежнему у неё осталась. Потом она взяла гидрокостюм и начала натягивать, заправляя длинные волосы под ворот. Трёхмиллиметровый неопрен на такой жаре превращался в пыточное устройство, но Аня одевалась быстро и привычно, без гримас и жалоб. Я смотрел, как она расправляет складки на плечах, подтягивает молнию, и думал о том, что из всех людей, с которыми я нырял за двадцать лет, она остаётся лучшим напарником. Спокойная, внимательная, с хорошей плавучестью и правильным дыханием. Единственный её недостаток под водой состоял в том, что она иногда слишком увлекалась и забывала следить за расходом воздуха, но для этого рядом находился я.

— Олег, а тебе не кажется, что вода сегодня какая-то тёмная? — спросила Аня, заглядывая вниз с уступа.

Я подошёл к краю и посмотрел. Вода у основания стены действительно казалась чуть темнее обычного, с зеленоватым оттенком, но это могло быть игрой света, тенью от скалы или просто глубиной.

— Обычный цвет для такой глубины. У стены всегда темнее, тень падает.

— Мне показалось, что там внизу что-то мелькнуло. Крупное.

Я снова посмотрел. Ровная бирюзовая поверхность, ни ряби, ни движения.

— Ничего не вижу. Может, дельфин прошёл. Или кефаль.

— Кефаль не бывает крупной.

— Бывает. Лобан вырастает до семидесяти сантиметров. Серьёзная рыбина.

— Это было длиннее семидесяти сантиметров.

Я пожал плечами.

— Тогда дельфин. Или тень от облака. Здесь бояться нечего, Ань. Это Чёрное море, самый безопасный водоём на планете. Ни опасных акул тебе, ни смертельной заразы. Максимум, что грозит, так это скорпена или морской дракончик, на которых ты наступишь, если не будешь смотреть под ноги. И скат-хвостокол.

— Утешил. Правда, попасть в тот же кисель из (корнеротов), знаешь, не особо приятно.

Она фыркнула.

Я стянул футболку и шорты, натянул свой костюм. Неопрен облепил тело, как вторая кожа, и я почувствовал, как пот мгновенно скопился под тканью. Нужно побыстрее в воду.

— Подойди, я тебе застегну.

Аня встала за моей спиной, и я ощутил, как её пальцы потянули молнию, аккуратно заправляя клапан.

— Спасибо.

Мы помогли друг другу со спарками. Двадцать пять килограммов на спину, покачнуться, устоять, подтянуть поясной ремень. Компенсатор плавучести, тугие карабины, привычный щелчок застёжек. Я проверил её регулятор, она проверила мой. Воздух шёл ровно, манометры показывали двести бар в каждом баллоне. Октопус работал, инфлятор шипел, клапан стравливал. Всё штатно.

— Фонари, — напомнил я.

Она подала мне основной, тяжёлый канистровый «Хайлайт», с аккумулятором на поясе и головкой на запястье. Запасной, маленький, я сунул в карман компенсатора. Аня взяла свой, ручной, с широким конусом луча.

— Ружьё? — удивлённо приподняла бровь Аня. — Мы же не охотиться пришли?—

— Верно, — кивнул я, защёлкивая карабин.

— Тогда зачем оно тебе?

— Местные ребята предупредили, что в этой акватории сейчас крутится стая дельфинов. Совсем обленились, негодяи. Они выпрашивают рыбу у дайверов, ласты кусают, проходу не дают. Только представь, дикая афалина под триста килограммов весит. Если начнёт играть в кошки-мышки на глубине, то мало не покажется.

— И ты будешь в них стрелять? — округлились испуганно её глаза.

— Ещё чего. Они же в Красной книге. Нет, конечно же. Стрелять не буду. Но если подплывут слишком близко и начнут наглеть, то просто выставлю гарпун вперёд. Так, на всякий случай. Огреть по носу полутораметровой стальной палкой, лучший способ объяснить им, что такое личные границы.

Я закрепил «Мастер» на карабине слева. Нож в ножне на правом бедре, тяжёлый и знакомый, как рукопожатие старого друга.

— Катушка?

Я прицепил катушку к D-кольцу.

— План погружения, — проговорил я, и это звучало как привычный ритуал, каким и являлось. — Вход с уступа, шаг. Под нами сразу глубина. По описаниям, стена начинается от полутора метров и уходит вертикально. Идём вдоль стены вправо, на глубину двадцать пять, не больше. Смотрим рельеф, ищем гроты, расщелины. Время на дне, тридцать минут максимум. Декомпрессия не планируется, остаёмся в бездекомпрессионных пределах. Идём по правилу третей. Поворот на ста тридцати пяти барах, всплытие с железным запасом. Связь жестами. Если разделились, ищем минуту, потом всплытие.

— Принято, — ответила жена, опуская маску на шею. — Олег?

— Да?

— Если найдём что-нибудь интересное, не лезь внутрь без ходового конца.

— Само собой.

— Я серьёзно. Ты всегда говоришь «само собой», а потом ныряешь в какую-нибудь дыру.

— Я осторожный.

— Ты любопытный. И это другое.

Она улыбнулась, но я прочитал в этой улыбке настоящую заботу, замаскированную иронией. Она знала, что моё профессиональное любопытство, историк-германист, помноженный на подводного археолога-самоучку, порой перевешивало здравый смысл. Я знал это тоже, но пообещал себе, что сегодня буду вести себя прилично.

— Маски, — скомандовал я.

Мы привычно сполоснули маски в прохладной воде и натянули на лица. Мир сузился до прямоугольника обзора. Я взял загубник в рот, сделал пробный вдох. Сухой, чуть металлический привкус сжатого воздуха. Привычный вкус. Кивнул Ане. Она ответила кивком.

Мы подошли к краю уступа. Полметра до воды. Внизу, под гладкой бирюзовой поверхностью, сразу угадывалась глубина. Стена уходила вертикально, и цвет воды у основания менялся от светлого к густому, тёмному, синему, почти чёрному. Чайка пролетела внизу, скользнув по поверхности крылом, и тень промелькнула по камням.

— Готова?

Аня подняла большой палец.

Мы шагнули.

Мгновение невесомости, подхваченное внутренним провалом, когда земля уходит из-под ног и ты висишь между небом и водой. Потом удар поверхности, столб пузырей, глухой рёв в ушах, и мир перевернулся.

Холод ударил сквозь неопрен. На поверхности вода прогрелась до двадцати трёх градусов, но контраст с сорокаградусной жарой на камнях всё равно ощущался остро. Тело мгновенно покрылось тонким водяным слоем между кожей и костюмом, согревая его. Наверху было комфортно, но я знал, что ниже пятнадцати метров нас ждёт ледяной термоклин.

Я коротко поддул компенсатор, поймал нейтральную плавучесть и завис у стены. Аня оказалась рядом, в метре справа. Она продула маску, показала «окей». Я ответил.

Стена перед нами уползала вниз, и это зрелище, как всегда, на секунду перехватило дыхание. Вертикальная плоскость известняка, покрытая бурыми и зеленоватыми водорослями, мидиями, крошечными актиниями. Свет проникал сверху, пронизывая воду косыми столбами, и в этих столбах кружились мельчайшие частицы, планктон, взвесь, крошечные медузы, похожие на стеклянные бусины. Ниже свет слабел, стена уходила в сумрак, и там, в глубине, проступали тёмные пятна. Расщелины, ниши, выступы.

Мы пошли вдоль стены, двигаясь на правом плече, как договаривались. Глубиномер на моём запястье показывал десять метров, потом пятнадцать, потом двадцать. Вода вокруг резко, словно по линейке, обдала ледяным холодом. Мы пробили термоклин, и температура упала почти до десяти градусов, заставив выдохнуть облако пузырей. Давление росло, привычное и почти незаметное. Я продувался через каждые два метра, и перепонки отвечали мягким щелчком.

Море вокруг жило безмолвной, какой-то своей жизнью. Стайка зеленух проплыла мимо, вспыхнув пёстрыми боками в конусе моего фонаря. Краб-отшельник застыл на выступе, выставив клешню, и его глаза-бусины провожали нас с бессмысленной настороженностью. В расщелине, забитой мидиями, шевелились мягкие красные щупальца актинии. Аня тронула меня за плечо и показала рукой: вон, смотри. Крупная скорпена, угрюмая, усаженная колючими ядовитыми наростами, сидела в нише, и прямо на её голове пряталась маленькая, с ноготь, креветка, почти прозрачная. Жена поднесла фонарь ближе, и креветка метнулась вглубь ниши, мелькнув розоватым хвостом.

Стена была хороша. По-настоящему хороша, из тех, что дайверы называют живой. Каждый квадратный метр представлял собой маленькую экосистему. В трещинах сидели веерные черви, высунув перистые кроны наружу, и при нашем приближении мгновенно втягивались в известковые трубки, как испуганные ёжики. Мидиевые друзы облепляли каждый выступ, каждый козырёк, каждую горизонтальную полку, образуя тёмно-синие наросты, местами такие плотные, что под ними уже не угадывался камень. Между мидиями ползали бычки, мелкие и пучеглазые, с комичными выражениями на тупых мордочках. Они останавливались, пялились на луч фонаря и нехотя убирались с дороги, юркнув в ближайшую щель.

Аня плыла ровно, с хорошей горизонтальной трим-позицией, не задевая стену ластами. Её движения были экономными, без лишних гребков, и пузыри из регулятора шли размеренно, крупными серебристыми медузами, уплывающими к далёкой поверхности. Я ловил себя на том, что время от времени оглядываюсь на неё не только по необходимости, но и с удовольствием. Она красиво двигалась под водой. Естественно, без суеты, как человек, который чувствует себя в этой среде если не дома, то по крайней мере желанным гостем.

Мы шли дальше. Двадцать пять метров. Стена здесь стала менее ровной, появились крупные валуны, осыпавшиеся сверху, между ними темнели трещины и небольшие гроты. Я заглядывал в каждый, подсвечивая фонарём. Под одним из навесов луч выхватил массивную клешню каменного краба размером с хороший кулак. Тот сидел глубоко в узкой щели, выставив вперед свое мощное оружие, покрытое темными пупырышками. Чуть дальше, на плоском уступе, громоздились старые, обросшие белесым известковым налетом раковины рапан, похожие на хаотично разбросанные булыжники. Кое-где на камнях желтели бесформенные наросты черноморских губок, впитывающих воду сквозь едва заметные поры.

В одном из завалов из песка торчал погнутый стальной штырь. Я подплыл ближе и аккуратно поскреб его пальцем в перчатке. Под слоем ила и ракушечника проступили контуры старинного четырехрогого якоря-кошки, потерянного каким-нибудь рыбацким баркасом лет сто назад. Для серьезной археологии находка не тянула, но сердце все равно привычно екнуло.

Обычный черноморский рельеф. Камни, водоросли, следы человеческой жизни и ничего особенного.

И тут я заметил что-то инородное. Между двумя крупными валунами, полузасыпанное каменной мелочью и илом, торчало нечто, не вписывавшееся в природный ландшафт. Ровная линия. Слишком ровная. Я подплыл ближе и направил луч фонаря вдоль неё.

Край бетонной плиты. Массивной, толщиной сантиметров тридцать, покрытой наростами мидий и трубчатых червей так плотно, что без фонаря она сливалась с окружающим камнем. Но свет безжалостно обнажил геометрию: прямой угол, ровный скол, тёмные точки заполнителя в структуре бетона. Ни один природный процесс не создаёт таких углов.

Я провёл ладонью по поверхности ещё раз, убирая обрастание. Бетон был плотным, качественным, с мелким заполнителем, без воздушных пор и раковин. Такой бетон не льют наспех. Его готовят по рецептуре, с точным соблюдением водоцементного соотношения, выдерживают при правильной температуре. Военный бетон. Я видел такой же в развалинах атлантического вала на нормандском побережье, куда ездил ещё студентом, на практику. Немцы строили на совесть, и эта совесть переживала десятилетия, землетрясения и бомбардировки.

Я оглянулся на Аню. Она висела в полутора метрах за моим плечом и уже смотрела туда же. Я показал ей жестом: «Видишь?» Она кивнула.

Я подплыл ещё ближе и начал счищать нарастания ладонью в перчатке. Мидии отрывались с трудом. Их биссусные нити цеплялись за бетон, как проволока. Из-под слоя обрастаний проступала серая, плотная поверхность. Я очистил участок размером с ладонь и обнаружил под ним тёмный металлический край. Ржавый, изъеденный коррозией, но несомненно стальной. Рама. Часть стальной рамы, замурованной в бетон.

Аня подплыла вплотную, посветила своим фонарём. Мы начали обследовать структуру, двигаясь вдоль бетонного края. Через несколько метров стало понятно, что перед нами не просто обломок, а стена из бетона, которая шла вглубь скалы, частично обрушенная, заваленная каменной осыпью. Кто-то когда-то намеренно завалил вход в грот изнутри. Тонны камня и бетона, обрушенные сверху, перекрывали проём почти полностью. Почти.

«Интересно, кому это понадобилось?»

С правой стороны, где осыпь неплотно прилегала к скальному основанию, оставалась щель. Узкая, около метра в ширину и около полутора метров в высоту. Из неё не шло заметного течения, а только лёгкое, почти призрачное движение воды.

Я завис перед щелью и направил в неё фонарь. Луч упёрся в бетонную стену в полуметре от входа, потом скользнул дальше, потерялся в темноте. Там, за щелью, угадывалось пространство. Не тупиковая ниша, а проход. Стены покрывал тёмный налёт, сквозь который проступали ржавые прутья арматуры.

Аня взяла мою руку и развернула к себе ладонью вверх. Пальцем по перчатке она написала знак вопроса. Я понял: «Что это?»

Я пожал плечами. Жест, который под водой выглядит неуклюже. Какая-то затопленная постройка. Береговое укрепление, бункер, техническое сооружение. На черноморском побережье их тысячи, от немецких до советских, и большинство давно ушло под воду. Ничего необычного.

Я показал ей жестом «бетон», постучав кулаком по ладони, потом «старый», проведя пальцами по воображаемой бороде. Она нахмурилась за маской. Потом показала на щель и сделал жест «нет», резко качнув ладонью из стороны в сторону. Не лезть. Я поднял палец, прося подождать, и подплыл ближе к щели, заглядывая внутрь.

Аня схватила меня за ласту. Не за руку, не за ремень, а именно за ласту, и потянула назад. Я обернулся. Она отрицательно мотала головой, и в её глазах за маской я видел то выражение, которое появлялось, когда она чувствовала неладное. Не страх, скорее тревога. Интуиция, которой она доверяла больше, чем фактам.

Я показал ей: «Только посмотрю. Не полезу». Она отпустила мою ласту, но продолжала качать головой. Между нами происходил безмолвный спор, из тех, что мы вели под водой десятки раз. Она тянула к осторожности, я тянул к любопытству, и обычно побеждал компромисс. Но сейчас щель в бетонной стене, из которой тянуло слабым течением, была слишком интересной, чтобы просто развернуться и уплыть.

Я показал ей на ходовой конец на катушке и на скобу у входа. Привяжу линь, пойду на привязи, если что, вернусь по нему. Она несколько секунд смотрела на меня, потом подняла обе руки ладонями вверх в жесте бессильного согласия. «Делай что хочешь, но я это не одобряю».

Я достал катушку с ходовым концом, привязал конец к массивному выступу скалы рядом с щелью, проверил узел. Потом обернулся к Ане и показал серию жестов: «Я иду внутрь. Пять минут. Жди здесь. Если не вернусь, иди наверх».

Аня покачала головой. Резко, категорично. Потом ткнула пальцем в себя и в меня, и показала жест «вместе». Я посмотрел на неё через стекло маски, и она посмотрела на меня, и в её глазах, увеличенных линзой, я прочитал одновременно и тревогу, и решимость. Она не отпустит меня одного. Чёрта с два. Но и оставаться снаружи в одиночестве не хочет.

Я показал: «Держись за мой баллон. Не отпускай ходовой конец».

Она утвердительно кивнула.

Я развернулся к щели, выдохнул и начал протискиваться внутрь.

Первые полтора метра дались тяжело. Спарка за спиной цеплялась вентилями за бетон, и мне пришлось повернуться боком, чтобы протащить баллоны. Арматурные прутья, торчавшие из стены, скребли по неопрену. Один из них зацепил шланг инфлятора. Я дёрнул, шланг соскочил, и пузыри хлынули из разъёма с обиженным шипением. Нащупав шланг, я вставил обратно. Тесно. Стены давили с двух сторон, потолок нависал в двадцати сантиметрах над головой, и я ощущал каждый выступ, каждый ржавый прут, каждую каменную крошку, которая скрежетала между моим баллоном и бетоном.

Видимость в коридоре упала мгновенно. Каждое движение поднимало со дна взвесь, мелкодисперсную илистую муть, которая клубилась в луче фонаря, превращая его в бесполезный столб жёлтого молока. Я переключил фонарь на минимум и двигался больше наощупь, одной рукой перебирая ходовой конец, другой ощупывая стену.

Потом стены раздвинулись. Это произошло так резко, что я едва не кувыркнулся: левая рука, которая секунду назад упиралась в бетон, ушла в пустоту. Я замер, повисел, дожидаясь, пока муть осядет, и включил фонарь на полную мощность.

Луч ушёл вперёд и не нашёл стены. Я висел на краю огромного затопленного пространства. Потолок терялся где-то наверху, за пределами досягаемости луча. Стены справа и слева расходились, и между ними, в темноте, угадывались какие-то конструкции. Металлические. Ржавые.

Аня выбралась из коридора за моей спиной. Я почувствовал, как её рука легла мне на плечо, и ощутил через перчатку лёгкую дрожь её пальцев. Она направила свой фонарь в сторону, и луч выхватил из темноты нечто, от чего мы оба удивлённо замерли.

Рельсы. Узкоколейные рельсы, проложенные по бетонному полу, уходили вглубь зала. На них, завалившись набок, стояла ржавая рамная конструкция, остов вагонетки. Дальше, у стены, громоздились какие-то цилиндрические ёмкости, бочки или цистерны, покрытые бурым налётом коррозии и белёсой плёнкой биообрастания.

Это явно было не береговое укрепление. Не рыбацкий грот. Не хозяйственная постройка, а что-то другое.

Я повернулся к Ане. Она смотрела на меня, и я видел, как расширились её глаза за стеклом маски. Она показала жест «наверх», жест аварийного всплытия. Хотела уходить. Я поднял ладонь: «Подожди. Минуту».

Я сделал два гребка вперёд, подсвечивая стену. Бетон, грубый, с отпечатками опалубочных досок. Массивный, военного качества. На стене, под слоем обрастаний, проступали крупные буквы. Я провёл ладонью по поверхности, сдирая нарост. Краска давно сгнила, но буквы, выдавленные в сыром бетоне, сохранились.

«ACHTUNG. ZUTRITT VERBOTEN».

«Внимание. Вход запрещён».

Немецкий. Шрифт антиквой.

В моей голове что-то сместилось, какая-то шестерня встала на место, и я понял, что смотрю на объект, которого не существует ни на одной карте. Немецкий подземный бункер, замурованный при отступлении, затопленный морем, восемьдесят лет пролежавший на дне в полутора километрах от курортного пляжа. Объект, о котором не знали ни историки, ни поисковики, ни дайверы. Мне захотелось рассмеяться в голос. Но, понятное дело, этого не сделал.

Я оглянулся на Аню, показал ей надпись. Она прочитала, я видел, как её глаза двигались по буквам. Она знала немецкий чуть хуже меня, но «ZUTRITT VERBOTEN» поймёт любой. Она снова показала «наверх». Я показал: «Ещё две минуты».

Мне нужно увидеть, что там дальше. Это сильнее меня.

Я поплыл вглубь зала, держась в метре над рельсами, разматывая ходовой конец за собой. Аня, помедлив, двинулась следом. Я слышал её дыхание в тишине, ритмичные щелчки клапана, чуть более частые, чем обычно. Она нервничала.

Фонарь выхватывал из темноты детали, одну за другой. Ржавые стеллажи вдоль стен, обрушившиеся, перекрученные. Обломки деревянных ящиков, превратившихся в коричневую труху. Обрывки кабелей, свисавшие с потолочных крюков, как мёртвые лианы. И повсюду, на каждой поверхности, на каждом выступе, белёсая слизистая плёнка, живая, подрагивающая в потоке воды от наших ласт.

Зал уходил дальше, чем доставал луч. Потолок проступил наконец, метрах в четырёх над головой, грубый бетонный свод с отпечатками опалубки. Рельсы на полу раздваивались, одна ветка уходила вправо, в тёмный проём, другая терялась в нагромождении обломков.

Я завис, разглядывая пространство. И тут я заметил движение. В луче моего фонаря, в полуметре от маски, скользнуло что-то. Это было длинное. Белое. Извивающееся.

Я рефлекторно отпрянул. Баллоны ударились о стену, звон металла по бетону разнёсся по залу. Существо, потревоженное светом и вибрацией, метнулось в сторону, описав в воде плавную петлю, и на секунду оказалось в полном конусе моего фонаря.

Мурена. Но мурена, какой я никогда не видел. Ни здесь, ни в Красном море, ни на Мальдивах.

Два с половиной метра, может, больше. Тело цилиндрическое, толщиной с моё бедро. Кожа молочно-белая, полупрозрачная, и сквозь неё, как через матовое стекло, просвечивала сеть кровеносных сосудов. Красные жилы ветвились под поверхностью, пульсировали в ритме, который я почти мог сосчитать. Тёмные контуры мышц проступали продольными полосами. Глаза, если они вообще имелись, прятались под кожными складками: два бугорка на плоской голове, затянутые белёсой плёнкой. Слепая. Тварь двигалась не плавно, как нормальная мурена, а рывками, конвульсивными, дёрганными, как механизм с испорченным приводом.

Она развернулась в двух метрах от нас, и в свете фонаря я увидел её пасть. Раскрытую. Ряды зубов, загнутых назад, жёлтых, как старая кость. И за ними, глубже, в горле, второй ряд. Глоточные челюсти. У обычных мурен они спрятаны глубоко в глотке и выстреливают вперёд, чтобы протолкнуть добычу в пищевод. У этой твари они торчали наружу. Вытянутые, удлинённые, похожие на сегментированные червеобразные отростки с иглами на концах. Они шевелились независимо от пасти, слепо ощупывая воду перед собой.

Мурен не бывает в Чёрном море. Это факт, который знает каждый, кто хоть раз открывал учебник по ихтиологии. Чёрное море слишком холодное, слишком пресное, слишком бедное кислородом в глубинных слоях. Мурены живут в Средиземном, в тропиках, в коралловых рифах. Здесь их нет и быть не может.

Но эта тварь висела в двух метрах от моего лица и медленно покачивала головой, ощупывая электрическими рецепторами окружающую воду.

Я повернулся к Ане. Она не двигалась. Она висела в воде, вцепившись обеими руками в мой ремень, и смотрела на тварь. Пузыри из её регулятора шли непривычно мелкие, частые. Жена дышала быстро и поверхностно. Я осторожно положил руку на её запястье и сжал. Она вздрогнула.

Я показал ей жестом: «Не двигайся. Медленно назад. К выходу».

Мурена скользнула вбок и исчезла за ржавой цистерной. Я проводил её взглядом. Потом перевёл фонарь дальше, в глубину зала, и увидел ещё одну. Поменьше, метра полтора, такая же белая, с просвечивающими венами. Она лежала в нише между стеллажами, свернувшись кольцами, и её глоточные челюсти мерно двигались.

Третья показалась слева, у самого пола, скользнув из-под рельсов. Четвёртая, самая крупная, толщиной с мою голень и длиной метра три, медленно проплыла вдоль потолка, подрагивая всем телом.

Это не пещера. Это их дом. Возможно, много лет в темноте, в замурованном пространстве, в воде, которая сочилась сквозь бетон и известняк. Поколения, родившиеся в абсолютном мраке, ослепшие, побелевшие, выродившиеся до полупрозрачных уродов. Они жили здесь, размножались, питались, бог знает чем, друг другом, быть может, и ждали.

«Ждали ли?»

Я начал медленно отступать, подбирая ходовой конец. Аня двигалась рядом, прижимаясь к моему боку. Мы отплыли от центра зала метров на пять, когда случилось неизбежное.

Супруга задела ластой бочку. Звук разнёсся по залу, как удар колокола. Ржавый металл загудел, вибрация пошла по воде, и я физически ощутил, как она прошла сквозь мой костюм, сквозь тело, сквозь кости. Для мурен, чьи рецепторы боковой линии чувствовали малейшие колебания, этот удар, вероятно, прозвучал как взрыв.

Они среагировали мгновенно. Из темноты, из ниш, из труб, из-под рельсов, буквально отовсюду одновременно метнулись белые тела. Не плавно, не текуче, а рывками, конвульсивными бросками, как сороконожки, застигнутые светом. Они шли на вибрацию, возможно, на электрическое поле наших фонарей и приборов, на биотоки наших сердец, которые сейчас колотились, как бешеные.

Самая крупная, та, трёхметровая, что проплывала вдоль потолка, развернулась с немыслимой для своего размера скоростью и бросилась на Аню. Я успел увидеть, как раскрылась пасть, белая, усаженная зубами, и из горла выстрелили глоточные челюсти, длинные, сегментированные, слепо ищущие. Жена дёрнулась в сторону. Челюсти сомкнулись на её компенсаторе плавучести, на лямке, на клапане поддува.

Хруст. Я слышал этот звук сквозь воду. Хруст прокусываемой ткани, рвущегося неопрена, лопающегося пластика. Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и глоточные челюсти вонзились в компенсатор, пробивая воздушную камеру. Воздух хлынул из разрыва потоком пузырей. Аня закричала, крик вошёл в регулятор и вышел бульканьем, бессмысленным, животным звуком.

Она дёрнулась. Мурена рванула. Лямка компенсатора лопнула, оторвался клапан поддува, а вместе с ним ушёл и кусок неопрена с плеча. Мурена, получившая добычу, метнулась прочь, волоча в пасти лоскут чёрной ткани и белый обломок пластикового клапана. Глоточные челюсти втянулись обратно в горло, заталкивая трофей глубже.

До Аниного тела зубы не добрались. Чудом, чистым слепым везением. Неопрен и ткань компенсатора приняли удар на себя.

Но компенсатор перестал существовать как устройство. Воздушная камера разорвана, клапан поддува оторван, лямки висели лохмотьями. Поддувать компенсатор, чтобы регулировать плавучесть, стало невозможно.

Аня бессознательно замахала руками. Это самое опасное, что может сделать дайвер в стрессе. Каждое движение поднимало ил, каждый взмах руки создавал вибрации, привлекавшие тварей. Видимость рухнула до нуля. Клубы мути заволокли фонарь, и мир превратился в жёлтое непроглядное месиво, в котором мелькали белые тела, щёлкали челюсти, и глухие удары хвостов по бетону разносились, как барабанный бой.

Я схватил Аню за руку. Сжал до боли, я знал, что она почувствует даже через перчатку, потому что я вложил в это сжатие всё, что не мог сказать словами под водой: «Стой. Замри. Я здесь. Прекрати».

Она замерла. Правой рукой, не отпуская жену, я нащупал на карабине ружьё. Отщёлкнул. Перехватил. «Мастер» лёг в руку привычным весом.

Белое тело метнулось из мути справа. Я не целился, а просто развернул ствол в направлении движения и нажал спуск. Отдача толкнула в запястье. Слип ушёл в темноту, линь разматывался с тихим свистом, и через секунду я ощутил рывок. Попал. Мурена дёрнулась, линь натянулся, тварь забилась, и из мути хлынуло чёрное облако. Кровь. Густая, тёмная, нечеловеческая.

Вторая мурена атаковала слева. Я увидел её в последний момент. Белый силуэт, бросок, раскрытая пасть. Уйти в сторону со спаркой за спиной я не успевал. Поэтому, перехватил ружьё за ствол, я ударил прикладом. Удар пришёлся по голове, ниже, по жаберным щелям. Тварь отшатнулась, крутанулась на месте и метнулась прочь.

Третья повисла на моём баллоне. Я услышал скрежет зубов по стали, и вибрация прошла через раму спарки, через компенсатор, через всё тело. Зубы скользили по алюминию, не находя опоры, и через несколько секунд тварь отцепилась. Но эти секунды я чувствовал её вес на спине, живой, конвульсивно дёргающийся вес, и глоточные челюсти скребли по шлангу регулятора, пытаясь прокусить резину.

Кровь раненой мурены сделала своё дело. Твари, почуяв кровь сородича, впали в то, что я могу описать только словом «ярость». Они бросались на источник крови, на раненую, на мёртвую, рвали её, мотали головами, и зал наполнился дёрганным мельканием белых тел, чёрными клубами крови и хрустом.

Это дало нам секунды. Может быть, десять. Может быть, пятнадцать. Не знаю. За временем я не следил. Как-то не до него было.

Я рванул Аню к стене, туда, где начинался другой коридор, шкуродёр, наш единственный путь, так как назад пока выбраться возможности не было из-за мурен. Главное, сейчас затаиться и переждать, а уж потом…

Вход в коридор. Узкая щель, бетонные стены, арматурные прутья. Я впихнул Аню первой. Она протиснулась, баллоны скрежетнули по бетону. Я полез следом. За спиной, в мути, мелькнуло белое, щелчок челюстей раздался в сантиметрах от моих ласт. Я ударил ногой назад, и попал по чему-то плотному, скользкому. Тварь отстала.

Мы ползли. В абсолютной мути, по-пластунски, прижимаясь к бетону, протаскивая баллоны через узкую щель, сдирая кожу на локтях через неопрен. Я слышал дыхание жены, хриплое, частое, на грани гипервентиляции. Я слышал свои собственные вдохи, глубокие и медленные, контролируемые, потому что если я тоже начну паниковать, мы оба умрём здесь, в этой бетонной кишке, в полутора километрах от пляжа, где продают мороженое.

Коридор тянулся, давил, скрежетал. Я полз и считал метры по ходовому концу. Пять. Семь. Десять.

На двенадцатом метре Аня остановилась. Я почувствовал, как она перестала двигаться, и обернулся. В мутной воде, в слабом свете, пробивавшемся сквозь взвесь, я разглядел, что она прижалась лицом к стене и не шевелится. Её рука лежала на ходовом конце, пальцы разжались. Я подполз к ней и тронул за плечо. Она вздрогнула, повернула голову. Глаза за маской были закрыты.

Паника. Или то, что предшествует панике, когда тело ещё слушается, но разум уже начинает отключаться, уступая место древним, рептильным инстинктам. Замри. Не двигайся. Притворись мёртвым.

Я взял её руку, положил на свой баллон, прижал. Потом постучал по её манометру. Она открыла глаза, посмотрела на прибор. Ещё достаточно. Я показал ей «окей», вопросительно. Она помедлила, потом ответила тем же жестом. Неуверенно, но ответила.

Мы поползли дальше. Медленнее, чем раньше, но вперёд.

И тут коридор внезапно пошёл вверх. Я заметил это не сразу, а только когда угол наклона стал ощутимым и мои баллоны перестали цепляться за потолок. Коридор расширялся и поднимался. Я посмотрел вверх и увидел нечто невозможное.

Свет. Не дневной свет, не солнечный луч, а слабое, мерцающее свечение, отражённое от поверхности воды. Потолок над нами исчез, и над головой колебалась тёмная граница, отделяющая воду от воздуха. Воздушный карман. Полость в скальном массиве, не залитая водой, сохранившая воздух, который, возможно, не обновлялся десятилетиями.

Я вынырнул. Плеск, эхо, кашель. Я выплюнул загубник и вдохнул. Воздух оказался затхлым, с привкусом чего-то металлического, но пригодным для дыхания. Я включил фонарь и направил его вперёд.

Аня вынырнула рядом, содрала маску, закашлялась. Вода текла по её лицу, волосы облепили щёки, и в свете моего фонаря я увидел, как её руки трясутся. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, всем телом, от плеч до кончиков пальцев.

Она несколько секунд не могла вдохнуть. Кашель рвал её изнутри, мокрый, хриплый, и между приступами она хватала воздух короткими судорожными глотками. Я поддерживал её за плечи, не давая погрузиться. Вода вокруг нас была тёмной, неподвижной, и каждый звук отражался от бетонных стен многократным эхом, превращая кашель в грохот.

Наконец она отдышалась. Вцепилась в мою руку и посмотрела на меня глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже проступало осознание.

— Я думала, мы задохнёмся в этой трубе, — выговорила она. — Я думала, что стены сомкнутся.

— Не сомкнулись.

— Я знаю. Но я думала.

Она сплюнула в воду и вытерла лицо мокрой перчаткой.

— Господи, какой здесь воздух. Как в склепе. Как в чёртовом склепе.

— Но он пригодный. Дышать можно.

— Можно. Если не думать о том, чем он пахнет.

Я не стал говорить ей, что воздух в замурованных полостях действительно может содержать повышенную концентрацию углекислого газа и радона. Что головокружение и тошнота, которые она, вероятно, скоро почувствует, могут быть связаны не только со стрессом, но и с составом атмосферы. Сейчас это было не важно. Важно было выбраться на твёрдую поверхность.

— Анют.

— Я… — втянула она воздух, — я здесь. Я в порядке.

Она не была в порядке. Но она дышала, она говорила, она держалась на воде. Этого пока хватало.

Я повёл фонарём по пространству. Каверна. Невысокий потолок, метра три, грубо обработанный, со следами отбойного молотка. Стены бетонные, покрытые белёсым налётом высолов и тёмными пятнами плесени. И прямо перед нами, в трёх метрах от кромки воды, из темноты выступал край бетонной платформы. Пирс. Небольшой, метров пять на десять, с ржавыми кнехтами по краю и остатками деревянного настила, сгнившего до состояния коричневой губки.

Я подплыл к краю пирса и вылез на бетон. Тяжело, со спаркой за спиной, упираясь коленями. Потом развернулся и протянул руку Ане. Она ухватилась, и я вытащил её. Мы сидели на бетоне, мокрые, тяжело дышащие, с баллонами за спинами, и смотрели друг на друга в перекрещённых лучах фонарей.

Её компенсатор свисал лохмотьями. Правая лямка оторвана, левая держалась на одной нитке. Воздушная камера разодрана, из разрыва торчал клочок внутренней мембраны. На правом плече, там, где мурена рванула ткань, неопрен гидрокостюма разорван по шву, обнажая кожу. Светлая, бледная кожа без единой царапины. Зубы не дотянулись. На левом бедре ещё один разрыв, длинный, косой, и сквозь него виднелся участок бедра, тоже неповреждённый. Но сам костюм превратился в лоскутное одеяло.

Я осмотрел своё снаряжение. Баллоны целы, регулятор работает, манометр показывал сто сорок бар. Компенсатор на месте, функционирует. Ружьё разряжено, слип потерян вместе с раненой муреной. Нож на бедре, в ножнах. Фонарь горит. Ходовой конец на катушке, размотанный, уходящий обратно в воду, в темноту, туда, откуда мы только что выбрались.

Жена сидела на мокром бетоне, обхватив себя руками, и её зубы стучали. Мелко, часто, как метроном на быстром темпе. Она пыталась остановить их, стиснув челюсти, но через несколько секунд стук возобновлялся.

— Эти твари, — проговорила она, и голос её срывался на каждом слове. — Они не должны здесь быть. Это неправильно. Это физически невозможно.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я видела глоточные челюсти. У обычных мурен они внутри, глубоко, их даже не видно. А у этих они торчат наружу, шевелятся, как пальцы. Как чёртовы пальцы, Олег.

— Я видел.

— И эта прозрачная кожа. Сквозь неё видно, как кровь течёт. Видно мышцы. Видно, как оно живёт изнутри. Это не нормальное животное. Это что-то…

Она замолчала, стиснув руками колени, и уставилась на тёмную воду у края пирса. Поверхность лежала неподвижно, чёрная и маслянистая, как разлитая нефть.

— Мне нужно минуту, — попросила она. — Просто минуту. Посидеть.

— Сиди. Времени пока хватает.

Она кивнула и уткнулась лицом в предплечья. Я дал ей эту минуту. Дал бы и десять, если бы мог.

— Аня, покажи манометр.

Она подняла прибор. Сто двадцать бар. Расход воздуха из-за паники вырос вдвое.

— Хватит минут на пятнадцать-двадцать экономного дыхания, — сказал я. — Может, чуть больше.

— А у тебя?

— Сто сорок. Минут двадцать пять.

— И нам нужно обратно, — проговорила она тихо. — Через них.

Я не ответил сразу. Посветил фонарём на воду у края пирса. Поверхность лежала неподвижно, чёрная, маслянистая, непроглядная. Где-то там, в глубине, в затопленном зале, мурены доедали свою раненую сородичу. Или уже закончили и кружили в темноте, ощупывая рецепторами пространство, ища новый источник.

— Нам нужно осмотреться, — предложил я. — Может, есть другой выход.

Жена сняла с себя остатки компенсатора, отбросила изодранную сбрую. Спарка осталась стоять на пирсе, прислонённая к кнехту. Она села, обхватила колени руками и уткнулась лицом в предплечья. Её плечи мелко вздрагивали, но плакала она или просто тряслась, я определить не мог.

Я сел рядом. Положил руку ей на спину. Неопрен под ладонью ещё хранил холод воды. Да и здесь, честно сказать, было не слишком тепло.

— Аня.

Она подняла голову. Лицо бледное, губы синеватые, но взгляд уже чуть осмысленный.

— Я в порядке, — повторила она, и на этот раз это звучало убедительнее. — Что это за место?

Я встал, снял спарку, поставил рядом с её баллонами. Взял фонарь и направил луч вглубь каверны, за пирс, туда, где бетонная платформа переходила в коридор.

— Немецкий бункер, — произнёс я. — Вторая мировая. Судя по надписям и конструкции, кригсмарине. Может быть, береговая оборона, может быть, что-то другое.

— Другое?

Она на секунду призадумалась.

— Подожди. Немцы? Здесь, на южном берегу?

— Да. Помнишь ведь, что они оккупировали Крым с осени сорок первого по весну сорок четвёртого. Почти три года. Здесь стояли части одиннадцатой армии вермахта, потом семнадцатой. Румынские горные стрелки, немецкая береговая артиллерия, люфтваффе на аэродромах. Крым для них был стратегической точкой. Контроль над Чёрным морем, авиабазы для бомбардировки Кавказа, нефть, хромовая руда.

— И они строили бункеры?

— Строили всё. Укрепления, склады, командные пункты. Использовали труд военнопленных и местного населения. В Севастополе до сих пор стоят руины батареи «Максим Горький», которую немцы брали месяцами. А когда взяли, перестроили под свои нужды. Они вообще были помешаны на фортификации. Атлантический вал, Линия Зигфрида, подземные заводы в горах. Здесь, на южном берегу, скальный рельеф идеально подходил для подземных сооружений. Известняк легко обрабатывается, но при этом прочный.

— И о таких объектах никто не знал?

— Знали о многих. Но не обо всех. Немцы перед отступлением уничтожали документацию. Взрывали входы, заливали бетоном. Советские сапёры после освобождения находили десятки замурованных объектов, но далеко не все. Побережье длинное, скалы высокие, а ресурсов на тотальную проверку каждого мыса не хватало. Плюс, начиналось послевоенное восстановление, людям было не до подземных нор. Так что вполне возможно, что этот бункер просто пропустили.

Аня слушала, обхватив колени, и в её глазах появился тот самый блеск, который я видел, когда она натыкалась на что-нибудь по-настоящему необычное. Профессиональный интерес. Несмотря на страх, несмотря на мурен, несмотря на всё.

— А что конкретно они делали в Крыму? Ну, помимо войны?

— Много чего. Грабили музеи, вывозили коллекции Бахчисарайского и Херсонского музеев. Вырубали виноградники на дрова. Расстреливали мирное население, особенно в первые месяцы оккупации. В Симферополе, в Керчи, в Феодосии были массовые казни. Использовали газенвагены. Устроили лагеря для военнопленных, где смертность доходила до семидесяти процентов. Партизанское движение в Крымских горах не утихало все три года оккупации, и немцы проводили карательные операции, сжигали деревни, угоняли население.

Я помолчал.

— А ещё были исследовательские программы. Рейх вообще любил совмещать оккупацию с научными проектами. Аненербе, институт военных исследований, медицинские эксперименты. Крым привлекал их как географическая и климатическая точка. Субтропики, море, горы, пещеры. Идеальные условия для того, чего нельзя было делать на территории Рейха. Слишком заметно, слишком много глаз.

— И биологические эксперименты?

— Возможно. Документальных подтверждений мало. Но косвенные указания есть. Были свидетельства о подземных лабораториях на южном берегу, о грузовиках, которые ночами привозили что-то к береговым скалам. Местные жители после войны рассказывали о странных звуках из-под земли, о свете в скальных расщелинах. Их списывали на слухи и военные травмы.

— А оказалось, что не слухи.

— Оказалось, что не слухи.

— А мурены? Откуда здесь мурены?

— Не знаю.

— Олег, их не бывает в Чёрном море.

— Я знаю.

— Тогда откуда?

— Понятия не имею, — повторил я. — Но нам нужно выяснить, что к чему здесь.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло то выражение, которое я привык видеть, когда она ловила меня на чём-то, с её точки зрения, иррациональном. Так она смотрела, когда я лез в очередную дыру. Так она смотрела, когда я покупал оборудование, которое, по её мнению, нам не нужно.

— Ты сейчас серьёзно, — проговорила она. — Мы сидим в затопленном нацистском бункере, за нами охотятся мурены-мутанты, у нас двадцать минут воздуха, и ты хочешь «выяснить».

— Я хочу найти выход. Другой выход. Если этот бункер строили немцы, у него должна быть вентиляция, аварийная шахта, что-нибудь.

— А если нет?

— Тогда мы вернёмся тем же путём. Но сначала я хочу посмотреть.

Она помолчала. Потом встала, отряхнула колени, поправила разорванный ворот костюма и кивнула.

— Хорошо. Идём.

Мы оставили баллоны на пирсе. Брать с собой столько килограмм и тащить по сухому бетону, не имело смысла. Я взял нож, основной фонарь и запасной. Аня взяла свой фонарь. Мы пошли.

Коридор за пирсом оказался широким, около двух метров, и высоким, под три. Потолок дугообразный, классический германский тоннельный профиль. Стены бетонные, с аккуратно заделанными швами, местами облицованные квадратной плиткой, растрескавшейся и осыпавшейся. Под ногами хлюпала вода, сантиметров пять, просочившаяся сквозь стены и собравшаяся в низинах пола. Воздух здесь стоял неподвижный, густой, с привкусом ржавчины и тлена.

Пол коридора был неровным, с выбоинами и трещинами, через которые сочилась вода. В одном месте обрушился кусок облицовки, обнажив грубую кладку из тёсаного камня, подложенную под бетон. Немцы использовали местный материал, известняк-ракушечник, в качестве основы, а поверх заливали бетон. Рациональный подход, экономящий цемент, которого на оккупированных территориях всегда не хватало.

У стены, на полу, лежали два ржавых ведра, смятых и продавленных, и рядом с ними обрывок верёвки, превратившийся в коричневую волокнистую массу. Дальше, в нише, я заметил стопку противогазных коробок, квадратных жестяных контейнеров с надписью «Gasmaske» и орлом вермахта на крышке. Крышки проржавели насквозь, и внутри виднелись истлевшие резиновые маски, слипшиеся в бесформенные комки.

— Смотри, — указал я Ане на нишу. — Индивидуальные средства защиты. Значит, персонал работал с чем-то опасным. Не просто бетон заливали.

Супруга подошла ближе, но трогать не стала. Она смотрела на противогазные коробки так, как смотрят на предметы в музее, с интересом, но без желания прикасаться. Музейная привычка, усвоенная на экскурсиях и в архивах.

По левой стене, через каждые десять метров, тянулся толстый кабель в свинцовой оплётке, прикреплённый ржавыми скобами. Вдоль правой стены шла труба, широкая, сантиметров двадцать в диаметре, покрытая бугристой ржавчиной. Я постучал по ней костяшками пальцев. Пустой гулкий звук. Внутри ничего.

— Олег.

Голос Ани прозвучал тихо, как шёпот, хотя она стояла в полуметре от меня. Она показывала фонарём на стену.

Табличка. Жестяная прямоугольная табличка, привинченная к бетону четырьмя болтами, покрытая ржавчиной, но ещё читаемая. Шрифт, белые буквы на чёрном фоне.

«Biologische Forschungsstelle S;d. Abschnitt III».

Я прочитал вслух и перевёл:

— Южная биологическая исследовательская станция. Секция три.

— Биологическая?

— Биологическая.

Аня молча посмотрела на меня. Потом на табличку. Потом снова на меня. Она не сказала ни слова, но я прочитал на её лице всё, что она думала. Мурены. Биологическая станция. Немцы. Восемьдесят лет.

Мы пошли дальше.

Коридор разветвлялся. Направо уходил более узкий проход с надписью «Maschinenraum», налево, шире, с табличкой «Labor». Прямо коридор продолжался, и в его конце, метрах в двадцати, фонарь нащупал тёмный прямоугольник двери.

Я повернул налево, к лаборатории. Аня шла за мной, и я чувствовал, как она периодически оглядывается. В этих коридорах, сухих и пустых, не из-за чего оглядываться. Но темнота за нашими спинами давила, плотная, весомая, и в ней чудилось присутствие, которое невозможно объяснить рационально. Призраки прошлого.

Проход к лаборатории шёл с небольшим уклоном вниз, и через двадцать метров под ногами зачавкала вода. Она прибывала, сантиметр за сантиметром. По щиколотку. По колено.

— Олег, — звучал напряжённо голос жены, — я не хочу идти по воде.

— Я тоже. Но лаборатория там, если судить по плану.

— Может, обойдём?

— Нечем обходить. Это единственный путь. Да и вряд ли там будут мурены. Слишком мелко.

Вода дошла до пояса, когда коридор расширился и мы вступили в помещение. Я поднял фонарь выше. Потолок здесь сохранился хорошо, бетонный свод без трещин. Стены облицованы белой кафельной плиткой, местами осыпавшейся, но в целом уцелевшей. Вода стояла чуть выше пояса, мутная, с плёнкой на поверхности. И в этой воде, на уровне нашего бедра, что-то шевельнулось.

Аня вскрикнула. Коротко, сдавленно. Она подпрыгнула, насколько позволяла вода, и вцепилась в мою руку. Что-то скользкое и холодное обвило её щиколотку. Я ощутил это через её дрожь, прежде чем увидел.

Я направил фонарь вниз. Под водой, в мутном жёлтом свете, я различил длинное серо-красное щупальце, обмотавшееся вокруг Аниной ноги. Присоски, бледные, мелкие, впивались в неопрен. Щупальце уходило под воду, к источнику, который скрывался в тени ржавой трубы.

Я выхватил нож и ударил. Лезвие рассекло воду, рассекло щупальце. Из-под воды метнулось тело, маленькое, сантиметров сорок, конусообразное, с неестественно длинными щупальцами и большими овальными глазами, в которых отразился луч моего фонаря. Кальмар. Прямоугольные зрачки сузились, тело потемнело, пошло бурыми полосами, и существо выбросило облако чернил. Непроницаемое чёрное облако заволокло воду перед нами. Кальмар исчез, скользнув в ржавую трубу.

Я стоял, тяжело дыша, с ножом в руке. Обрубок щупальца ещё извивался на поверхности воды, мелко подрагивая, как разрезанный червь.

— Кальмар, — проговорил я. — Обычный. Маленький.

— В бункере, — заметно дрожал голос супруги. — Кальмар. В бункере. Под землёй.

— Не обычный, — поправил я себя. — Не обычный.

Я посветил фонарём в трубу, куда скрылся кальмар. В глубине, в ржавом нутре, блеснули глаза. Много глаз. Десятки прямоугольных зрачков, отражавших свет, как кошачьи. Они смотрели на нас. Не двигались. Просто смотрели.

— Твою мать! Да сколько их там?

Я отступил от трубы, ощущая от этого зрелища страх, хотя и старался его не показывать. Аня стояла рядом, скрестив руки на груди, по пояс в воде, и я видел, как она стискивает зубы, не давая им стучать.

— Они не атакуют, — тихо произнёс я. — Слишком мелкие. Нас двое, мы крупнее. Они падальщики, наблюдатели.

— Ты это знаешь или предполагаешь?

— Предполагаю.

— Замечательно. Просто великолепно.

Мы прошли через затопленный участок, стараясь не касаться труб и стен. Несколько раз я замечал движение в периферии фонаря, быстрые тени, скользившие вдоль стен, но кальмары не нападали. Они следили. Десятки прямоугольных глаз провожали нас из ниш, из труб, из-под затопленных стеллажей.

Лаборатория. Мы вышли из воды на приподнятый участок пола, облицованный плиткой, и я направил фонарь вперёд.

Длинное помещение, метров пятнадцать на восемь. Потолок ниже, чем в коридорах, чуть больше двух метров. Вдоль стен тянулись столы из нержавеющей стали, покрытые буроватой ржавчиной и белёсым налётом. На столах, в относительном порядке, стояло оборудование. Микроскопы, три штуки, массивные, латунные, с почерневшими окулярами. Центрифуга, ручная, с рукояткой и зажимными гнёздами для пробирок. Набор хирургических инструментов в открытом металлическом футляре, скальпели, зажимы, пинцеты, покрытые ровным слоем патины.

На стенах висели каким-то чудом сохранившиеся таблицы. Большие листы плотной бумаги, пожелтевшие, покоробленные от влажности, но всё ещё читаемые. Графики, колонки цифр, схемы анатомических разрезов каких-то существ. Рядом, на кнопках, фотографии. Чёрно-белые, выцветшие до охры. На одной я различил длинное змееподобное тело на секционном столе, вскрытое, с отвёрнутыми лоскутами кожи. На другой, групповой снимок. Люди в белых халатах поверх военной формы, трое мужчин и одна женщина, стоят у стола с каким-то аппаратом. Лица размыты от времени. На заднем плане виднелся бетонный бассейн, из которого торчало что-то белое и длинное.

И на полках вдоль задней стены, банки. Стеклянные, литровые и трёхлитровые, запечатанные сургучом, с мутной жидкостью внутри. В некоторых я разглядел тёмные, бесформенные сгустки. Эмбрионы. Уродливые, скрученные, с непропорционально большими головами и рудиментарными конечностями. В других лежали высушенные, мумифицированные останки. Кальмары. Мелкие, с чернильными мешками, вывернутыми наружу, и щупальцами, зафиксированными в неестественных позах.

Аня стояла у входа и не двигалась. Она смотрела на банки, и луч её фонаря мелко подрагивал.

— Что это за место?

Голос её прозвучал так тихо, что я едва расслышал.

— Лаборатория, — ответил я. — Биологическая лаборатория.

Я подошёл к столу и увидел то, что искал. Стопка журналов. Толстые тетради в кожаных переплётах, потемневших от времени и влаги, но не разрушенных. На обложке верхней тетради, тиснением, золотом по тёмно-коричневой коже, ручным шрифтом: «Geheime Kommandosache». Совершенно секретно, командный вопрос. Высший гриф секретности вермахта.

Я счистил пыль с обложки. Открыл. Пропитанные защитным составом страницы слиплись, но аккуратно, одна за другой, поддавались. Почерк на первой странице ровный, мелкий, с характерными петлями немецкого рукописного стиля.

«Projekt Nixe. Biologische Forschungsstelle S;d. Leiter: Dr. Med. Werner Klein. Beginn: September 1943».

Проект «Nixe». Нимфа. Южная биологическая исследовательская станция. Руководитель: доктор медицины Вернер Кляйн. Начало: сентябрь 1943 года.

Я начал читать. Потом переводить вслух, фрагментами, перескакивая через технические детали и латинские термины, которые не мог разобрать. Аня слушала, стоя у стены, обхватив себя за плечи.

Первые записи носили деловой, почти бюрократический тон. Доктор Кляйн описывал прибытие оборудования, персонала, «биологического материала». Мурены, «Muraena helena», доставлены из Средиземного моря через Босфор и Дарданеллы в закрытых контейнерах с аэрацией. Двенадцать экземпляров. Кальмары, «Illex coindetii», привезены из Эгейского моря. Тридцать экземпляров. Бассейн оборудован, дренажная система функционирует, подогрев воды обеспечен дизельными генераторами.

Дальше шли записи о селекции. Кляйн отбирал самых крупных и агрессивных мурен, скрещивал их в замкнутом бассейне, подвергал потомство «кислородному голоданию и термическому стрессу». Те, что выживали, размножались. Те, что не выживали, шли на корм оставшимся.

Я читал и ощущал, как мой собственный голос становится тише с каждым абзацем.

«Экземпляр №14-А сегодня перекусил стальную сетку толщиной четыре миллиметра. Кислородное голодание стимулирует агрессию и рост челюстной мускулатуры. Они чувствуют страх. Они чувствуют электрические токи сердечной мышцы. Когда лаборант Фишер входит в помещение бассейна, все экземпляры разворачиваются в его сторону одновременно. Фишер просит перевода. Я отказал. Идеальный страж для минных заграждений.»

— Вехтер, — я перевёл название проекта. — «Страж». Они выводили мурен как охранных животных. Для портов. Чтобы не пускать водолазов к минам.

— Они здесь восемьдесят лет, — прошептала Аня.

— Да.

— Без выхода.

— Щель. Та, через которую мы попали. Она могла появиться позже, от подвижки грунта, от эрозии. Но для мурен она слишком узкая. Они застревают, не могут протиснуться. Так что да, они здесь восемьдесят лет. Без выхода.

— А мы её расширили.

— Выходит так. Но кто же знал.

— А как они здесь выжили, без еды?

— Еда попадала, скорее всего. Да и здесь, где-то я видел, что-то было написано об анабиозе. Чёрт. Дальше не разобрать.

Я перелистнул несколько страниц. Пошли записи о кальмарах.

«Проект Geist. Направление Б. Кальмары. Они мельче, чем мы ожидали, но умнее. Мы поместили их в барокамеры, имитируя глубины в двести-триста метров. Выживших кормили экстрактами глубоководных рыб и облучали ультрафиолетом. Попытка номер семнадцать вживить электроды в нервные узлы закончилась частичным успехом: экземпляр реагировал на электрические импульсы направленным движением. Протобиокибернетика.»

«Мурены, это собаки. Кальмары, это крысы и убийцы одновременно. Стая может проникнуть в любой трюм, в любой клапан. Они перекусывают шланги дыхательных аппаратов своим клювом, как секатором. Если мурена убивает одного водолаза, то стая кальмаров способна вывести из строя целый катер, забившись в водозаборники и системы охлаждения.»

Аня слушала, не перебивая. Я видел, как она прижимается спиной к стене, и плиточные швы оставляют красноватые полосы на мокром неопрене.

Я добрался до последних страниц. Почерк изменился. Буквы стали крупнее, неровнее, строчки плясали, некоторые слова перечёркнуты.

Январь 1944 года. Фронт приближался к Крыму. Советские войска готовили наступление. Кляйн писал о приказе из Берлина. О срочной эвакуации документации. О том, что «биологический материал» эвакуации не подлежит.

И потом пошли записи, от которых у меня пересохло во рту.

«Мурены и кальмары, это побочный продукт. Мне стыдно. Мне должно быть стыдно, но мне не стыдно. Главная цель проекта »Nixe« заключалась не в биологическом оружии для портов. Берлин хотел большего.

Мы пытались создать сыворотку для адаптации человека к глубине. Используя ферменты из желез мутировавших мурен и нейромедиаторы кальмаров, мы стремились научить человеческую кровь усваивать растворённый в воде кислород. Подводные диверсанты-сверхлюди, которые могли бы часами работать на глубине без снаряжения. Прикреплять мины к днищам линкоров голыми руками.

Эксперименты проводились на добровольцах. Нет. Вычёркиваю. Эксперименты проводились на военнопленных из лагеря под Бахчисараем. Их привозили по ночам, по шестеро, в закрытых грузовиках.

Сыворотка не работала. Подопытные не мутировали. Они задыхались. Их лёгкие наполнялись жидкостью, и они умирали в судорогах, в барокамере, за стеклом, а мы смотрели. Один из них, перед смертью, рвал ногтями обшивку камеры и кричал по-русски что-то, чего я не понял.

Семнадцать подопытных. Ни одного выжившего. «

Я остановился. Голос не слушался. Я проглотил ком в горле, перелистнул страницу. Последняя запись. Апрель 1944 года.

«Мы ошиблись. Природа не терпит вмешательства. Те, что в бассейне, чувствуют это. Они голодны. Они помнят вкус мяса. Фишер пропал вчера ночью. Утром нашли его руку в бассейне, только руку, по локоть, и экземпляр №14-А находился неподалёку.

Мы закладываем бетонный саркофаг над входной шахтой. Мы запечатываем «Nixe» навсегда. Всю документацию приказано сжечь, но я не стану этого делать. Пусть кто-нибудь когда-нибудь найдёт и узнает, что мы здесь делали. Пусть они знают.

Пусть они гниют здесь, в темноте. Бог простит нас, потому что мы сделали всё для Рейха.

Dr. Werner Klein

Projekt Nixe

20. April 1944«.

Я закрыл журнал. Положил на стол. Провёл ладонью по обложке, стирая пыль с букв.

— Двадцатое апреля, — произнесла Аня из-за моей спины. — День рождения Гитлера.

Я обернулся. Она смотрела на меня, и в её взгляде уже не осталось страха. Или, точнее, страх опустился так глубоко, что на поверхности осталось только холодное, отстранённое понимание.

— Они вывели этих тварей, — проговорила она. — Восемьдесят лет назад. Замуровали. Ушли. И забыли.

— Не забыли. Частично уничтожили документацию. И думали, что уничтожили этих гадин.

— А твари выжили.

— Да.

— Восемьдесят лет. В темноте. Поколение за поколением. Чем они питались?

— Говорю же, друг другом. Рыбой, которая просачивалась через дренажную систему. Кальмарами. Тем, что заносило течение. Или находились в некой спячке.

— И теперь мы должны пройти через них обратно.

Я не ответил сразу. Положив журнал Кляйна обратно на стол, я повёл фонарём по лаборатории ещё раз, медленнее. В дальнем конце помещения, за последним стеллажом, обнаружился ещё один проход. Низкий, не выше полутора метров, без двери. Просто прямоугольный проём в бетонной стене, над которым кто-то от руки написал белой краской по-немецки «Aufbewahrung II». Хранилище номер два.

— Олег, не надо.

— Я только загляну.

— Ты всегда «только заглядываешь». А потом мы оказываемся по горло в неприятностях.

Я пригнулся и шагнул в проём. Аня постояла секунду и пошла следом, потому что оставаться одной в лаборатории с банками и мертвецами ей хотелось ещё меньше, чем идти за мной.

Коридор тянулся метров семь, низкий, давящий, с потолком, который задевал макушку. Стены здесь были не облицованы, голый бетон с отпечатками опалубочных досок и потёками высолов.

Хранилище оказалось квадратным, метров шесть на шесть. Потолок выше, чем в коридоре, около двух с половиной метров. И здесь было холоднее. Заметно холоднее, чем в лаборатории и в коридорах. Воздух тянул из какой-то невидимой щели в стене, и этот воздух нёс в себе сырость.

Я направил фонарь вперёд и остановился. Вдоль трёх стен, на стальных стеллажах, в четыре яруса, стояли банки. Не десятки, а сотни. Стеклянные ёмкости от литровых до десятилитровых бутылей, запечатанные сургучом, парафином, свинцовыми крышками. Часть разбилась, и их содержимое давно вытекло, оставив на полках бурые, смолистые пятна. Но большинство уцелело.

В ближайшей банке, трёхлитровой, с пожелтевшей клеёнчатой этикеткой, на которой я разобрал номер «S-47» и дату «11.1943», плавало существо. Рыба. Или то, что когда-то было рыбой. Тело обычное, сантиметров двадцать, серо-серебристое, с чётко различимыми чешуйками. Плавники, хвост, жаберные крышки. Всё нормально, всё анатомически верно. Кроме глаз.

Глаза были круглые, крупные, непропорционально большие для такой головы. И радужка, сохранившаяся в формалине, была не рыбьей. Не круглый, не овальный зрачок, а нечто иное. Зрачок имел неправильную форму, вытянутую вертикально, с рваными, лучистыми краями, напоминающими человеческую радужную оболочку. И цвет. Даже после восьмидесяти лет в консерванте радужка сохранила серо-голубой оттенок, который не встречается ни у одной черноморской рыбы.

Я поднёс фонарь ближе. Рыба висела в мутной жидкости, чуть наклонившись, и её глаза, эти неправильные, полулюдские глаза, смотрели прямо на меня. Тупо, мёртво, бессмысленно. Но от этого взгляда по спине прошёл холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.

— Аня, не подходи.

— Я уже подошла.

Она стояла рядом и смотрела на банку. Луч её фонаря подрагивал.

— Что это, — произнесла она.

Не вопрос. Утверждение. Она не хотела знать ответ. Она хотела, чтобы я сказал что-нибудь успокаивающее.

— Не знаю. Какая-то генетическая модификация. Или мутация. Кляйн экспериментировал не только с муренами и кальмарами.

Я перешёл к следующей полке. Банка побольше, литров на пять, с металлической крышкой, залитой сургучом. Внутри лежало нечто, напоминающее лягушку, но с длинным, сплющенным туловищем и четырьмя конечностями, которые заканчивались не лапками, а чем-то вроде плавниковых лучей, собранных в пучки и напоминающих расставленные пальцы. Задние конечности были значительно длиннее передних, непропорциональные, с утолщёнными суставами, как у недоразвитого зародыша, которого заставили расти слишком быстро. Кожа амфибии была бесцветной, полупрозрачной, и через неё, даже в формалине, проступали тёмные контуры внутренних органов и сосудистая сетка.

На этикетке значилось «Versuch-R, Serie 9, Amphibia mod». Эксперимент-Р, серия девять, модифицированная амфибия.

Следующая банка. Ещё одна рыба, крупнее первой, с уродливо раздутой головой, в которой не помещались все зубы, и они торчали из пасти под разными углами, как кустарная ограда. Глаза у этого экземпляра были маленькие, почти атрофированные, утопленные в кожные складки. Зато по бокам головы тянулись длинные, ветвистые отростки, похожие на жабры аксолотля, только сухие, ломкие, скрученные.

Я переходил от полки к полке, и каждая банка показывала мне что-нибудь новое и каждый раз хуже предыдущего. Существо, которое я не смог идентифицировать вообще, бесформенная масса с множеством маленьких ртов, расположенных по всей поверхности тела. Ещё одна мурена, маленькая, сантиметров тридцать, но с двумя головами на одном теле, обе с раскрытыми пастями, обе с выдвинутыми глоточными челюстями. Кальмар с семнадцатью щупальцами вместо десяти, скрученными в тугую спираль.

И на нижней полке, в самом углу, в большой, литров на восемь, бутыли из толстого зеленоватого стекла, лежало нечто, от чего я отступил на шаг и уткнулся спиной в стеллаж позади.

Конечность. Рука. Человеческая рука, отсечённая ниже локтя. Кожа набухшая, белёсая от формалина, но по форме, по пропорциям, по ногтям на пальцах это была несомненно человеческая рука. Мужская, крупная, с широкой ладонью. И между пальцами, от основания до вторых фаланг, тянулись перепонки. Тонкие, полупрозрачные, с видимой сетью кровеносных сосудов. Как у лягушки. Как у водоплавающей птицы. Перепонки были вшиты хирургически, я видел тёмные точки швов по краю кожи, мелкие, аккуратные, наложенные опытной рукой.

На этикетке, написанной тем самым почерком, который я уже узнавал, стояло: «Proband 11. Transplantation gescheitert. Gewebe abgestorben nach 72 Stunden».

Подопытный номер одиннадцать. Трансплантация не удалась. Ткани отмерли через семьдесят два часа.

Аня стояла у входа в хранилище. Она не подходила ближе. Она смотрела на меня, и в свете моего фонаря, отражённого от стеклянных банок, её лицо казалось восковым, без кровинки.

— Выходим, — попросила она. — Олег. Выходим отсюда. Сейчас. Иначе меня стошнит.

Голос её звучал ровно, но под этой ровностью я понимал то, что понимаешь много раз на глубине, когда дайвер держится на последнем резерве самоконтроля, и одного лишнего слова, одного неправильного жеста хватит, чтобы этот резерв лопнул.

— Да, — ответил я. — Выходим.

Я бросил последний взгляд на хранилище. Сотни банок на полках, сотни уродцев, законсервированных в формалине. Неудавшиеся эксперименты, тупиковые ветви безумного проекта. Кляйн и его команда не просто выводили боевых мурен и кальмаров. Они пытались переделать живую материю на фундаментальном уровне. Скрещивали виды. Пересаживали ткани. Вживляли чужеродные органы в человеческую плоть. Здесь, в скале над крымским побережьем, под звёздами и можжевельником, восемьдесят лет назад происходило то, что нормальный человек не может вообразить без содрогания.

«И ни одна живая душа об этом не знала».

Я выключил фонарь на секунду. Просто на секунду, чтобы убедиться, что темнота реальна. Она была реальной. Абсолютная, плотная, физически ощутимая. В этой темноте банки стояли на полках, и существа в них плавали в своих стеклянных саркофагах, и их мёртвые глаза, человеческие и нечеловеческие, были открыты.

Я включил фонарь и вышел из хранилища. Супруга ждала в коридоре, прижавшись спиной к стене. Когда я появился, она молча взяла меня за руку и сжала так, что я почувствовал боль.

Мы вернулись в лабораторию, прошли мимо столов с микроскопами и дневниками, и у выхода Аня остановилась.

— Там на столе, — проговорила она тихо. — Ты видел?

Я не видел. Вернулся, посветил на стол, который она показывала. На дальнем краю, на оцинкованном лотке, лежало нечто мумифицированное. Высохшее до состояния пергамента, скрюченное, неопределённой формы. Размером с кошку, может, чуть крупнее. Покрытое тёмно-коричневой, ломкой кожей, потрескавшейся по складкам. Конечности, если это были конечности, подвёрнуты под тело. Голова, если это была голова, прижата к груди.

Я наклонился ближе. Фонарь выхватил деталь, которую я предпочёл бы не видеть. Рот. Небольшой, с тонкими, высохшими губами, приоткрытый. И в нём, в этом маленьком рту, располагались зубы. Мелкие, острые, загнутые назад. Как у мурены. Два ряда, наружный и внутренний.

Я не стал рассматривать дальше изуродованного мутацией ребёнка. Не хотел. Хватило. Выпрямился, отошёл от стола, и рука, державшая фонарь, несколько секунд мелко дрожала, прежде чем я взял себя в руки.

— Я не знаю, что это, — сказал я Ане, стоявшей в дверях. — И не хочу знать.

— Я тоже.

Нам предстояло снова пройти через затопленный участок коридора. Тот самый, где в трубах прятались кальмары. Я постоял перед кромкой воды, посветил вниз. Поверхность лежала неподвижно, тёмная, с маслянистыми разводами. Ни движения, ни ряби.

— Может, они уплыли? — спросила Аня без особой надежды.

— Вряд ли. Скорее ждут.

— Чего ждут?

— Не знаю.

Я шагнул в воду. По щиколотку, по колено, по бедро. Холод пробрался сквозь разодранный неопрен и обжёг кожу. Аня шла рядом, прижимаясь ко мне плечом, и каждый её шаг поднимал мелкие облачка ила, которые расплывались в луче фонаря мутными кляксами.

Вода дошла до пояса, до груди. Мы были на середине затопленного участка, когда я почувствовал первое прикосновение. Лёгкое, скользящее, как будто кто-то провёл мокрым шёлком по моей левой руке. Потом второе, по правой голени. Потом сразу несколько, по спине, по бедру, по предплечью.

Я резко опустил фонарь под воду. И увидел их. Они появлялись снизу, из труб, из щелей в стенах, из-под обломков стеллажей. Не поодиночке, как раньше, а скопом. Десятки конусообразных тел, серых, бурых, с длинными щупальцами, вытянутыми вперёд, как пики. Они двигались синхронно, будто по команде, и их большие глаза с прямоугольными зрачками были направлены на нас. Все до единого.

Первый кальмар обвил мою левую ногу чуть ниже колена. Щупальца сомкнулись тугим кольцом, присоски впились в неопрен, и я ощутил через ткань их мелкую, цепкую хватку. Второй кальмар ударил в бедро, обхватил его и потянул вниз, к полу. Третий метнулся к руке, в которой я держал фонарь, и его щупальца захлестнули мне запястье, попытавшись разжать пальцы.

Аня закричала. Не от боли, а от удивления и ужаса. Кальмары облепили её ноги от колен до ступней, обматывая щупальцами, стягивая, сковывая движение. Она дёрнулась, попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, опутанные холодными, скользкими жгутами. Один кальмар взлетел из воды, мелькнув мокрым конусом перед её лицом, и вцепился щупальцами в ворот разорванного гидрокостюма. Его клюв щёлкнул у самой шеи, прорезав ткань, и Аня ударила его кулаком, попав по мягкому мантийному мешку. Кальмар брызнул чернилами ей в лицо, чёрная жижа залепила глаза, и она замотала головой.

Я перехватил нож и начал резать. Рубил щупальца, отрывал присоски, вспарывал мантии. Обрубки конечностей извивались в воде, как живые черви, и из каждого раненого тела хлестала бурая кровь, мешаясь с чернилами. Вода вокруг нас в считанные секунды превратилась в непроглядное месиво, в котором вспыхивали и гасли глаза, щёлкали клювы, мелькали бледные тела.

Их было слишком много. Я рубил одного, но двое цеплялись взамен. Они лезли на нас, как муравьи на ствол дерева, методично, безостановочно, с какой-то жуткой целеустремлённостью. Клювы стучали по рукоятке ножа, по баклажке фонаря, по металлическим пряжкам ремня. Один добрался до моей шее, прорезав неопрен на капюшоне, и я почувствовал короткую, острую боль, как от пореза бритвой. Потекла тёплая кровь.

Аня вслепую молотила руками, сбивая кальмаров, которые цеплялись за её волосы, за обрывки костюма, за голые плечи. Её кожа покрылась мелкими красными отметинами от присосок, десятками маленьких круглых следов, которые тут же набухали и темнели.

На мгновение мне показалось, что мы не выберемся. Что они просто задавят нас массой, опутают, стянут, утопят в полуметре воды, в бетонном коридоре нацистского бункера, и наши тела будут лежать здесь, обглоданные мелкими прожорливыми тварями, пока не останутся одни кости. Это было очень ясное, очень спокойное осознание, и длилось оно примерно две секунды. А потом злость выжгла страх, как кислота выжигает ржавчину, и я заорал.

Заорал в голос, в пустой бетонный коридор, и эхо ударило по стенам и вернулось, усиленное, искажённое. Я рванулся вперёд, волоча за собой кальмаров, висевших на ногах, ломая их щупальца грубой силой, раздавливая подошвами тех, что оказывались под ногами. Схватил жену за руку и потащил за собой. Она спотыкалась, скользила по мокрому бетону, но шла. Вода мелела. По грудь, по пояс, по бедро, по колено.

Кальмары начали отставать. Мелководье было не их территорией. Щупальца разжимались, тела соскальзывали обратно в воду, и последние особо упорные отцепились, когда вода дошла до щиколоток. Я стоял на мокром бетоне, тяжело дыша, весь в чернилах, крови и слизи, и смотрел назад, на тёмную воду, из которой нам подмигивали десятки прямоугольных зрачков.

— Маленькие уроды, — выдохнул я, сплёвывая горькую слюну с привкусом чернил. — Паскуды мелкие. Гребаные паскуды.

Аня стояла рядом, согнувшись, упёршись руками в колени. Чернильная жижа стекала с её волос, с лица, капала на бетон чёрными кляксами. Следы присосок покрывали её руки и плечи, как оспины.

— Они нас пасли, — проговорила она, отплёвываясь. — С самого начала. Пропустили туда, а обратно решили не пропускать.

— Пропустили. Деваться им некуда.

— Олег, они действовали вместе. Это не случайность. Они нападали одновременно, со всех сторон, как по сигналу.

— Я знаю.

— Кальмары, так не делают. Обычные кальмары.

— Это не обычные кальмары. Мы это уже выяснили.

Я вытер лицо рукавом, размазав чернила ещё сильнее. Посветил фонарём вперёд. Сухой участок коридора тянулся дальше, и за поворотом виднелся проём с табличкой «Maschinenraum». Машинный зал. Генераторы. Дренажная система.

— Идём, — скомандовал я. — Нам туда.

Аня выпрямилась, убрала мокрые волосы с лица и кивнула. Её руки дрожали, губы были сжаты в тонкую линию, но она шла. Шла за мной, как шла всегда, через каждую дыру, в каждую авантюру.

Я заглянул в помещение. Два массивных дизель-генератора, немецких, с потрескавшимися шильдиками «MAN», стояли на бетонных фундаментах, покрытые коркой ржавчины. Топливные баки давно проржавели насквозь. Генераторы мертвы, разумеется. Но сам факт их присутствия подтверждал масштаб базы. Это не блиндаж. Это серьёзный инженерный объект с автономным электроснабжением.

Я обошёл ближайший генератор, разглядывая детали. Массивный чугунный блок цилиндров, покрытый бугристой ржавчиной, но всё ещё сохранивший форму. Топливные трубки, медные, позеленевшие от патины, тянулись от насоса к форсункам. Маховик генератора, чугунный диск диаметром в метр, неподвижный и тяжёлый. Рядом на стене висел распределительный щит с рубильниками и предохранителями, фарфоровыми вставками в бакелитовых корпусах. Всё мертво, всё окислено, всё покрыто налётом десятилетий. Но сама конструкция внушала уважение. Немецкая инженерия середины века, рассчитанная на годы автономной работы.

На полу рядом с генератором валялся гаечный ключ. Большой, рожковый, на тридцать два. Я поднял его. Тяжёлый, с хромовым покрытием под ржавчиной. На рукоятке, если присмотреться, можно было различить клеймо «HAZET». Немецкий инструмент, один из лучших в мире, тогда и сейчас. Последний механик, работавший с этим генератором, положил ключ на пол и ушёл. Восемьдесят лет назад. И ключ лежал здесь всё это время, дожидаясь следующей руки.

Я положил его обратно.

— Здесь целый подземный завод, — проговорила Аня, обводя фонарём помещение. — Генераторы, трубы, кабели. Сколько людей здесь работало?

— Судя по масштабу, человек двадцать-тридцать постоянного персонала. Плюс охрана.

Мы прошли дальше. Коридор сузился, потолок стал ниже. На стенах появились трубы большего диаметра, тридцать сантиметров, уходящие куда-то вверх и вниз. Дренажная система. Та самая, что поддерживала циркуляцию воды в бассейнах и обеспечивала жизнедеятельность «биологического материала».

И наконец коридор упёрся в стену. Массивная стальная гермодверь. Круглый штурвал, ручки-задрайки, резиновый уплотнитель, превратившийся в сухую коричневую крошку. Я навалился на штурвал. Он не поддался. Навалился сильнее, всем весом. Металл скрипнул, сдвинулся на четверть оборота. Ещё. Ещё. Задрайки поочерёдно отошли, и дверь, толстая, сантиметров десять, с скрежетом распахнулась наружу.

За ней открылся вертикальный колодец. Круглый, диаметром метра полтора, с ржавыми скобами-ступеньками, вмурованными в стену, уходящий вверх. Я задрал голову и направил фонарь.

Колодец поднимался метров на пятнадцать. Скобы чередовались через каждые сорок сантиметров, некоторые отсутствовали, оставив ржавые дыры в бетоне. Свет фонаря добрался до верха и упёрся в серую, ровную поверхность.

Бетон. Монолитный, гладкий, без единой трещины. Колодец, ведший когда-то на поверхность, к солнцу и воздуху, залит бетоном доверху. Немцы при отступлении похоронили базу заживо. Закупорили каждый выход.

Я стоял у подножия колодца и смотрел вверх, на серую бетонную пробку, которая отделяла нас от поверхности. Пятнадцать метров камня и стали. Где-то там, над нами, росли можжевельник и скумпия. Стояла наша машина. Лежали сухие мешки с вещами, полотенца, бутылки с водой

— Тупик, — произнесла Аня очевидное.

— Да.

— Единственный путь назад, всё-таки через воду.

— Да. К сожалению.

— Через них.

— Да.

Аня стояла у подножия залитого бетоном колодца и смотрела вверх, на серую безнадёжную пробку.

— Пятнадцать метров, — проговорила она. — Пятнадцать метров бетона между нами и солнцем. Между нами и машиной. Между нами и нормальной жизнью.

— Не думай об этом.

— А о чём мне думать? О муренах?

Голос её дрогнул, и она замолчала, стиснув зубы. Я видел, как она борется с собой, не давая эмоциям прорваться наружу. Она была сильной. Сильнее, чем выглядела, сильнее, чем думала о себе. Но каждый человек имеет предел, и она приближалась к своему.

— Знаешь, что самое страшное? — заговорила она через минуту, тише, спокойнее. — Не мурены. Не темнота. Не бетон. Самое страшное, что мы пришли сюда добровольно. Сами. Никто нас не тащил в закрытых грузовиках. Мы спустились по «козьей тропе», надели баллоны, прыгнули в воду и полезли в дыру. По собственной воле. По твоему любопытству и моей глупости.

— Ты не глупая.

— Я глупая, потому что пошла за тобой. Я всегда иду за тобой. В каждую дыру, в каждый грот, в каждую авантюру.

— Я тебя не заставлял.

— Нет. Не заставлял. Ты просто смотришь этими своими глазами, в которых горит такой восторг, такое мальчишеское счастье от очередной находки, что я не могу сказать «нет». Физически не могу. Потому что я люблю тебя, дурака, и потому что мне тоже интересно. Мне всегда интересно. И вот это, Олег, это и есть моя глупость.

Я молчал. Потому что она была права. Во всём права, от первого до последнего слова. И мне нечего было ей возразить.

Она прислонилась к стене рядом с гермодверью и медленно сползла на пол. Села, вытянув ноги, уронив руки на колени. Фонарь лежал на полу рядом, и его луч освещал потолок, создавая круглое жёлтое пятно на сером бетоне.

Я сел рядом. Несколько минут мы молчали. В тишине бункера, абсолютной, мёртвой, ватной, я слышал только наше дыхание и далёкий, на пределе восприятия, звук капающей воды.

— У Бродского есть стихотворение, — заговорила жена, не поворачивая головы, глядя в потолок. — «Я входил вместо дикого зверя в клетку». Я всегда думала, что это метафора. Про несвободу, про эмиграцию. А сейчас сижу в немецком бункере, и вокруг, буквально, звери. Дикие.

— Не совсем дикие. Выведенные.

— Это гораздо хуже.

— Хуже.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В слабом отражённом свете её лицо выглядело незнакомым. Покрасневшие глаза, синеватые губы. Она сильно замёрзла. Мокрый неопрен в холодном бетонном коридоре не грел, а охлаждал.

— Олег. Скажи мне, что у тебя есть план.

— У меня есть план, — ответил я.

— Настоящий?

— Частично.

Я встал. Подошёл к стене и начал рассматривать трубы. Дренажная система. Кляйн писал, что она обеспечивала циркуляцию воды в бассейнах. Подогрев, аэрация, подачу свежей морской воды. Генераторы мертвы, подогрев не работает, но сама система, гравитационная гидравлика, основанная на разнице уровней подземного водоносного горизонта и моря, может функционировать до сих пор. Артезианский принцип. Разница давлений.

Я вспомнил слабое течение в щели, на входе. Оно шло не из моря, а из бункера. Значит, вода откуда-то поступает. И если она поступает, значит, дренажная система работает. Хотя бы частично.

— Ты куда?

— Иди за мной.

Я вернулся к ответвлению «Maschinenraum» и прошёл мимо генераторов. За ними обнаружилось ещё одно помещение, поменьше, с низким потолком и массивными металлическими конструкциями вдоль стен. Задвижки. Шлюзовые затворы. Стальные маховики диаметром в полметра, насаженные на толстые валы с червячными передачами. Маховики закрыты кожухами, проржавевшими снаружи, но, когда я отогнул один из них, обнаружил, что механизм под ним покрыт густой, потемневшей, но всё ещё жирной смазкой. Немцы знали толк в консервации.

— Что ты задумал? — спросила Аня, наблюдая, как я разглядываю механизмы.

— Дренажная система. Кляйн писал, что она обеспечивала циркуляцию воды. Подача из подземного горизонта, слив в море. Аварийный сброс на случай затопления.

— И?

— Если открыть аварийный сброс, вода из подземного озера пойдёт прямо в зал, где мурены. Мощный поток, турбулентность, муть. Для слепых тварей, которые ориентируются по боковой линии, это будет как оказаться внутри стиральной машины. Их ослепит, оглушит, снесёт в нижние штольни.

— И мы сможем проскочить.

— Теоретически, да.

Аня посмотрела на маховик, потом на меня, потом снова на маховик.

— Теоретически.

— У нас нет другого выхода. Колодец залит бетоном. Другие проходы затоплены. Единственный путь наружу, это обратно через зал.

— Через зал, полный мурен-мутантов, которые рвут компенсаторы зубами.

— Да. Но если мы откроем сброс, у нас будет окно. Несколько минут, пока они не придут в себя. Достаточно, чтобы добраться до шкуродёра и выбраться в открытое море.

— А если недостаточно?

— Тогда мы будем плыть очень быстро.

— Олег, я без компенсатора. Я не смогу держать глубину. Меня будет тащить вниз.

— Я буду рядом. Ты дышишь из моего октопуса, держишься за мой ремень. Я буду контролировать плавучесть за двоих.

— За двоих, — повторила она. — Ты хоть раз так делал?

— На тренировке. В бассейне.

— В бассейне. Без мурен.

— Без мурен.

Она закрыла глаза, и я увидел, как под веками бегают зрачки. Она просчитывала варианты. Взвешивала риски. Делала то, что делала каждый день на работе, разбирая аргументы и контраргументы в научных текстах. Только здесь аргументы были физическими, а контраргументы имели зубы.

— Хорошо, — произнесла она, открывая глаза. — Я не верю, что это сработает. Но я не вижу ничего лучше. Давай.

Я обхватил маховик обеими руками и попробовал провернуть. Не сдвинулся. Попробовал снова, упершись ногой в стену. Скрежет. Четверть оборота.

— Аня, — позвал я.

Она появилась в дверном проёме.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я. — Навались.

Она подошла, встала рядом, вцепилась в маховик. Мы надавили вместе. Мои руки, её руки, четыре кисти на ржавом стальном круге. Ржавая пыль сыпалась нам в лицо, мелкая, рыжая, горькая на вкус. Маховик пошёл. Медленно, со скрежетом, который отдавался в зубах. Оборот. Два. Три.

Где-то в глубине стены что-то загудело. Низкий, утробный звук, как стон трубы, и я почувствовал вибрацию под ногами.

— Ещё, — скомандовал я.

Четыре оборота. Пять. Гул нарастал, превращался в рёв, и по трубам пошла дрожь, ощутимая ладонями. Маховик стал вращаться легче, механизм разработался, и задвижка где-то в глубине дренажной системы поехала, открывая аварийный сбросной канал.

Рёв ударил по ушам. Физически ударил, как звуковая волна. Где-то внизу, там, где затопленный зал и мурены, в бассейн обрушился поток воды из подземного озера. Залповый сброс. Масса воды, копившаяся десятилетиями под давлением водоносного горизонта, хлынула через канал в зал, поднимая со дна тонны ила, камней, ржавого хлама.

Пол под нами дрогнул. Аня ухватилась за мой локоть. Рёв продолжался секунд тридцать, потом начал стихать, превращаясь в глубокое, ровное гудение. Поток вышел на постоянный режим.

— Что ты сделал? — прокричала жена сквозь гул.

— Открыл аварийный слив. Вода из подземного озера сейчас идёт прямо в зал, где мурены. Турбулентность, взвесь, мусор. Для них это землетрясение. Их боковая линия сходит с ума. Поток сносит их в глубокие штольни.

— Надолго?

— Не знаю. Минут на пять, может, десять. Пока они не придут в себя.

Аня посмотрела на меня. Потом на маховик. Потом на меня. И я увидел, как в её глазах что-то изменилось. Страх не ушёл, но поверх него легла решимость. Решимость выжить.

— Тогда мы идём сейчас, — произнесла она.

— Да.

Мы побежали обратно к пирсу, держась за руки. По коридорам, мимо лаборатории с её банками и дневниками, мимо генераторов, через затопленный участок, по щиколотку в воде, в которой метались потревоженные кальмары. Они шарахались от нас, мелькая щупальцами в мутной взвеси, и ни один не попытался схватить.

Пирс. Баллоны. Я помог жене надеть спарку. Компенсатор у неё отсутствовал, поддувать нечего, и это означало, что регулировать плавучесть она не сможет. Супруга будет тонуть. Ей придётся активно грести и дышать из моего октопуса, потому что экономить собственный воздух без компенсатора невозможно, так как слишком много будет усилий на поддержание глубины.

— Ты держишься за мой ремень, — проговорил я, затягивая на ней лямки спарки. — Не отпускаешь. Дышишь из моего октопуса. Свой регулятор оставляешь как запасной. Я плыву первым, ты за мной. Ходовой конец должен быть на месте, если течение его не унесло. Находим линь, идём по нему до шкуродёра, протискиваемся, выходим в открытое море. Глубина двадцать пять, всплываем по стене. Без остановок, без декомпрессии, на это нет воздуха. Риск кессонки есть, но это лучше, чем остаться здесь.

— Я всё поняла.

— Свет выключаем.

— Что?

— Свет. Выключаем. Немец писал, что созданные мурены идут на электрическое поле. Если включить свет, они бросятся прямо на источник. Мы пойдём в темноте. Наощупь. По ходовому концу.

Она сглотнула.

— Хорошо, — проговорила она. — Хорошо.

Я взял нож. Проверил лезвие большим пальцем. Острое. Широкое. Тяжёлое. Единственное оружие, которое у нас оставалось. Ружьё разряжено, слип потерян, и всё это валялось где-то там, на дне.

Мы подошли к краю пирса. Чёрная вода находилась внизу, и в ней, далеко, в глубине, гудел поток из открытого канала. Турбулентность ощущалась даже здесь, на поверхности: вода чуть подрагивала, и по ней пробегала рябь, как от далёкого взрыва.

— Аня.

— Да?

— Я тебя люблю.

Она повернулась ко мне. В полутьме каверны, в свете двух фонарей, лежавших на бетоне пирса, её лицо показалось мне совсем спокойным, лишённым всяких следов недавней паники.

— Ну ты и нашёл время, — проговорила она едва слышно. — Но я тоже тебя люблю.

Мы щёлкнули тумблерами на рукоятках, погрузив бетонную каверну во мрак. Абсолютная, плотная темнота мгновенно сомкнулась вокруг нас. Я нащупал руку жены, сжал её тонкие пальцы в перчатке, шагнул вперёд и упал в невидимую пустоту.

Вода приняла нас жёстко. Турбулентность от открытого гидравлического канала превратила подземный бассейн в кипящий котёл. Мощные завихрения дёргали за ласты, крутили тело, сбивали ориентацию в пространстве. Я грёб свободной рукой, пытаясь нащупать шершавый каменный край пирса и отыскать привязанный там жёлтый полиамидный линь. Аня мёртвой хваткой держалась за мой поясной ремень, дыша из моего запасного лёгочного автомата. Её частые, прерывистые вдохи отдавались нервной вибрацией в моё правое плечо.

Внезапно толща воды вокруг нас ожила. Мелкие, юркие тени метнулись со всех сторон, нанося тупые удары о баллоны и маски. Появившиеся кальмары совершенно не испугались гидравлического удара, а восприняли его как сигнал к долгожданной охоте. Суета, вибрация и растворившаяся кровь мёртвых мурен свели стаю с ума. Холодные, скользкие щупальца крепко обвили моё запястье. Я с силой дёрнул рукой, но бледные присоски впились в плотный неопрен намертво. Твёрдый клюв, похожий на попугайский, сухо щёлкнул по алюминиевому корпусу моего выключенного фонаря.

Десятки проворных тварей облепили нас со всех сторон. Я почувствовал резкий рывок сзади. Аня глухо застонала в регулятор, подавившись воздухом. Кальмары вцепились в остатки её разорванного гидрокостюма, отрывая куски тонкой ткани целыми лоскутами. Острые клювы резали неопрен, подбираясь к обнажённой коже. Я выпустил из пальцев ускользающий ходовой конец, перехватил ребристую рукоять ножа и начал бить вслепую.

Тяжёлое лезвие с глухим сопротивлением рассекало воду и мягкие тела. Кальмары брызгали чернилами, делая и без того непроглядный мрак густым и химически горьким. Одно из щупалец скользнуло по моему лицу, попытавшись поддеть и сорвать маску. Я ударил наотмашь свободной рукой, раздавив склизкое тело о собственный баллон.

Я схватил Аню за предплечье и силой дёрнул на себя, вырывая её из клубка извивающихся конечностей. Остатки её гидрокостюма расползлись по швам, окончательно превратившись в бесполезные тряпки. Тонкая ткань чулком слезла с её плеч и спины, оставив жену голой среди ледяной воды и хищников. Я толкал Аню перед собой, отбиваясь от стаи ножом и ластами, прорубая путь сквозь живое облако.

Наконец мои пальцы скользнули по гладкому камню и наткнулись на натянутый шнур. Ходовой конец чудом уцелел. Я вцепился в него, подтянул Аню вплотную к себе и начал быстро перебираться по линю вглубь затопленного зала.

Гул падающей воды нарастал здесь до предела. Нас швыряло из стороны в сторону, словно щепки в штормовом море. В кромешной темноте мимо проносились огромные мускулистые тела. Мурены метались в панике, сбитые с толку вибрацией и мутью. Одно из цилиндрических тел с размаху ударило меня в грудь, выбив остатки кислорода из лёгких. Я сжался, ожидая смертельного укуса глоточных челюстей, но слепая тварь просто отскочила и умчалась в нижние штольни.

Мы миновали ржавые рельсы и нагромождение цистерн. Натянутый линь привёл нас к отвесной стене. Щель спасительного выхода ощущалась потоком более ровной, прохладной воды. Я впихнул Аню в узкий бетонный проём, протискиваясь следом.

Стены «шкуродёра» грубо сдавили нас со всех сторон. Я дышал медленно, стараясь успокоить бешеный пульс и сэкономить остатки смеси. Оставалось преодолеть буквально пару метров.

В этот момент Аня неестественно изогнулась и замычала. Звук, искажённый загубником, резанул по моим барабанным перепонкам. Полиамидный шнур вырвался из её рук. Супруга забилась в тесном проходе, ударяясь голыми плечами о неровный бетон.

Я нащупал на компенсаторе запасной миниатюрный фонарь и вдавил кнопку. Тусклый луч выхватил из мутной воды страшную картину. Огромная полупрозрачная мурена, одна из тех, что успела опомниться от шока, втиснулась в проём вслед за нами. Её жуткая пасть намертво сомкнулась на правом бедре жены. Сегментированные внутренние челюсти, похожие на бледных игольчатых червей, глубоко вонзились в податливую плоть. Из раны пульсирующими густыми толчками вырывалась тёмная кровь.

Времени на раздумья больше не оставалось. Я развернулся в невероятной тесноте, обдирая собственный костюм о торчащую арматуру, и вскинул нож.

Первый удар пришёлся вскользь. Широкое лезвие соскользнуло по слизистой белой коже хищника. Мурена конвульсивно дёрнулась, ещё глубже вгрызаясь в окровавленное бедро. Аня судорожно глотала воздух из моего автомата, и её расширенные от ужаса глаза за стеклом маски закатились.

Я перехватил рукоять поудобнее и ударил снова, вгоняя титановое лезвие прямо в слепой кожный бугорок на месте глаза. Тварь широко раскрыла пасть. Третий удар я нанёс с максимальной силой, распарывая жаберные щели сверху вниз. Густая слизь немедленно смешалась с человеческой кровью. Мурена разжала челюсти, обмякла и начала медленно оседать на илистое дно узкого коридора.

Я схватил жену за поясной ремень и поволок вперёд, не обращая внимания на дикий скрежет алюминиевых баллонов о камень. Спустя мгновение мы вырвались из проклятой бетонной кишки в открытое море.

Яркий солнечный свет ударил сквозь прозрачную толщу. Мы находились на глубине двадцати пяти метров. Спасительное течение от дренажной трубы подхватило нас и понесло прочь от рифа, в сторону безопасного горизонта.

Стрелка моего манометра рухнула на красную отметку. Баллон стремительно пустел. Аня дышала мелко и часто, цепляясь за мои плечи пальцами. Из разорванной раны на её бедре тянулся тонкий алый шлейф, бесследно растворяясь в бирюзовой синеве.

Я передал ей регулятор, дождался двух глубоких вдохов и забрал его обратно. Сделал короткий экономный глоток сам. Снова передал ей. Мы начали выверенный, но отчаянно медленный подъём.

Лёгкие невыносимо горели от недостатка кислорода. Страх кессонной болезни отступил на второй план перед перспективой задохнуться. Светлеющая вода над головой казалась бесконечной преградой, стайки мелких серебристых рыб проносились мимо, не обращая внимания на нашу борьбу за жизнь.

На глубине десяти метров регулятор выдал последнюю порцию воздуха с характерным металлическим свистом. Алюминиевая колба за спиной стала абсолютно пустой.

Аня дёрнулась и схватила меня за шею. Инстинктивно, как тонущий хватается за всё, что попадается под руку. Её пальцы сомкнулись на моём горле, пережимая шланг регулятора, и на мгновение я перестал получать воздух.

Я перехватил её руки, с силой оторвал от своей шеи и переложил на ремень компенсатора. Держись здесь. Не за шею. За ремень. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, и я почувствовал, как её ноги обмотались вокруг моей правой ноги, ограничивая движение. Она висела на мне, как утопающий на спасателе, мешая грести, мешая всплывать, утягивая своим весом вниз. Раненая нога волочилась в воде, оставляя за собой тонкий кровавый след, и я видел, как она морщится от боли при каждом моём гребке, потому что каждое движение сотрясало её тело и отдавалось в разорванном бедре.

Я грёб одной левой ластой, так как правая была обездвижена её ногами. Грёб яростно, вкладывая в каждый удар всю силу, которая оставалась в бедре и голени. Глубиномер менялся медленно, мучительно медленно. Девять метров. Восемь. Семь с половиной. Лёгкие начали гореть, сначала неприятно, потом болезненно, потом нестерпимо. Диафрагма сокращалась сама по себе, требуя вдоха, которого не было.

Аня застонала в загубник и начала дёргаться. Боль в ноге или нехватка воздуха, или и то и другое. Она колотила кулаком по моему баллону, и глухие удары отдавались в позвоночнике. Я сжал её запястье и дёрнул вверх, показывая направление. Туда. Только туда. Несколько метров. Несколько гребков. Потерпи.

Тёплая поверхность расступилась над нами с оглушительным плеском. Я выплюнул бесполезный загубник, жадно глотая раскалённый, пахнущий солью крымский воздух. Аня вынырнула рядом, захлёбываясь хриплым кашлем и слезами. Солёные брызги летели прямо в лицо. Высоко над нами кружили белые чайки, оглашая безоблачное небо пронзительными криками.

Мы находились в нескольких сотнях метров от обрывистого скалистого берега. Далеко в стороне, сквозь дрожащее марево, пестрели яркие зонтики симеизского пляжа. Оттуда доносился лёгкий, приглушённый расстоянием ритм летней эстрадной музыки.

Несколько секунд мы просто дышали. Жадно, хрипло, захлёбываясь воздухом и солёными брызгами. Аня кашляла, выплёвывая воду, и между приступами кашля из её горла вырывались звуки, похожие на рыдания, но без слёз. Они были сухие, судорожные, идущие откуда-то из глубины тела.

— Больно, — выдавила она. — Олег, мне больно. Нога. Нога горит.

Я нырнул лицом в воду и посмотрел. Рана на её правом бедре была рваной, с неровными краями, из которых сочилась кровь, расплываясь в воде розовым облаком. Глубокая, но, насколько я мог судить, не задевшая артерию. Если бы мурена добралась до бедренной артерии, Аня была бы уже мертва.

— Нужно зажать, — пробормотал я. — Подожди.

Я стянул с себя перчатку, скрутил её жгутом и обмотал вокруг её бедра, выше раны, прекрасно понимая, что это всего лишь временная мера. Затянул. Она вскрикнула и ударила меня кулаком в плечо, рефлекторно, от боли. Потом посмотрела на меня мокрыми, покрасневшими глазами и прошептала:

— Прости.

— Ничего.

— Прости, что ударила.

— Ничего. Держись за меня.

Берег был далеко. Скалистый, обрывистый, без пологого входа. В нормальном состоянии мы бы выбрались легко, но только не сейчас. Поэтому нужно плыть к пляжу, к людям, к тому месту, где продают мороженое и катают на бананах. Полтора километра. С раненой женой на буксире. С пустыми баллонами за спиной. С кровью в воде.

Я подхватил жену под руки, надежно удерживая её голову над волнами. Её правая нога безвольно висела в толще воды, кровь продолжала обильно сочиться из рваной раны, окрашивая море вокруг нас в пугающий розовый цвет.

— Мы выбрались, — прошептала она, устало закрывая глаза. — Господи, мы выбрались.

Я оглянулся на тёмное пятно глубины прямо под нами. В самом низу, на границе оптической видимости, промелькнули бледные вытянутые тени. Они нервно кружили у выхода из грота, не решаясь подняться к палящему солнцу, но мощное течение неумолимо выносило их всё дальше в открытое, ничем не ограниченное пространство.

Я начал грести к берегу, таща Аню за собой. Она держалась за мой ремень одной рукой и пыталась грести другой, но движения были слабыми, и я понимал, что основная работа ложится на меня. Баллоны за спиной тянули вниз, и я расстегнул лямки, сбросил спарку. Она ушла на дно. Два пустых алюминиевых цилиндра стоимостью в пару тысяч евро, и мне было абсолютно всё равно.

Аня тоже сбросила свою спарку. Без баллонов стало легче. Мы плыли, и солнце жарило наши мокрые головы. Солёная вода щипала ссадины на моих локтях, и Аня тихо стонала при каждом гребке, потому что движение воды касалось раны.

Через двадцать минут я увидел людей. Купающиеся, загорающие, кричащие дети на надувных матрасах. Нормальный мир. Пляж. Мужчина в панаме пил пиво из банки. Женщина мазала ребёнку нос кремом от загара. Из динамика на столбе играл какой-то летний хит, знакомый и невыносимо бессмысленный.

Когда мы доплыли до мелководья и я поднял Аню на руки, обнажив перед глазами шокированных отдыхающих её окровавленную ногу, на пляже стало тихо. Кто-то закричал, кто-то побежал за спасателями, кто-то вызвал скорую. Я стоял по колено в воде, держа жену на руках, прижимая к себе, и смотрел на море, которое минуту назад пыталось нас убить, и которое сейчас ласково, по-летнему, без малейшего злого умысла, лизало мои голые лодыжки.

***

Вечер опустился на город незаметно, окрасив тихую палату ялтинской больницы в мягкие персиковые тона.

Аня крепко спала на узкой койке под тонким казённым одеялом. Разорванные ткани на её бедре аккуратно сшили хирурги, установив отводящий дренаж. Мерное падение прозрачных капель раствора в колбе капельницы отмеряло утекающие секунды. Я сидел на жёстком стуле у изножья кровати, тупо глядя на сгущающиеся сумерки за окном, где ровно шумело невидимое отсюда море.

Хирург, немолодой мужчина, заходил час назад. Сказал, что рана чистая, без повреждения крупных сосудов и нервов. Мышечная ткань рассечена, но восстановится. Шрам останется, крупный, рваный, некрасивый, но это, по его словам, «косметика, а не угроза». Кессонной болезни, которой я боялся после экстренного всплытия, не обнаружили. Повезло. Чудом, слепым, необъяснимым чудом.

Я позвонил Серёге Волкову. Тому самому, который три года назад затащил нас на нудистский пляж, откуда, собственно, и началась вся эта история. Серёга жил в Севастополе, работал в администрации порта. Я рассказал ему всё. Про бункер, про мурен, про дренажную систему. Он молчал минут пять. Потом сказал: «Я позвоню кому надо. Сиди в больнице, никуда не уходи и никому больше не рассказывай.»

Я не знал, кому он позвонит. Спасателям, военным, учёным, журналистам. Не знал и не хотел знать. Я хотел только одного. Чтобы Аня проснулась и улыбнулась мне. И чтобы эти белые, полупрозрачные, слепые твари остались в темноте, откуда мы их выпустили.

На стене монотонно бормотал небольшой плоский телевизор, включённый на местном новостном канале почти без звука. Я взял пластиковый пульт и прибавил громкость на пару делений.

Голос молодого диктора прозвучал пугающе ровно, контрастируя с тревожно бегущей строкой экстренного сообщения внизу экрана.

— Сегодня днём на побережье между Симеизом и Кацивели произошло беспрецедентное для нашего региона событие, — произнёс ведущий. — Турист, отдыхавший на диком участке пляжа, подвергся внезапному нападению неизвестного морского хищника. Пострадавший доставлен в реанимацию с серьёзными рваными ранами нижних конечностей. Местные ихтиологи предполагают, что это могла быть крупная агрессивная мурена, совершенно нехарактерная для акватории Чёрного моря.

Я нажал красную кнопку и выключил телевизор. Вязкая тишина больничной палаты обрушилась на меня бетонной плитой.

Мы спаслись. Мы выжили в том аду. Но, открыв аварийный шлюз и взбаламутив давление подземного озера, мы навсегда разрушили их восьмидесятилетнюю тюрьму. Мы широко открыли герметичные двери наружу. Подводный гидравлический поток вынес слепых голодных тварей из замурованного нацистского бункера прямо к залитым солнцем курортным пляжам, где беспечные люди привыкли никогда не бояться моря.

Аня тяжело пошевелилась во сне, издав тихий, полный боли стон. Я медленно подошёл к окну, прислонился горячим лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза, но вместо спасительной темноты увидел лишь десятки холодных прямоугольных зрачков, пристально следящих за мной из ледяной глубины.

Мурены

Яхту слегка покачивало на полуденной волне. Белый корпус, тиковый настил палубы, хромированные поручни, всё сверкало так, что приходилось щуриться. Сорокавосьмифутовый «Адмирал» стояла в миле от берега, развернувшись носом к горизонту, и со стороны всё это казалась картинкой из какого-нибудь рекламного буклета.

Эвелина Борисовна постучала ногтем по бокалу с минеральной водой. Ей перевалило уже за пятьдесят. Она носила льняной брючный костюм и очки в золотой оправе, совершенно неуместные на палубе прогулочной яхты в июльский полдень. Женщина никогда не загорала, принципиально. Ухоженная бледность казалась ей аристократичнее любого средиземноморского загара.

В агентстве её звали Борзой. Шёпотом, за закрытыми дверями, в курилке, в туалете, на лестнице. Никто не знал, кто первым пустил это прозвище. Оно просто прижилось.

Агентство называлось «Силуэт Элит». Офис располагался на Патриарших, в переоборудованном особняке с высокими окнами и чугунной лестницей, по которой девочки цокали каблуками каждый будний день. На первом этаже висела огромная чёрно-белая фотография основательницы, некоей Риммы Аркадьевны, которая умерла в девяносто восьмом и с тех пор взирала на входящих с выражением холодного неудовольствия. Эвелина Борисовна пришла в «Силуэт Элит» семь лет назад, когда агентство переживало не лучшие времена. Контракты уходили к конкурентам, девочки разбегались в «Авант» и «Премьер Моделз», а инвесторы начинали нервничать. Она навела порядок за полгода. Жёстко, без сантиментов, вычистив половину картотеки и набрав новых лиц. «Силуэт Элит» снова стал именем. Не первым в списке, но и не последним. Достаточно громким, чтобы клиенты вроде Сабурова платили за эксклюзивные съёмки, и достаточно жёстким, чтобы девочки знали своё место.

Все пять моделей прилетели из Москвы три дня назад рейсом до Симферополя. Оттуда их перевезли в Симеиз на двух чёрных минивэнах с тонированными стёклами, в которых кондиционер работал так, что Кира закуталась в полотенце и всё равно стучала зубами. Разместили красавиц в гостевом доме на склоне горы, с видом на море и запахом лаванды, который Яна назвала «парфюмерной диверсией». Два дня ушли на подготовку. Примерки, обсуждение раскладки, пробные кадры на берегу, которые Павел потом показывал начальнице на ноутбуке, а та морщилась и говорила «ещё раз» столько раз, что Павел начинал курить одну за одной.

— Кошечки, внимание, — проговорила Эвелина Борисовна, и пять голов одновременно повернулись в её сторону. — Господин Сабуров любезно предоставил яхту на четыре часа. Четыре. За это время мы должны отснять четыре комплекта пляжной коллекции, два общих плана для обложки и один короткий видеоролик для сторис. Вопросы?

Вопросов не было. Девушки переглянулись. Они знали, что Эвелина Борисовна не ждала вопросов. Она ждала выполнения.

Маша поёрзала на шезлонге, поправляя лямку бирюзового бикини. Та предательски врезалась в плечо, так как модель прислали на размер меньше, чем нужно, но девушка не стала жаловаться.

Ей было девятнадцать, и это была её третья съёмка за месяц. Маша знала, что если начнёт капризничать, то Борзая легко найдёт другую кошечку за полчаса.

В «Силуэт Элит» девушка попала случайно. Подруга затащила на кастинг за компанию, а ушла оттуда с контрактом. Подруга, кстати, кастинг не прошла и с тех пор не разговаривала с Машей. Первые два месяца были адом. Диета, тренировки, бесконечные замеры, консультации с визажистами, которые разглядывали её лицо так, будто она не человек, а чертёж. Маша плакала по вечерам в съёмной квартире на Бауманской и звонила маме в Калугу, а мама говорила «бросай это дело» таким тоном, что бросать не хотелось из принципа. Потом пошли первые съёмки, первые деньги, первый комплимент от Эвелины Борисовны, сказанный вскользь, почти небрежно, но от которого Маша летала весь день. «У тебя хорошая линия шеи», вот и всё, что сказала Борзая, но для девятнадцатилетней девчонки из Калуги это значило больше, чем любой диплом.

Телефон девушки лежал на полотенце, и на заблокированном экране светилось непрочитанное сообщение от Антона: «Как там твоё море?» Она улыбнулась и положила телефон. Потом ответит.

— Машуля, не сутулься, — бросила Эвелина Борисовна, не глядя в её сторону. — У тебя плечи красивые, а ты их прячешь.

Девушка выпрямилась. Лямка впилась глубже.

Яна лежала на соседнем шезлонге, закинув ногу на ногу, и лениво листала ленту. У неё были длинные пепельные волосы, собранные в небрежный хвост, и привычка смотреть на собеседника чуть исподлобья, отчего её лицо приобретало выражение скепсиса.

Девушка считала себя ветераном. Ей было двадцать четыре, и она успела поработать в Милане и Барселоне, но европейские контракты кончились, и она вернулась в Москву, где её встретила Борзая с предложением, от которого невозможно отказаться. Модель согласилась, потому что ипотека не ждала.

В Милане, кстати, она провела полтора года и научилась трём вещам. Первое: никогда не есть пасту после шести. Второе: итальянские фотографы кричат громче русских, но платят хуже. Третье: в модельном бизнесе нет друзей, есть только временные попутчицы. Барселона была короче и злее. Три месяца, один крупный показ, скандал с испанским дизайнером, который решил, что контракт на съёмку включает секс в его постели, и обратный билет в Шереметьево. Яна не любила вспоминать Барселону. Зато любила упоминать Милан, причём делала это при каждом удобном случае, чем раздражала Соню до белого каления.

В «Силуэт Элит» Яна пришла на собеседование в январе, в пальто, которое купила в миланском аутлете за сто двадцать евро, но которое выглядело на все пятьсот. Эвелина Борисовна оценила пальто, оценила осанку, оценила выражение лёгкого превосходства, с которым девушка держала подбородок, и взяла её в тот же день. С тех пор они находились в состоянии вежливой войны. Борзая давила авторитетом, Яна сопротивлялась опытом, и обе получали от этого некое удовольствие.

— Девочки, — проговорила Яна, откладывая телефон, — кто-нибудь знает, какой глубины здесь дно? Я не хочу, чтобы меня снимали на фоне какой-нибудь ржавой бочки.

— Глубина, — отозвалась Соня. — Метров десять, наверное. Если утонешь, то не сразу найдут.

— Очень смешно. Ха-ха-ха. Я серьёзно. Помните прошлую съёмку на Истре? Когда Паша полчаса выставлял свет, а потом в кадр вплыла дохлая утка?

— Утка была не дохлая, — возразила Кира, самая неразговорчивая из всех. — Она просто спала.

— Она спала кверху лапами. Утки так не спят.

Кира сидела на корточках у леера, глядя в воду с интересом. Ей было двадцать, но выглядела она на шестнадцать, тоненькая, почти прозрачная, с лицом выпускницы пансиона. Её взяли в агентство месяц назад, и она ещё не привыкла ни к съёмкам, ни к девочкам, ни к Эвелине Борисовне.

Кира выросла в Подольске и до восемнадцати лет мечтала стать ветеринаром. Модельный бизнес обрушился на неё внезапно, когда скаут «Силуэт Элит» заметил её в торговом центре и всучил визитку с золотым тиснением. Мама была против. Папа был ещё больше против. Поэтому Кира поехала на кастинг тайком, соврав, что идёт на подготовительные курсы в ветеринарную академию. Когда её утвердили, то пришлось признаться. Скандал длился три дня. Потом папа сдался, потому что аванс, который перевели на карту, равнялся его двухмесячной зарплате.

На первой съёмке Кира стояла как вкопанная и не могла сдвинуться с места, пока Павел не сказал ей «просто представь, что ты одна в комнате и танцуешь, когда никто не видит». Это помогло. С тех пор Кира мысленно танцевала перед каждым щелчком затвора, и на снимках получалось нечто хрупкое, почти невесомое, что заказчики описывали словом «волшебство», а Эвелина Борисовна словом «сойдёт».

Остальные девочки относились к ней покровительственно, как к младшей сестре, которую терпят, но не принимают всерьёз. Кира это чувствовала и старалась быть полезной. Носила чужие сумки, бегала за кофе, смеялась шуткам, которые не понимала, и молчала, когда не спрашивали.

— Здесь вода чистая, — пробормотала Кира. — Дно видно. Никаких уток.

— Уже плюс, — кивнула Яна.

Рыжеволосая Соня, которую все называли Сонька-огонь за привычку смеяться в самые неподходящие моменты, поднялась с шезлонга и подошла к борту. Она была самой громкой, самой энергичной и единственной, кто не боялся спорить с Борзой. Та это терпела, потому что Сонькина улыбка продавала всё, начиная от зубной пасты и заканчивая автомобильными шинами.

— Слушайте, — произнесла Соня, вглядываясь в воду. — А здесь рыбы есть? Я хочу рыбку.

— Тебе сфотографироваться с рыбкой? — уточнил Павел от рубки. — Я могу потом пририсовать.

— Нет, я хочу настоящую. Чтобы она проплыла в кадре. Это будет органично.

— Рыбка в кадре будет отвлекать от тебя, — произнесла Яна. — А клиенту нужно, чтобы зритель смотрел на купальник, а не на рыбу. Запомни простое правило. Ты — вешалка для продукта. Вешалка не должна быть интереснее продукта.

— Я не вешалка. Я модель.

— Модель — это вешалка, которая хорошо выглядит. Смирись с этим.

Соня фыркнула, но спорить не стала.

— Ты всегда такая злая? — спросила Маша, обращаясь к Яне.

Она наблюдала за их перепалкой с Соней с выражением робкого любопытства.

— Я не злая. Я честная. Это разные вещи. Злая — это когда тебе желают плохого. Честная — это когда тебе говорят правду, которую ты не хочешь слышать.

— И какая правда?

Яна посмотрела на неё оценивающе, как смотрят на новый экспонат в музее, с интересом, но без восторга.

— Правда в том, что ты симпатичная, но таких симпатичных в Москве тысячи. Тебя от них отличает только то, что ты оказалась в нужном месте в нужный момент. Не талант, не уникальность, а случай. И чем раньше ты это поймёшь, тем меньше будет разочарований потом.

Маша покраснела. Она хотела ответить что-то резкое, но не нашла обидных слов и отвернулась. Соня положила ей руку на плечо.

— Не слушай её. Она всем это говорит. Это у неё защитный механизм. Когда она начинает рассказывать про Милан, значит, ей грустно. Когда начинает раздавать жизненные советы, значит, ей ещё грустнее.

— Я не грустная, — возразила Яна. — Я трезвая. В этом бизнесе нужно быть трезвой, даже когда пьёшь шампанское.

— Особенно когда пьёшь шампанское, — вставила Даша, не поднимая головы от крема. Все посмотрели на неё с удивлением.

Она редко участвовала в разговорах, и каждое её слово воспринималось как событие.

Даша была самой старшей в группе, двадцать шесть, и самой опытной. Она работала в агентстве четыре года, пережила трёх руководительниц до Эвелины Борисовны и научилась не говорить лишнего. У неё были короткие тёмные волосы, прямой нос и спокойные серые глаза, которые на снимках казались стальными. Клиенты любили её за то, что она могла изобразить что угодно. Томность, страсть, нежность, и всё это не меняя выражения лица.

За четыре года в «Силуэт Элит» Даша видела всё. Видела, как девочки приходят и уходят, как горят от амбиций и гаснут от усталости, как плачут в раздевалке и улыбаются в камеру, как влюбляются в клиентов и рвут контракты ради мужчин, которые бросают их через полгода. Она видела, как агентство пережило смену владельцев, ребрендинг, два судебных иска от бывших моделей и один налоговый скандал, после которого бухгалтер исчез в неизвестном направлении. Даша осталась, потому что умела одну вещь лучше всех. Она умела не привязываться. Ни к людям, ни к местам, ни к деньгам, которые всё равно утекали быстрее, чем приходили.

У неё была однокомнатная квартира в Люберцах, кот по имени Штрих и привычка каждое воскресенье звонить бабушке в Тулу. Правда, бабушка считала, что Даша работает администратором в гостинице, и внучка не спешила её разочаровывать.

— Даш, а ты что думаешь? — спросила Маша.

— Я думаю, что нам пора в воду, — ответила девушка, закрывая тюбик с кремом. — Иначе мы потеряем свет.

— Кошечки! — хлопнула в ладоши Эвелина Борисовна. — Дашенька права. Свет уходит. Павел готов. Кто первая?

— Я, — вызвалась Маша.

Она встала, поправила лямку, подтянула бикини и направилась к трапу. Ступеньки были мокрыми. Маша взялась за поручень и осторожно спустила одну ногу. Вода лизнула пальцы, прохладная, ласковая. Море успокаивало. Она сделала шаг и погрузилась по пояс.

— Голову выше, — бросил Павел, поднимая камеру. — Улыбку. Нет, настоящую. Представь, что ты только что получила предложение руки и сердца от человека, у которого есть яхта и нет бывшей жены.

Маша попыталась представить. Получилось не очень, но улыбка вышла.

— Хорошо. Теперь развернись. Медленно. Дай мне профиль.

Следом в воду спустилась Яна. Она вошла быстро, без жеманства, и сразу поплыла на спине, раскинув руки. Её пепельные волосы разметались по воде. Павел сделал серию кадров сверху.

— Яна, ноги чуть согни, будто сидишь на невидимом стуле.

— Паш, ты каждый раз придумываешь мне новую мебель. В прошлый раз был невидимый диван.

— Диван был для зимней коллекции. Для летней нужен стул.

Павел щёлкал затвором, двигаясь вдоль леера, меняя углы и ракурсы. Ему было тридцать шесть, и он работал с «Силуэт Элит» уже седьмой год. А до этого снимал свадьбы и ненавидел каждую из них. Невесты, которые хотели выглядеть как из журнала, женихи, которые хотели, чтобы всё побыстрее закончилось, и тёщи, которые хотели, чтобы фотограф снимал только их. Модельные съёмки были другим миром. Здесь никто не спорил с фотографом, потому что фотограф был богом кадра. Здесь девочки слушались, потому что от результата зависел их следующий контракт. Здесь Эвелина Борисовна платила вовремя и без торга, что в мире фриланса было роскошью.

— Маша, подбородок чуть левее, — командовал он. — Яна, глаза в камеру. Нет, не так. Представь, что ты только что узнала секрет и не собираешься его выдавать. Вот, так. Именно так.

Камера щёлкала, сохраняя мгновения, которые через час станут файлами на жёстком диске, через день пройдут ретушь, через неделю окажутся на столе заказчика, а через месяц появятся на билборде или в ленте инстаграма, где их увидят тысячи людей, которые никогда не узнают, что за этими идеальными картинками стояли мокрые ноги, врезающиеся лямки, ссоры и термос с зелёным чаем.

Одна за другой оставшиеся девушки спускались в воду. Пять фигур в разноцветных бикини. Бирюзовом, алом, лимонном, белом и чёрном, рассредоточились на небольшом пространстве между яхтой и скалой. Вода здесь была прозрачной, прогретой до двадцати трёх градусов. Дно просматривалось до самого песка, усеянного мелкими ракушками. Глубина под килем составляла метров восемь, но к скале резко уходила вниз, до пятнадцати-двадцати, и там вода меняла цвет с бирюзового на густой, тёмно-синий.

Кира вошла в воду последней. Она долго топталась на трапе, придерживая себя за поручень обеими руками, пока Эвелина Борисовна не окликнула её.

— Кирочка, мы ждём.

— Я просто привыкаю.

— К чему ты привыкаешь? К воде? Это море, а не ванна с кипятком. Залезай.

Кира соскользнула с трапа и ахнула. Вода обняла её тело, прохладная и одновременно ласковая, и на секунду страх отступил. Она любила воду. В Подольске она ходила в бассейн три раза в неделю и плавала лучше всех из пятёрки. Но бассейн был бассейном, с кафельным дном и хлоркой, а здесь под ногами не было ничего, кроме синей пустоты. Бесконечной, живой, дышащей. Кира посмотрела вниз, увидела собственные ноги, белые, тонкие, болтающиеся в прозрачной толще, и подумала о том, как они выглядят снизу. Для того, кто смотрит из глубины.

Она тут же отогнала эту мысль и поплыла к остальным.

— Девочки, — крикнула Соня, которая уже устроилась по грудь в воде у борта. — Кто-нибудь, намажьте мне спину. Я не достаю.

— Ты же только что была на палубе. Почему не намазала там?

— Потому что там я мазала живот. А спину забыла.

— Ты всегда забываешь спину, — заметила Даша. — На прошлой съёмке ты обгорела так, что неделю не могла лежать. Паша потом час ретушировал тебе лопатки.

— Это был неудачный загар.

— Это был ожог второй степени.

Маша подплыла к Соне и плеснула ей водой на спину.

— Держи. Бесплатный крем. Солёный.

Они рассмеялись, все пятеро, и смех их разнёсся над водой, лёгкий и беззаботный, и чайки, кружившие над яхтой, откликнулись хриплыми криками, словно пытаясь перекричать эти голоса.

— Сейчас парные, — скомандовала Эвелина Борисовна. — Маша и Яна, ближе. Руки сплетите. Я хочу сестринство. Я хочу нежность.

— Сестринство у нас будет, когда Сабуров угостит обещанным шампанским и икрой, — пробормотала Яна, но послушно взяла Машу за руку.

— А теперь поменяйтесь. Соня, Кира. Ближе. Ещё ближе. Кира, не зажимайся. Ты не на допросе.

— У меня не получается расслаблять плечи, когда на меня смотрят, — призналась девушка.

— На тебя всегда смотрят. Ты модель. Привыкай.

— А правда, что Сабуров обещал икру? — спросила Соня, решив уточнить, не прекращая позировать.

— И шампанское, — подтвердила Яна. — Его люди должны подвезти на катере.

— Чёрную икру, — мечтательно продолжала девушка. — Я ела чёрную икру один раз в жизни. На банкете после показа. Правда, только маленькую ложку.

— Соня, не говори о еде в кадре, — одёрнула Эвелина Борисовна. — У тебя сейчас лицо как у человека, который увидел пирожок. Мне нужна томность. Загадка. Ты, нимфа, которая вышла из пены. Нимфы не думают о пирожках.

— А нимфы думают об икре? — уточнила Соня.

— Нимфы вообще не думают. Они просто прекрасны. Давай.

Пока Павел возился с настройками камеры, девочки разбрелись по палубе, устроив короткий перерыв. Яна достала из сумки термос с зелёным чаем и устроилась на носу, скрестив ноги. Соня подсела к ней, хотя Яна явно предпочитала одиночество.

— Слушай, — начала девушка, понизив голос. — Ты видела, что Ленка Воронцова выложила вчера?

— Какая Ленка?

— Воронцова. Из «Аванта». Высокая такая, с челюстью.

— С челюстью они там все. Что она выложила?

— Фото с Мальдив. В бикини от «Шанель». И подписала «рабочие будни». Рабочие будни, ты представляешь? Мальдивы за счёт клиента, и это рабочие будни.

— А у нас рабочие будни на яхте Сабурова, — заметила Яна, отпивая чай. — В чём разница?

— Разница в том, что у неё «Шанель», а у меня бикини, которое жмёт в промежности. Вот в чём разница.

— Не ной. «Шанель» ей дали на один день. Потом забрали и отдали следующей. Это и есть модельный бизнес. Тебе дают красивые вещи, ты в них фотографируешься, потом у тебя их забирают, а ты едешь домой в метро в своих джинсах из «Зары».

— Ты в метро не ездишь. У тебя машина.

— В кредит. Который я плачу из гонораров. Так что не завидуй Воронцовой. У неё, между прочим, такая же история.

Соня хмыкнула и потянулась за термосом. Яна молча отодвинула его подальше.

— А Маринка Белова вообще ушла, — продолжила Соня, не получив чая. — Слышала?

— Куда ушла?

— Из бизнеса. Совсем. Вышла замуж за какого-то айтишника и уехала в Краснодар. Сидит дома, печёт пироги и выкладывает фотки детей. Я её инстаграм смотрела вчера, там сплошные каши и прогулки в парке.

— И что?

— Ничего. Просто странно. Она же была на обложке «Космо» в позапрошлом году. А теперь каша. Овсяная, с бананом. В тарелке с зайчиком.

— Каждый выбирает свою тарелку, — философски заметила Яна.

— Ты бы смогла? Вот так бросить всё и уехать в Краснодар?

Девушка помолчала, глядя на воду.

— Нет. Я бы не смогла. Не потому, что люблю эту работу. А потому, что больше ничего не умею. Мне двадцать четыре, у меня нет образования, нет профессии, а есть только лицо и тело. И то, и другое имеет срок годности. Так что нет, Краснодар подождёт.

— Мрачновато.

— Реалистично.

Даша, слышавшая разговор, молча кивнула, но ничего не добавила. Она думала о Штрихе, о том, кормит ли его соседка, как обещала, и не перевернул ли он опять горшок с фикусом.

— Так, девочки, раздался голос начальницы. — Давайте все в воду обратно.

— Опять?

— Снова. Не задерживайте нас.

Модели послушно направились по трапу, спускаясь в море, отплывая от борта, ёжась от прохлады воды, так как приходилось заново привыкать после жаркого солнца.

Павел перегнулся через леер, ловя ракурс. В видоискателе всё было просто идеально. Тонкие фигуры на фоне скалы крымского побережья, бирюзовая вода, солнечные блики. Он нажал кнопку, и тут заметил что-то в углу кадра. Тень. Длинная, вытянутая, проскользнувшая метрах в десяти от девушек, на границе видимости.

Мужчина опустил камеру и посмотрел невооружённым глазом. Ничего. Вода ровная, прозрачная, дно чистое. Блик, решил он. Или дельфин. Он снова поднял камеру.

— Так, девочки, сейчас делаем проплыв, — скомандовал мужчина. — Все в линию, параллельно борту. Плывёте медленно, на спине, руки раскинуты. Как морские звёзды. Маша, ты в центре. Яна и Соня по бокам. Кира и Даша по краям. Поехали.

— Паш, а можно я буду не звездой, а медузой? — спросила Соня. — Мне ближе образ медузы. Она ничего не делает и просто плывёт.

— Медуза не продаёт купальники. Звезда продаёт. Давай. И грудь покажи свою! Покажи! Нужно чтобы купальник был виден!

Девушки выстроились в линию и поплыли на спинах, глядя в небо. Облаков не было. Солнце стояло высоко, и его свет отражался от воды, создавая на их телах мерцающую сетку бликов. Павел снимал сверху, перегнувшись через борт, и в видоискателе всё выглядело безупречно. Пять тел на синем фоне, пять разноцветных пятен, пять улыбок, направленных в объектив.

Эвелина Борисовна наблюдала из-под козырька ладони и впервые за день выглядела довольной. Она сделала глоток минеральной воды и подумала, что Сабуров останется доволен. А если Сабуров доволен, то будет следующий заказ. А если будет следующий заказ, то «Силуэт Элит» проживёт ещё один квартал. Всё в этом бизнесе измерялось кварталами. Дальше загадывать не имело смысла.

Внизу, под водой, тень скользнула ещё раз. Но на этот раз гораздо ближе. Она прошла прямо под выстроившимися в линию девушками, на глубине каких-то четырёх метров, и Павел отчётливо видел в видоискателе, как тёмный силуэт перечеркнул светлое пятно Сониного лимонного бикини. Он замер, задержав дыхание, и палец застыл на спусковой кнопке. Тень уплыла в сторону скалы и растворилась в синеве. Фотограф медленно выдохнул. Нужно было что-то сказать, предупредить, но тень исчезла, и он подумал, что паника на воде будет хуже любой тени. Может, действительно дельфин. Может, крупная рыба. Бывает же тут рыба. Он не знал. Он был городским человеком и в море разбирался примерно так же, как в ядерной физике. Поэтому промолчал, и потом будет ненавидеть себя за это молчание.

— Эвелина Борисовна, — позвала Кира.

Девушка перестала позировать и теперь смотрела в воду, прикрывая глаза ладонью.

— Там, мне кажется, что-то есть.

— Где?

— Там. Внизу.

— Рыба, — отмахнулась женщина. — Не отвлекайтесь.

— Эвелина Борисовна, — не унималась Кира. — Я серьёзно. Оно было длинное. Очень длинное. И белое.

— Белуга, — предположила Даша, не поворачивая головы. — Или катран. Тут водятся катраны. Маленькие акулы, безопасные.

— Это было больше, чем маленькая акула.

— Кира, прекрати пугать девочек, — отрезала Эвелина Борисовна. — У нас съёмка, а не урок зоологии. Если ты боишься воды, то можешь подождать на палубе, но тогда я вычту из гонорара стоимость пропущенных кадров.

Девушка замолчала, надув губки. Она не могла позволить себе вычеты. Аванс ушёл на мамины лекарства, а до полного расчёта оставалось две недели. Она отвернулась от скалы и поплыла обратно к остальным, стараясь не смотреть вниз. Но тело уже знало то, чего разум ещё не принял. Мышцы напряглись, кожа покрылась мурашками, и сердце стучало быстрее, чем полагалось в тёплой воде в июльский полдень.

— Паша, снимай.

Павел снимал. Через видоискатель ему было видно лучше, чем остальным. Он заметил, как тень разделилась. Теперь их было две. Они двигались не как рыбы, не плавными зигзагами, а рывками, будто принюхиваясь. Одна ушла вглубь, к скале. Вторая направилась прямо к яхте, туда, где Маша, ничего не подозревая, поправляла лямку бикини.

— Девочки, — произнёс Павел негромко. — Выходите из воды.

— Что? — переспросила Соня.

— Выходите из воды. Сейчас же!

Эвелина Борисовна возмущённо обернулась:

— Паша, ты с ума сошёл? Мы только начали!

Но Павел уже не слушал. Он с тревогой смотрел на море. Тень под Машей остановилась. И начала подниматься.

Вода под девушкой взорвалась без звука. Просто расступилась, и бирюзовая гладь, ещё секунду назад отражавшая солнце, вдруг превратилась в воронку. Маша не закричала. Она исчезла так быстро, что никто не успел понять, что произошло, пока вода не вытолкнула её обратно, спустя несколько секунд.

Она всплыла, как поплавок, рывком, и рот её был раскрыт в беззвучном крике. Глаза, огромные, белые от ужаса, смотрели на собственную правую руку, которой больше не существовало. От локтя вниз не осталось ничего, кроме обрывков сухожилий, свисавших бахромой, и осколка лучевой кости, торчавшего из раны под неестественным углом. Кровь не текла. Она била, выплёскиваясь толчками в такт сердечным сокращениям, и вокруг девушки расплывалось красное облако.

— Рука, — произнесла Маша.

Голос был спокойным, только чуть удивлённым, и от этого спокойствия делалось ещё страшнее.

— Где моя рука.

Она посмотрела на Яну, которая находилась ближе всех. Во взгляде читалось недоумение. Потом Маша опустила глаза вниз, в воду, словно надеялась увидеть свою конечность плавающей где-то рядом. И в этот момент тварь дёрнула её снова.

Модель ушла под воду без всплеска, без крика, без борьбы. Просто исчезла, будто её никогда не существовало.

Яна закричала. Пронзительно, на одной непрерывной ноте, и этот крик разорвал полуденную тишину над морем, как сирена. Она находилась в трёх метрах от того места, где только что была коллега по цеху, и видела всё. Видела белое, цилиндрическое тело толщиной с телеграфный столб, которое поднялось из глубины; видела пасть, усаженную загнутыми назад зубами; видела, как из горла твари выдвинулось что-то ещё. Возможно, вторые челюсти, длинные, сегментированные, похожие на бледных червей с иглами на концах. Эти челюсти жили своей жизнью. Они ощупывали воду, шевелились независимо от пасти, и когда они вонзились в Машино бедро, раздался звук, которого Яна не забудет никогда. Влажный, рвущийся, с хрустом раздвигаемой плоти.

На палубе всё происходило одновременно, и человеческий мозг, не приспособленный к такому, отказывался собирать разрозненные детали в единую картину.

Две девочки, Кира и Яна находились дальше всех от яхты, метрах в пяти-шести. Соня и Даша стояли у самого трапа, по грудь в воде. Они как раз собирались подняться чтобы переодеть купальники, когда начался кошмар. Эвелина Борисовна застыла у леера с бокалом минеральной воды.

Павел, единственный, кто заметил тень заранее, уже отшвырнул камеру и бежал к борту, и лицо его было лицом человека, который понял всё на секунду раньше остальных и уже прожил эту секунду, и она растянулась для него в вечность.

— Вылезайте! — заорал он, и голос сорвался на последнем слоге. — Все из воды! Живо!

Соня оглянулась на крик. Она ещё не видела того, что случилось с Машей. Она видела только Яну, которая кричала и показывала на воду, и красное пятно, которое расползалось по поверхности с неестественной быстротой. Пятно коснулось бедра девушки, тёплое, густое, маслянистое, и Соня почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Она рванулась к трапу. Даша рванулась одновременно с ней. Но трап был рассчитан на одного человека, и две мокрые, обезумевшие от страха модели столкнулись у нижней ступеньки. Соня ударила Дашу локтем в висок, не намеренно, а просто потому, что её тело действовало быстрее разума. Даша пошатнулась, на мгновение потеряла ориентацию и выпустила поручень. Соня уже лезла наверх, карабкаясь по ступенькам с такой скоростью, что дерево трещало под её коленями, и не оглядывалась. Она не видела, как Даша снова ухватилась за трап и начала подниматься следом. Не видела, как Павел перегнулся через борт и рывком втащил Дашу на палубу, где она рухнула на четвереньки, хватая ртом воздух и давясь рыданиями.

Соня выбралась на палубу самостоятельно. Она упала на тиковый настил, и её обильно вырвало, однократным, судорожным спазмом, вывернувшим желудок наизнанку. Рвотные массы растеклись по дереву, смешиваясь с морской водой, стекавшей с её тела.

Соня перевернулась на бок и увидела Машин телефон. Он лежал на полотенце, там, где она его оставила. На заблокированном экране светилось второе сообщение от Антона: «Скинь фотку, хочу увидеть тебя в купальнике и без него)». Соня отвела глаза. Её затрясло так, что зубы застучали друг о друга. Девушка попыталась встать, но ноги не держали. Тогда она просто легла щекой на мокрый настил и закрыла глаза, прижимая кулаки к вискам, и лежала так, вдыхая запах дерева и собственной желчи, и слушала, как за бортом дико и жутко кричит Яна.

Кира плыла молча. Ей было двадцать лет, и за эти двадцать лет она ни разу не сталкивалась с ситуацией, которая требовала бы от неё предельной мобилизации. Сейчас же её тело само приняло решение, не тратить дыхание на крик, не поддаваться панике, а просто грести. Она плыла к яхте размеренными, экономичными гребками, не оглядываясь, не проверяя, где находится тварь. Девушка знала, что если она оглянется, то перестанет плыть. А если она перестанет плыть, то умрёт.

Четыре гребка. Пять. Шесть. Кира считала, потому что счёт помогал не думать. Не думать о том, что Маши больше нет, о том, что в воде под ней скользит что-то огромное и белое, о том, что её тонкие ноги, болтающиеся в синей пустоте, выглядят снизу как два бледных червяка, беспомощных и аппетитных. Семь. Восемь. Она видела трап. Видела Павла, который перегнулся через борт и протягивал руку. Видела Дашу, уже поднявшуюся на палубу, мокрую и трясущуюся. Девять. Десять. Пальцы коснулись нижней ступеньки, и мир сузился до этого единственного ощущения, шершавого мокрого дерева под подушечками пальцев.

Второй силуэт поднялся со стороны скалы. Он был гораздо крупнее первого, метра три, не меньше, и двигался иначе. Не рывками, а медленно, почти торжественно. Молочно-белое тело просвечивало сквозь толщу воды, и солнечный свет, проникавший до самой глубины, обрисовывал его контуры с пугающей чёткостью.

Это существо не было похоже ни на одну мурену, описанную в учебниках ихтиологии. Обычные средиземноморские мурены достигали максимум полутора метров и атаковали человека только в случае прямой угрозы. Эти были другими. Молочно-белая окраска указывала на глубоководное происхождение, на жизнь в абсолютной темноте, где пигмент не нужен. Их тела были толще и мускулистее, чем у прибрежных собратьев, а пасти раскрывались шире, обнажая дополнительный ряд зубов, которых у обычных мурен не бывает. Откуда они пришли, из какой расщелины, из какого подводного каньона их вытолкнуло течение или голод, никто никогда не узнает. Но они были здесь, в прогретой бирюзовой воде крымского побережья, среди ракушек и солнечных бликов, и они были голодны.

Яна тоже поплыла. Она была дальше всех, метрах в пяти от трапа, и расстояние до яхты казалось ей непреодолимым. Её длинные волосы облепили лицо, мешая смотреть, а страх сводил мышцы, превращая каждое движение в пытку. Но она гребла. Она гребла, потому что за её спиной была смерть, и смерть эта не была абстрактной. Она была белой, склизкой и вооружённой двумя рядами зубов.

Кира добралась до трапа первой. Она вцепилась в поручень и начала подниматься, срывая ногти о мокрое дерево. Павел схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её тонкой руке с такой силой, что потом наверняка останутся синяки, и втащил на палубу. Девушка упала на спину и задышала часто, поверхностно, глядя в небо широко раскрытыми глазами, и грудь её вздымалась так, будто она пробежала километр.

Теперь ещё оставалась Яна. Три метра до трапа. Три метра, которые на суше она преодолела бы за две секунды. В воде это была вечность. Она гребла, уже не чувствуя рук, и смотрела на Павла, который протягивал к ней ладонь.

— Давай! — кричал он. — Давай, ещё немного!

Она сделала гребок. Ещё гребок. Пальцы почти коснулись нижней ступеньки. Вода здесь была мутной от поднятого ила и крови. Твари взбаламутили дно, и видимость упала почти до нуля. Яна не видела, что происходит под ней. Она не видела, как первая мурена, та, что утащила Машу, вернулась. Не видела, как она скользнула снизу, из мутной взвеси.

Зато это видел Павел. Он увидел белую тень, пронесшуюся под Яной, и заорал, но было поздно. Мурена атаковала не снизу вверх, как в первый раз, а сбоку, по горизонтали, и её пасть сомкнулась на левой руке девушки чуть ниже локтя.

Яна не закричала, а взвыла. Это был звук, которого никто из присутствовавших никогда раньше не слышал, и он останется с ними навсегда. Животный, утробный вой, в котором смешались боль и ярость. Она ударила мурену кулаком свободной руки по голове, по склизкому бугру, заменявшему ей глаз. Ударила с такой силой, что тварь на мгновение ослабила хватку. Но только на мгновение.

Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и Янину руку вывернуло из сустава с влажным, чавкающим хрустом. Девушку рвануло в сторону. Она ушла под воду по плечи, и Павел увидел, как её лицо исказилось гримасой, которую он не смог бы описать словами. Он лёг на живот, свесившись с борта, и обеими руками вцепился в правое запястье Яны.

— Держу! Держу, не отпускай!

Мурена тянула вниз. Павел тянул вверх. Тело девушки натянулось между ними, как струна. Он видел её глаза, расширенные, почти чёрные от ужаса, и понимал, что проигрывает. Тварь была сильнее. Тварь была создана убивать.

— Давай! Давай, чёрт возьми!

А потом рука Яны внезапно отделилась. Это произошло не сразу, а с отвратительным, тягучим сопротивлением, будто рвали мокрую холстину. Сухожилия лопались одно за другим, мышцы разрывались волокнами, и наконец кость, лучевая и локтевая вместе, переломилась с сухим треском, который разнёсся над водой. Яна вырвалась. Она осталась на поверхности, а мурена ушла на глубину, унося в пасти человеческую конечность с кистью, на которой всё ещё поблёскивало серебряное колечко.

Из обрубка руки хлестала кровь. Не каплями, не струйкой, а пульсирующим фонтаном, который бил в такт сердцу, окрашивая воду в алый. Девушка посмотрела на то, что осталось от её левой руки, на обрывки мышц, на торчащую кость, на лоскуты кожи, и боль, настоящая, всепоглощающая боль, накрыла её с такой силой, что потемнело в глазах.

Но сознание не ушло. Яна осталась в реальности. В этой страшной, невыносимой реальности, где у неё больше не было левой руки, а в воде под ней кружили твари, которые хотели забрать остальное.

Не понятно как, возможно на адреналине, но она подалась вперёд, отыскав в себе силы. Рука взметнулась вновь вверх и мужчина обхватил её, крепко сжимая. Павел держал её за запястье, и теперь, когда мурена отпустила добычу, он смог подтянуть девушку к трапу.

Кира, опомнившись, вцепилась в его пояс, не давая соскользнуть. Даша, всё ещё стоявшая на четвереньках, подползла и схватила Яну за локоть. Втроём они выволокли её на палубу.

Девушка упала на спину, и кровь из её руки хлынула на тиковый настил, заливая дерево, смешиваясь с рвотными массами Сони, с морской водой, с потом. Лицо модели было белым, как неопрен, губы посинели, но глаза оставались открытыми. Она смотрела в небо и дышала, часто, мелко, как загнанный зверёк. А потом вдруг внезапно закричала, жутким, диким, нечеловеческим криком.

— Жгут! — рявкнул Павел. — Ремень, платок, что угодно. Быстро.

Эвелина Борисовна наконец вышла из оцепенения. Она сорвала с шеи шёлковый платок, тот самый, что служил ей аксессуаром, и бросила Павлу. Он поймал его на лету, перетянул Янину руку выше локтя, завязал узел и затянул так туго, что ткань впилась в кожу. Кровь перестала бить фонтаном, но продолжала сочиться, пропитывая платок насквозь.

— Капитан! — заорал Павел. — Крылов, мать твою!

Капитан, до этого момента находившийся в рубке и не видевший, что творится за бортом, выскочил на палубу, щурясь от солнца, и замер. Кровь. Везде кровь. Лужи на палубе, красные разводы на белом пластике, пропитанное алым полотенце, которое Даша прижимала к лицу, сама не помня, как оно оказалось у неё в руках. Девушка на спине, без руки. Две другие девушки, скорчившиеся у борта. Женщина в деловом костюме с лицом покойницы. И красное пятно на воде.

— Что здесь… — начал Крылов.

— Уводи! — рявкнул Павел. — Полный ход, к берегу! В воде! Там!

Капитан посмотрел на красное пятно, на белую тень, которая всё ещё кружила под поверхностью, и лицо его изменилось. Он не стал задавать вопросов. Через секунду он уже был в рубке, и двигатели взревели, набирая обороты. Яхта начала разворачиваться, задирая нос, и пошла к берегу на максимальной скорости.

Даша сидела у борта, обхватив колени руками. Её трясло. Она смотрела на свои пальцы, на сломанный ноготь, на ссадину на запястье, и не могла понять, почему она жива, а Маша нет. Она помнила удар в висок, когда Соня толкнула её, но не чувствовала ни злости, ни обиды. Только пустоту. Только холод, который шёл изнутри.

Сама же Соня стояла на коленях в двух шагах от неё. Она смотрела на свои руки и плакала. По лицу текли слёзы, размывая тушь, превращая её в чёрные дорожки, но плач был беззвучным. Только плечи вздрагивали раз за разом, без остановки.

Эвелина Борисовна сидела на шезлонге неестественно прямо, как манекен. Бокал с минеральной водой стоял у её ног. Она смотрела на Яну, лежавшую на палубе, на пол, залитый кровью, на девушек, которые ещё двадцать минут назад были её кошечками, а теперь стали кем-то другим. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Впервые за много лет.

Яна потеряла сознание. Дыхание стало редким, поверхностным, пульс на правой руке едва прощупывался. Павел сидел рядом и держал её за пальцы. Он смотрел на берег, который приближался мучительно медленно, и считал секунды. Чайки кружили над яхтой, крича что-то на своём птичьем языке, и солнце по-прежнему светило, равнодушное и яркое. На горизонте уже виднелся пляж, зонтики, лежаки, фигурки людей. Нормальный мир, который ничего не знал.

Павел достал телефон. Пальцы дрожали, и он дважды ошибся номером, прежде чем попасть на скорую. Когда оператор ответил, то он произнёс:

— Нападение морских хищников. Одна в воде, шансов нет. Одна ранена тяжело, ампутация конечности, кровопотеря критическая. Мы на яхте, идём к центральному пляжу Симеиза.

Он отключился и убрал телефон в карман. Потом подобрал с палубы камеру. Красный огонёк всё ещё горел. Запись продолжалась. Мужчина посмотрел на экран. Вода, кровь, расплывающееся пятно, белая тень, уходящая на глубину, и нажал кнопку. Экран погас.

Эвелина Борисовна подошла к нему на негнущихся ногах. Её лицо, обычно контролируемое до последней морщинки, сейчас было лицом старой, испуганной женщины. Губы дрожали. Очки в золотой оправе съехали на кончик носа, и она не поправляла их.

— Паша, — произнесла она хриплым шёпотом. — Маша… Маша ведь…

Павел не ответил. Он не мог сказать вслух то, что они оба знали.

— Я должна была… Кира говорила… Она видела, и я…

— Не сейчас, — оборвал он. — Не сейчас, Эвелина Борисовна.

Женщина замолчала. Она посмотрела на свои руки. На тонких пальцах с безупречным маникюром была кровь. Янина кровь, которая попала на неё непонятно когда. Борзая медленно вытерла руки о брючный костюм, оставив на льняной ткани бурые полосы, и вернулась к шезлонгу. Села. Взяла бокал с минеральной водой. Поднесла к губам, но не выпила. Просто сидела, держа бокал, и смотрела перед собой.

Кира подползла к Яне и взяла её правую руку. Она не знала, что делать, не знала, как помочь, не знала ничего из того, что знают врачи и спасатели. Она знала только одно. Яна не должна умереть. Не здесь, не так, не сегодня. Кира сжала её пальцы и стала говорить. Тихо, быстро, бессвязно.

— Яна, держись. Мы почти у берега. Слышишь? Двигатель работает. Мы идём быстро. Скоро будет берег, и там врачи, и всё будет хорошо. Ты меня слышишь? Пожалуйста, слышь меня.

Яна не слышала. Она была далеко, в том месте, куда уходят люди, потерявшие слишком много крови. Но её пальцы шевельнулись. Чуть-чуть. Едва заметно. И Кира восприняла это как ответ.

Капитан Крылов вёл яхту, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. Он ходил на этом маршруте пятнадцать лет. Возил туристов, рыбаков, бизнесменов с их подругами, свадебные компании и однажды даже съёмочную группу какого-то сериала. Он знал эти воды. Знал каждую скалу, каждое течение, каждую отмель. Он никогда не слышал о гигантских муренах у берегов Крыма. Никогда. За пятнадцать лет ему попадались дельфины, катраны, скаты, однажды заплыл тюлень-монах, редкий, как снег в июле. Но то, что он увидел в воде десять минут назад, не вписывалось ни в один каталог черноморской фауны.

Крылов потянулся к рации и вызвал береговую охрану.

— Центральный, это яхта «Адмирал», бортовой номер К-248. Иду к центральному пляжу Симеиза, на борту пострадавшие. Прошу обеспечить встречу. В акватории обнаружены опасные морские животные. Повторяю, опасные морские животные. Рекомендую закрыть пляж.

Рация затрещала. Оператор переспросил. Крылов повторил. Оператор переспросил ещё раз, и в его голосе звучало недоверие, смешанное с раздражением. Крылов выругался матом сквозь зубы и повторил в третий раз, медленно, по слогам, как разговаривают с детьми или с идиотами.

Даша встала. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к Машиному полотенцу, посмотрела на телефон. Экран погас. Она подняла его и положила в Машину сумку, рядом с солнцезащитным кремом, расчёской и резинкой для волос. Застегнула молнию. Постояла, прижимая сумку к груди. Потом аккуратно поставила её на шезлонг и отошла. Больше она не произнесла ни слова.

Яхта неслась к берегу, оставляя за кормой пенный след. Никто не смотрел назад. А если бы кто-то посмотрел, то увидел бы, как от красного пятна отделилась белая тень и двинулась следом.

***

Погода испортилась внезапно. Ещё каких-то пять минут назад солнце плавило палубу, и девушки щурились от бликов на воде, а теперь откуда-то с гор потянуло холодом, небо затянуло серой пеленой, и море пошло короткой, злой волной. Ветер налетел порывами, растрепал волосы, сорвал с шезлонга полотенце и унёс его за борт. Яхта качнулась, заскрипела снастями. Запахло свежестью.

Кира, сидевшая рядом с Яной, почувствовала, как температура воздуха упала на несколько градусов за считанные секунды. Мурашки побежали по мокрой коже, и она инстинктивно обхватила себя руками, стараясь сохранить тепло. Яна лежала без движения, и её дыхание стало ещё более редким, почти незаметным. Платок на культе потемнел, пропитавшись свежей кровью, которую холод выдавливал из повреждённых сосудов. Каждый порыв ветра забирал с её тела крупицы тепла, и Кира, сообразив это, стянула с ближайшего шезлонга сухое полотенце и накрыла Яну, подоткнув края под спину. Полотенце было тонким, пляжным, с дурацким рисунком в виде пальм и фламинго, но хоть что-то.

Даша следила за этим из своего угла у рубки. Она хотела помочь, хотела встать, хотела сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось подчиняться. Ноги были ватными, руки тряслись, а в голове пульсировала одна-единственная мысль, тупая и навязчивая, как заевшая пластинка. Маши нет. Маши больше нет. Она не вернётся в съёмную квартиру на Бауманской. Не позвонит маме. Не получит следующий контракт. Её нет, а море по-прежнему существует, и небо существует, и ветер, и чайки, и всё это продолжается, как будто ничего не случилось.

Когда особо сильный порыв ударил в лицо, девушка подняла голову и спросила:

— Шторм?

— Какой шторм, — отозвался Павел. — Просто ветер.

Мужчина говорил это скорее себе, чем Даше. Ему нужно было произнести что-то обыденное, что-то нормальное, потому что нормальность ускользала из-под ног быстрее, чем вода уходила через шпигаты. Он стоял над Кирой и Яной, и его руки, те самые руки, которые час назад держали камеру и выстраивали композицию, сейчас были в крови по локоть. Бурая, подсыхающая корка покрывала его пальцы, забившись под ногти, въевшись в линии ладоней. Он посмотрел на них и подумал, что больше никогда не сможет взять камеру этими руками, не вспомнив об этом страшном дне.

Ветер крепчал с каждой минутой, задувал с берега, и волны, ещё недавно лениво лизавшие борт, теперь били в корпус с глухим, нарастающим гулом. Яхту начало разворачивать лагом к волне, и Крылов, уже стоявший у штурвала, почувствовал, как палуба уходит из-под ног.

Капитан ощущал яхту, как хороший наездник чувствует лошадь. Каждую вибрацию, каждый крен, каждое изменение в поведении корпуса. И сейчас он чувствовал, что «Адмирал» умирает. Не в буквальном смысле, так как яхта была крепкой и могла выдержать волну и покрупнее. Но что-то менялось в её отклике на руль, в том, как двигатели отзывались на газ. Обороты плавали, стрелка тахометра прыгала, и из машинного отделения доносился звук, которого капитан не слышал за пятнадцать лет работы на море. Глухой, ритмичный стук, словно кто-то бил кулаком по стенке изнутри. Крылов стиснул штурвал и попытался развернуть яхту носом к волне. Руль отозвался с задержкой, тяжело, нехотя, и в этой задержке капитан прочитал приговор.

Двигатели умерли без предупреждения. Один момент яхта ещё слушалась руля, и до пляжа оставалось метров триста, не больше. Уже даже были видны зонтики, полосатые, красно-белые, и спасательная вышка, и крошечные фигурки людей, сгрудившихся у кромки прибоя. А в следующий момент обороты упали, двигатели чихнули, захлебнулись и смолкли. Тишина обрушилась внезапно, почти физически, и лишь только ветер свистел в такелаже, и где-то в рубке надрывался зуммер аварийного предупреждения.

Крылов уже смотрел на приборы. Стрелка температуры охлаждающей жидкости ползла вверх, к красной зоне, и он понял всё раньше, чем успел додумать мысль до конца. Водозаборники. Что-то попало в водозаборники.

— Что случилось? — послышался позади голос Павла.

— Стоим, — бросил капитан и вышел на палубу.

Крылов перегнулся через корму, вглядываясь в воду. Ветер срывал с гребней пену, волны били о борт, и в их толще, в серо-зелёной мути, мелькали тела. Десятки, может быть, сотни. Мелкие, конусообразные, они шли плотным косяком, и каждую секунду новых особей выносило к поверхности. Кальмары. Не отдельные особи, заблудившиеся у берега, а целая стая, густая, как живой ковёр, колыхалась под бортом. Один из них, подброшенный волной, ударился о корпус и отскочил, оставив на белом пластике мокрый след. Капитан перевёл взгляд на приборы в рубке. Стрелка температуры охлаждающей жидкости уже дрожала в красной зоне, и мужчина всё понял. Водозаборники забиты. Двигатели втянули эту массу, как пылесос, и захлебнулись. Яхта стояла.

— Кальмары, — произнёс он вслух и сам не узнал своего голоса.

Больше он ничего не добавил. Остальные всё равно не поняли бы, что это значит для яхты, потерявшей ход в трёхстах метрах от берега, под усиливающимся ветром.

— Кальмары? — переспросил Павел. — А разве они здесь обитают?

Крылов выпрямился и посмотрел на берег. Триста метров. Он мог бы докричаться до пляжа, если бы не ветер, который относил звук в открытое море. Мужчина вернулся в рубку и попытался завести двигатели. Стартер провернулся, натужно, с хрипом, но поршни не подхватили. Он попробовал ещё раз. Тот же результат. Третья попытка окончилась тем, что стартер щёлкнул и замолк. Аккумулятор сел.

Капитан уперся ладонями в приборную панель и несколько секунд стоял, опустив голову, просто дыша. Ему было пятьдесят два года. За свою жизнь на море он попадал в шторм дважды. Один раз сидел на мели восемь часов, а однажды тушил пожар в машинном отделении. Он знал, что такое страх. Но то, что он чувствовал сейчас, было другим. Это была не боль и не паника. Это было осознание полной, абсолютной беспомощности перед чем-то, чего он не понимал и не мог контролировать.

Мужчина поднял рацию. Батарея показывала двенадцать процентов. Он нажал кнопку вызова.

— Центральный, это «Адмирал». Потеряли ход. Двигатели заглохли. Водозаборники забиты. Дрейфуем в трёхстах метрах от центрального пляжа Симеиза. На борту раненые. Нужна немедленная эвакуация.

Рация затрещала. Оператор ответил что-то, но ветер и помехи съели половину слов. Крылов услышал только «принято» и «выходим». Этого было достаточно.

Течение медленно разворачивало судно. Волны били в левый борт, и каждая из них перехлёстывала через леер, заливая палубу потоками пенной воды. И с каждой волной на тиковый настил попадали они.

Кальмары. Мелкие, сантиметров по двадцать. Конусообразные тела выплёскивались на палубу вместе с водой. Волна отступала, а они оставались, извиваясь на мокром дереве, вытягивая щупальца, ощупывая пространство перед собой слепо и методично. Их были десятки. С каждой новой волной прибавлялось ещё несколько.

Первый кальмар, выброшенный волной, шлёпнулся на палубу в полуметре от Киры. Она отшатнулась, и уставилась на мокрое, студенистое тело. Водный обитатель был живой. Его щупальца конвульсивно сокращались, присоски открывались и закрывались, оставляя на тиковом настиле влажные круглые отпечатки. Глаз, круглый, немигающий, с вертикальным зрачком, смотрел на неё с выражением, которое она не могла определить. Не агрессия. Не страх. Что-то промежуточное, что-то нечеловеческое, не поддающееся расшифровке.

Второй кальмар упал рядом с первым. Третий приземлился на полотенце с фламинго, которым Кира укрыла Яну. Четвёртый ударился о стенку рубки и сполз вниз, оставляя за собой мокрый, слизистый след. Они были повсюду. Палуба превращалась в копошащийся ковёр из серых, полупрозрачных тел, через которые просвечивали внутренности. Кира видела их бьющиеся сердца, видела движение жидкости по венам, видела, как сокращаются мускулы мантий, выбрасывая порции воды на доски. Зрелище было тошнотворным и завораживающим одновременно, как всё, что касается чужой, непонятной жизни.

Даша попятилась, упёрлась спиной в стенку рубки и медленно сползла на корточки. Она не кричала, а просто смотрела, как эти мерзкие твари, скользя в пенной воде, подбираются к её босым ногам, и не могла заставить себя пошевелиться. Один из них, покрупнее, коснулся щупальцем её щиколотки. Присоска оставила на коже бледный круглый след. Даша дёрнула ногой, ударилась затылком о стену рубки и замерла вновь.

Девушка закрыла глаза. За закрытыми веками она увидела свою квартиру в Люберцах. Кота Штриха, который лежит на подоконнике и смотрит на голубей. Электрический чайник на столе возле хлебницы. Книжную полку с потрёпанными детективами. Тапочки у двери, разношенные, со стоптанными задниками. Она хотела туда. Хотела оказаться в этой маленькой, тесной, захламлённой квартирке, где пахнет кошачьим кормом и заваренным чаем, где тихо бормочет телевизор и за окном грохочет электричка. Хотела так сильно, что это желание стало почти физическим, болезненным, как голод.

Ещё один кальмар коснулся её лодыжки. Присоска впилась в кожу, маленькая, но цепкая, и Даша почувствовала, как что-то тёплое потекло по ступне. Не кровь. Чернила. Тварь выпустила чернила, и тёмная жидкость расползлась по её ноге, пачкая кожу. Девушка вновь стряхнула кальмара брезгливым движением, и он отлетел к борту, шлёпнувшись на мокрые доски. Она открыла глаза и посмотрела на свою ногу. Чёрное пятно на щиколотке выглядело как синяк, или как метка. Она тёрла его ладонью, но чернила не стирались.

Неподалёку на палубе всё ещё сидела Кира, прижимая к себе Яну. Та по-прежнему не приходила в сознание. Платок, наложенный Павлом, пропитался кровью насквозь, но держал. Лицо Яны стало серым, губы посинели, дыхание сделалось редким и поверхностным. Девушка прикрывала её собой, заслоняя от кальмаров, которых каждая новая волна выносила на палубу.

Кира наклонилась к уху.

— Яна. Яна, пожалуйста. Не уходи. Слышишь меня?

Ответа не было. Только хриплое, булькающее дыхание. Девушка прижалась щекой к её виску и почувствовала, как холодна Янина кожа. Холоднее воздуха, холоднее мокрых досок, холоднее всего, к чему она прикасалась сегодня. Девушка обняла Яну крепче, пытаясь согреть её своим телом, и закусила губу, чтобы не заплакать. Плакать нельзя. Если она заплачет, то не остановится, а ей нужно быть здесь, нужно держать Яну, нужно отгонять кальмаров, которые подползают всё ближе. Кира пнула ногой очередного, и он отлетел за борт, кувыркаясь в воздухе.

— Помнишь, ты говорила про Милан? — продолжала она шептать, не зная, слышит ли Яна, и не заботясь об этом. — Про то, что нельзя есть пасту после шести? Вот вернёмся, и ты мне расскажешь. Всё расскажешь. Про Милан, про Барселону, про того дизайнера. Я хочу знать. Слышишь? Я хочу знать все твои истории.

Янины пальцы дрогнули. Едва заметно, почти неразличимо, но Кира почувствовала это движение и сжала её руку в ответ.

Эвелина Борисовна закричала. Собственно, это был не крик даже, а высокий, вибрирующий вой, который вырвался из её горла. Когда первый кальмар коснулся её замшевой туфли. Она отшвырнула его ногой, потом второго, потом принялась бить каблуком по палубе, целясь в склизкие тела, и каждый удар сопровождался всхлипом. Её лицо, всегда чуть высокомерное, сейчас превратилось в лицо безумной старухи, красное, мокрое, с потёками туши. Очки в золотой оправе слетели и валялись у борта, раздавленные чьей-то ногой. Она забилась в угол между рубкой и леером, поджала ноги к груди и принялась раскачиваться, как маятник, бормоча что-то бессвязное о кошечках, о Сабурове, о том, что она никуда не поедет, ни за что, никогда.

Павел схватил багор, длинный алюминиевый шест с крюком на конце, и принялся сбрасывать кальмаров обратно в воду. Он работал молча, сжав зубы. Каждый удар был точен. Он целился в мантии, в студенистые тела, стараясь не повредить палубу, хотя какая теперь разница. Но тварей становилось только больше. Каждая волна приносила новую порцию.

Палуба превратилась в поле битвы. Фотограф работал багром, как копьём, сбрасывая кальмаров за борт одного за другим, но на место каждого сброшенного волна выносила двух новых. Их тела лопались под ударами, разбрызгивая чернила и внутренности. Чёрная жидкость смешивалась с кровью, с рвотой, с морской водой, и палуба стала скользкой, как каток. Павел поскользнулся, упал на одно колено, выпустил багор, поднялся, подобрал его и снова начал бить. Его руки онемели от ударов, плечи горели, а в груди стояла тяжесть, которая мешала дышать. Но он бил. Бил, потому что это было единственное действие, доступное ему в этот момент. Единственный способ не сойти с ума.

Один кальмар, крупнее остальных, сантиметров тридцать, присосался к его щиколотке. Павел почувствовал жгучую боль, как от ожога, и посмотрел вниз. Щупальца твари обвили его ногу, и каждая присоска оставляла на коже ярко-красный круг. Он ударил багром, промахнулся, ударил снова. Кальмар не отпускал. Тогда Павел нагнулся, схватил его голой рукой и оторвал от ноги рывком. Присоски отделились от кожи с влажным чмокающим звуком. Он швырнул тварь за борт и посмотрел на свою ногу. Дюжина круглых, воспалённых пятен покрывала щиколотку и голень. Они уже начали отекать.

Соня стояла у борта и не двигалась. Она смотрела, как очередная волна перехлёстывает через леер и отступает, оставляя на палубе извивающиеся серые тела. Смотрела на кровь, заливавшую доски, на Киру, прижимавшую Яну, на Эвелину Борисовну, которая бормотала в углу, на Дашу, застывшую у рубки, на Павла с багром, на капитана, склонившегося над кормой. Её грудная клетка вздымалась и опускалась короткими, частыми толчками. Пальцы с силой вцепились в поручень. Она перевела взгляд на берег. Триста метров. Зонтики, лежаки, люди. Полоска прибоя, белая пена на песке. Мальчик с надувным кругом. Нормальный мир, который ничего не знал и, кажется, не хотел знать.

Соня была хорошей пловчихой. В детстве она занималась плаванием четыре года, имела второй юношеский разряд и до сих пор могла проплыть четыреста метров кролем без остановки. Она знала это. Знала, что её тело сильное, тренированное, способное. Триста метров по спокойной воде, это четыре минуты, может быть, пять. Но вода не была спокойной. Волны шли короткие, злые, с белыми гребнями, и ветер бил в лицо. Плюс течение, которое сносило к скалам. Плюс кальмары. Плюс то, что плавало под кальмарами.

Она знала про мурен. Она видела, что они сделали с Машей. Видела руку Яны, оторванную, как у тряпичной куклы. Но Соня была из тех людей, которые в момент опасности не замирают, а действуют. Она не умела ждать. Ожидание казалось ей хуже любого действия, даже самого безрассудного. Сидеть на палубе, обречённо глядя на мурен, кальмаров и прибывающую воду, было для неё невыносимо. Лучше рискнуть. Лучше попытаться. Лучше сделать что-нибудь, пусть даже это «что-нибудь» окажется последним поступком в её жизни.

Она взглянула на Дашу. Та сидела у рубки, обхватив колени, и не смотрела ни на кого. Взглянула на Киру, которая прижимала к себе Яну и шептала ей что-то на ухо. Посмотрела на Павла, который бил кальмаров багром, методично, как автомат, и его лицо было лицом человека, который уже не чувствует ничего.

Никто из них не мог ей помочь. И она не могла помочь им. Единственное, что она могла сделать, это доплыть до берега и привести помощь быстрее, чем придёт спасательный катер. Если он вообще придёт.

— Я успею, — прошептала она сама себе. — Смогу.

Девушка перелезла через леер.

— Соня! — заорал Павел, заметив движение краем глаза. — Не смей!

— Я доплыву! — крикнула она в ответ, не оборачиваясь. — Я быстро, Паш! Триста метров!

— Нет! Стой! В воде эти твари!

Соня остановилась на секунду. Обернулась. Посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было безумия, не было паники. Только холодная, сосредоточенная решимость человека, который принял решение и не намерен его менять.

— Если я не поплыву, Яна умрёт. Ты это понимаешь?

Павел понимал. Платок держал, но кровотечение не останавливалось полностью, и каждая минута отнимала у Яны то, чего нельзя было вернуть. Каждая минута приближала черту, за которой никакая скорая, никакие врачи уже не помогут. Он понимал это. И всё равно не мог смотреть, как девушка лезет в воду.

— Подожди катер! — крикнул он. — Они уже идут!

— Когда они придут, будет поздно!

Она отвернулась и продолжила спускаться. Павел бросил багор и кинулся к трапу, но волна ударила в борт, палуба ушла из-под ног, и он упал, проехав по мокрым доскам, покрытым чернилами и слизью. Когда он поднялся, Соня уже была на купальной платформе.

— Стой!

Она не слушала, так как волны захлёстывали её, и Соня ступила на мокрые доски, держась за поручень. Ледяная вода лизнула её щиколотки, поднялась до колен и отступила. Берег был так близко. Триста метров.

— Я доплыву. Доплыву.

Девушка сделала шаг. И вода под ней расступилась. Потом, будто что-то почувствовав, Соня заколебалась. А справится ли она в действительности? Может, Паша прав и ей лучше было остаться в безопасности?

«Наверное, — подумалось ей. — Лучше вернуться на палубу, к остальным».

И в этот миг трёхметровая мурена поднялась вертикально. Её голова показалась над поверхностью, молочно-белая, полупрозрачная. Под кожей, натянутой на черепе, пульсировала сеть тёмных кровеносных сосудов. Пасть раскрылась, и Соня успела увидеть загнутые назад зубы, и что-то ещё, что шевелилось в горле. Длинные, сегментированные отростки, похожие на бледных червей с иглами на концах. Глоточные челюсти выстрелили вперёд и вонзились ей в бедро.

Девушка закричала, коротко, сдавленно, захлёбываясь воздухом, и рухнула на платформу. Лицо ударилось о мокрое дерево. Нос сломался с влажным хрустом, рот наполнился кровью. Мурена мотнула головой, и тело Сони протащило по настилу к самому краю. Ногти скребли по дереву, оставляя белые полосы, но ухватиться было не за что.

Соня чувствовала, как зубы рвут мышцу, чувствовала, как что-то скользкое, живое, похожее на толстого червя, вгрызается внутрь раны, расширяя её, раздвигая ткани. Глоточные челюсти работали независимо от основной пасти, и каждая из них двигалась по своей траектории, вкручиваясь в плоть, как сверло. Боль была такой, что у неё потемнело в глазах, и на мгновение она перестала видеть. Но руки продолжали цепляться за доски, ногти ломались, кожа на подушечках пальцев содралась до мяса, и кровь из-под ногтей смешивалась с кровью из бедра, и всё это стекало в воду, привлекая новых тварей.

Девушка повернула голову и увидела под водой второй силуэт. Он шёл к ней от скалы, медленно, почти лениво, и его молочно-белое тело казалось красивым в лучах солнца, пробивавшихся сквозь мутную воду. Красивым и абсолютно безжалостным.

— Помогите!

Её голос был хриплым, сорванным, почти неузнаваемым. Сонька-огонь, которую все знали за громкий смех и неуёмную энергию, сейчас хрипела, лёжа лицом на мокрых досках, и из её разбитого носа на дерево капала кровь. Она попыталась оттолкнуться руками, приподнять тело, но мурена дёрнула снова, и её протащило ещё на несколько сантиметров к краю. Волна перехлестнула через платформу, окатив её с головой. Солёная вода попала в рану, и Соня закричала, на этот раз по-настоящему, полным голосом, и крик этот был слышен на берегу, где люди уже стояли у кромки воды и смотрели на яхту, не понимая, что происходит.

Кира действовала раньше, чем успела подумать. Она опустила голову Яны на палубу, осторожно, но быстро, и бросилась к трапу. Босые ноги застучали по ступенькам. Девушка спрыгнула на купальную платформу, поскользнулась на крови, которая уже залила доски, и схватила Соню за лодыжки.

— Держу! — крикнула она и сама не услышала своего голоса из-за ветра. — Паша! Помоги!

Мурена дёрнула сильнее. Соня соскользнула с платформы, и её тело ушло в воду по пояс. Кира, всё ещё державшая её за ноги, потеряла равновесие. Она упала на колени, ударившись о деревянный настил, и сама оказалась наполовину в воде. Её собственные ноги, голые, мокрые, беззащитные, свисали с края платформы в открытое море. Волна ударила сбоку, обдав её лицо брызгами.

Вторая мурена, находившаяся под днищем, ждала именно этого. Она подошла снизу, незаметно, как подкрадывается хищник, который восемьдесят лет учился охотиться в полной темноте. Когда ступни Киры погрузились в воду по щиколотку, челюсти сомкнулись на её правой ноге.

Девушка не закричала, а взвизгнула. Тонко и страшно, по-детски, и этот звук ударил Павлу в уши, когда он уже бежал к трапу. Он скатился по ступенькам, едва не сорвавшись, и увидел Киру, которая висела на краю платформы, вцепившись пальцами в доски с такой силой, что ломались ногти. Под ней, в красной от крови воде, извивалось белое тело.

Павел лёг на живот, свесившись с платформы, и схватил Киру за запястья.

— Держись! — орал он. — Держись, Кира, не отпускай!

Он тянул вверх. Мурена тянула вниз. Нога Киры натянулась между ними, как струна. Глоточные челюсти твари вонзились в ступню. Девушка почувствовала не боль даже, а чудовищное давление, как будто ногу зажали в тиски. Давление нарастало, и она ощутила, как рвутся сухожилия.

Большой палец отделился первым. Влажный хруст разорванных связок, и его не стало. Второй, указательный палец ушёл следом, вывернутый из сустава. Средний оторвался с резким, сухим треском. Безымянный палец глоточные челюсти выкручивали дольше, вгрызаясь в плоть, пока он не остался висеть на лоскуте кожи. Мизинец уцелел лишь потому, что мурена не успела до него добраться.

Собственно, Кира не чувствовала отдельных пальцев. Она чувствовала ступню целиком, как единый сгусток боли, пульсирующей, раскалённой, невыносимой. Её мозг отказывался разделять ощущения на составляющие. Он просто кричал, одним сплошным, бессловесным воплем, который заполнял черепную коробку от стенки до стенки, не оставляя места ни для мыслей, ни для страха, ни для чего-либо, кроме этого чистого, белого, всепоглощающего страдания. Она сжимала зубы с такой силой, что один из коренных треснул, и осколок эмали попал на язык. Она его проглотила, не заметив.

Павел видел её лицо. Оно было мокрым от брызг и пота, белым, как мел, с расширенными зрачками, почти полностью закрывшими радужку. Губы побелели и сжались в тонкую линию. Ни слезинки. Ни звука. Только молчаливая, запредельная мука, от которой у него самого подкосились ноги.

Фотограф рванул из последних сил. Тварь, не ожидавшая такого сопротивления, на мгновение ослабила хватку. Этого мгновения вполне хватило. Мужчина выдернул Киру из воды.

Она упала на платформу. Её правая нога ниже щиколотки превратилась в кровавое месиво. Трёх пальцев не было, а вместо них зияли рваные раны с осколками костей. Мизинец держался чуть ли не на полоске кожи, безымянный палец болтался, размозжённый и неестественно вывернутый. Кровь хлестала на деревянный настил, стекала обратно в море, и вода вокруг яхты становилась всё краснее.

Кира посмотрела на свою ногу. Она видела её как будто со стороны, чужую ногу, изуродованную, неправильную. Её губы разжались, но слов не вышло, только слабый выдох. Глаза закатились, и она потеряла сознание.

Павел подхватил девушку, поднял на руки, лёгкую, почти невесомую, и потащил вверх по трапу. Ступеньки скользили под ногами. Один раз он чуть не упал, но удержался, прижав Киру к груди. Он не помнил, как забрался на палубу, не помнил, как опустил её рядом с Яной. Он помнил только, что Сони уже не было.

Фотограф стоял у борта и смотрел на воду. Там, где минуту назад была купальная платформа, теперь плескала кровавая каша. Доски платформы треснули от удара муреньего тела, и половина настила свисала вниз, как сломанное крыло. На уцелевшей части остались Сонины ногти. Три обломка, белых, с остатками розового лака, впившихся в дерево. Он смотрел на них и не мог отвести глаз.

Даша тоже видела. Она видела, как Соня лезла в воду, видела, как мурена поднялась из глубины, видела всё и не двинулась с места. Не закричала, не побежала к трапу, не попыталась удержать. Просто сидела и смотрела, как её коллегу утаскивают на смерть. И теперь это знание, знание о собственном бездействии, лежало в её груди, как камень, тяжёлый и острый, и она понимала, что этот камень останется с ней навсегда.

Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Целые, невредимые, с аккуратным маникюром. Она пошевелила ими, просто чтобы убедиться, что они работают. Работают. Сгибаются, разгибаются, сжимаются в кулак. У Яны таких пальцев на левой руке больше нет. У Киры нет пальцев на ноге. У Маши и Сони нет ничего. А у неё, Даши, всё на месте. Все десять пальцев, все двадцать суставов, все ногти, все линии на ладонях. Она жива и невредима. И от осознания этого ей стало так плохо, что она согнулась пополам и её вырвало, хотя рвать было нечем, желудок давно опустел, и наружу вышла только горькая, жёлтая желчь, обжёгшая горло.

Трёхметровая тварь утащила Соню. Девушка ушла под воду с открытым ртом, не успев даже вскрикнуть. Даша, скорчившаяся у рубки, видела её руки. Они мелькнули над поверхностью, белые, тонкие, с растопыренными пальцами. На запястье блеснула цепочка, подарок от какого-то спонсора. Руки дёрнулись раз, другой и исчезли. Вода сомкнулась над ними и стала неподвижной. Только красное облако расползалось в том месте, где только что была девушка.

Даша закрыла глаза. Слёз не было. Она просто сидела, прижавшись спиной к рубке, и слушала, как воет ветер, как бьют волны, как Эвелина Борисовна кричит в своём углу, как тяжело, с присвистом дышит Павел, как стонет Кира, приходя в сознание. Даша открыла глаза только когда услышала голос капитана.

Крылов стоял у кормы. Он смотрел на воду, туда, где мурены кружили вокруг яхты, не приближаясь и не удаляясь. Они ждали. Чего, он не знал и не хотел знать.

И тут он заметил кое-что. Мурены избегали участка воды прямо под кормой. Там, где из выхлопных отверстий на поверхность выходила маслянистая плёнка. Радужные разводы колыхались на волнах, и твари обходили их стороной, словно невидимая стена отделяла их от этого места.

Мужчина развернулся и поспешил к кормовому рундуку.

— Капитан? — окликнул его Павел. — Что ты делаешь?

Крылов не ответил. Он открыл рундук и достал двадцатилитровую канистру с бензином. Запас для подвесного мотора тузика, маленькой надувной лодки, закреплённой на корме. Свинтил крышку, резким движением, едва не сорвав резьбу. Потом вылил содержимое за корму. Бензин растёкся по воде, смешиваясь с маслянистой плёнкой. Мужчина знал, что этого мало. Он рванул к топливной станции, открутил клапан на баке генератора и подставил канистру. Тяжёлая солярка потекла вниз, смешиваясь с остатками бензина.

Павел смотрел на капитана, не понимая, что тот делает. Он видел, как Крылов вылил бензин за борт, видел, как тот возится с баком генератора, видел канистру с соляркой, но его измученный, перегруженный мозг отказывался собирать эти действия в логическую цепочку.

— Капитан, что ты…

И тут до него дошло. Он посмотрел на маслянистую плёнку, расползавшуюся за кормой. Посмотрел на мурен, которые обходили это пятно стороной. Посмотрел на Крылова, который вернулся из рубки с сигнальным пистолетом.

— Ты собираешься поджечь воду, — произнёс он не вопросительно, а утвердительно, как человек, который констатирует факт.

— Да.

— Мы же рядом. Яхта деревянная. Палуба деревянная. Если загорится…

— Не загорится, — оборвал Крылов. — Солярка горит на воде, не на дереве. Ветер от берега, отнесёт. Пламя продержится минуту, может, две. Этого хватит.

— Для чего?

— Чтобы отогнать их. Чтобы дождаться катера. Чтобы выжить.

Павел замолчал. Он не знал, прав ли капитан. Не знал, загорится ли палуба, не знал, отступят ли мурены, не знал ничего. Но он знал одно. Крылов был единственным человеком на борту, который ещё соображал. Единственным, кто действовал, а не корчился в углу, не лежал без сознания и не блевал желчью. И если этот человек говорил «не загорится», оставалось только поверить.

Мужчина перегнулся через борт и вылил эту смесь туда же, за корму. Солярка растеклась медленнее, плотной плёнкой легла поверх бензина, и запах ударил в ноздри, резкий, химический, перебивающий даже вонь горелой резины от перегретых двигателей.

Мужчина выпрямился и побежал в рубку. Вернулся через несколько секунд. В руке он держал сигнальный пистолет «Pains-Wessex», штатное оборудование дорогой яхты. Проверил патрон. Зарядил.

— Всем на пол! — рявкнул он. — Головы пригнуть! Закрыть глаза!

Даша прижалась к палубе, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Павел накрыл собой Киру и Яну, распластавшись между ними и морем. Эвелина Борисовна не услышала, так как она продолжала раскачиваться в своём углу, и тогда фотограф дотянулся до неё свободной рукой и рывком опрокинул на палубу, прижав к доскам.

Крылов прицелился за борт и нажал на спуск. Ракета ударила в плёнку. Поверхность воды взорвалась пламенем. Столб огня поднялся над морем, с диким гулом пожирая бензин и солярку. Жар ударил в лицо капитану, и он отшатнулся, прикрывая глаза ладонью, чуть не поскользнувшись на раздавленном кальмаре. Запахло палёными волосами. Пламя ревело, шипело, выбрасывая в воздух клубы густого чёрного дыма. Солярка горела медленно, тяжело, и огонь держался, не желая гаснуть. Вода кипела. Гул стоял такой, что заглушал крики.

Кальмары, которых волны продолжали выбрасывать на палубу, заметались. Их тела, привыкшие к холоду глубины, не выдерживали такого жара. Они бросались к борту, соскальзывали в воду и попадали в огонь. Щупальца скручивались, превращаясь в обугленные спирали. Мантии лопались, разбрызгивая чернила, которые вспыхивали синими искрами. Запах горелой плоти, сладковатый, тошнотворный, смешался с вонью дыма.

Мурены исчезли. Оглушённые, обожжённые, они ушли на глубину, оставив за собой только взбаламученный ил и облака крови. Две белые тени мелькнули в толще воды и растворились в темноте.

Кира открыла глаза. Она пришла в сознание от жара и грохота, и первое, что она увидела, был столб чёрного дыма, поднимавшийся в небо. Она не поняла, что произошло. Не поняла, почему воздух пахнет горелым, почему палуба покрыта копотью, почему Павел лежит рядом с ней, закрывая её своим телом. Девушка попыталась пошевелить правой ногой и ощутила боль, такую сильную, что перед глазами вспыхнули белые искры. Она закричала, тихо, сквозь стиснутые зубы, и Павел обернулся.

— Тише, — попытался успокоить он. — Тише, Кира. Мы живы. Мы живы.

Она посмотрела на него. Его лицо было серым от копоти, брови опалены, на лбу пузырился свежий ожог. Глаза. Его глаза, обычно внимательные и спокойные, были глазами человека, который заглянул за край и каким-то чудом удержался.

— Соня? — прошептала Кира.

Павел не ответил. Его молчание было ответом.

Пламя держалось около минуты. Солярка выгорела, и огонь начал гаснуть, оставляя после себя чёрное, дымящееся пятно и обугленные останки кальмаров, плавающие на поверхности. Ветер постепенно стихал, но волны ещё били о борт. Тишина наступила не сразу. Сначала стих гул, потом шипение, потом треск остывающих досок. И наконец стало слышно, как море лижет корпус яхты.

Крылов стоял у леера, тяжело дыша. Его лицо стало красным, покрытым волдырями. Кожа на лбу и щеках вздулась, брови опалились, ресницы скрутились. Руки дрожали, но он стоял. И смотрел на берег, откуда уже спешил спасательный катер.

Капитан почувствовал, как подкашиваются ноги, и ухватился за леер. Металл поручня обжёг ладони, нагретый пламенем, и он отдёрнул руки. Перехватил ниже, там, где прохладнее. Стоял и дышал. Глотал воздух, пропитанный дымом и вонью горелых кальмаров, и каждый вдох царапал горло, словно он глотал наждачную бумагу.

Он посмотрел на свои руки. Ладони были красными, покрытыми мелкими волдырями от раскалённого леера. На тыльной стороне правой кисти кожа лопнула, и из трещины сочилась сукровица. Крылов сжал кулак и разжал. Сжал и разжал. Руки работали. Болели, горели, но работали. Этого достаточно.

Он обернулся и пересчитал живых. Кира на палубе, в сознании, стонет. Яна рядом, без сознания, дышит. Даша у рубки, цела, но в шоке. Эвелина Борисовна в углу, лежит на боку, тоже цела, тоже в шоке. Павел между ранеными, грязный, обожжённый, но на ногах. Шестеро из восьми. Двое в воде. Маша и Соня. Девятнадцать и двадцать два года. Два имени, которые он будет помнить до конца жизни, хотя не знал их фамилий и впервые увидел сегодня утром.

Их заметили. Столб пламени и чёрного дыма видели все, кто был на пляже. Спасатели спустили моторную лодку, и теперь она неслась к яхте, вспарывая волны. Две минуты, и она подошла к борту. Старший спасатель, мужчина лет сорока, первым поднялся на палубу. Он оглядел то, что осталось.

Две девушки без сознания. Одна без руки, культя перетянута окровавленным платком. Вторая с размозжённой ступнёй, из которой до сих пор сочится кровь. Ещё одна девушка, скорчившаяся у рубки, с пустым, ничего не выражающим лицом. Женщина в истерике, которая кричит что-то бессвязное о «белых змеях» и «кошечках». Фотограф с серым лицом, стоящий на коленях между ранеными. Капитан с обожжённым лицом, который говорит спокойно и чётко. И куча кальмаров, дохлых и нет.

— Сколько человек на борту? — спросил спасатель.

— Было восемь, — ответил Крылов. — Две в воде.

— Давно?

— Первая, минут пятнадцать. Вторая, пять.

Спасатель кивнул и начал отдавать команды. Яну и Киру перегрузили на катер, уложили на носилки. Дашу укутали в одеяло и помогли спуститься. Эвелину Борисовну, которая не могла идти сама, повели под руки. Павел спустился после женщин. Он ступил на палубу катера и сразу сел, потому что ноги не держали. Капитан покинул яхту только после того, как убедился, что все на борту.

На пляже уже собралась толпа. Люди снимали на телефоны. Кто-то делал предположения. Кто-то требовал объяснений. Спасатели оцепили участок, выставили заграждение. Береговая охрана блокировала акваторию. В воду вошли люди в защитных костюмах с приборами.

Павел сидел на песке и смотрел на море. Его камера осталась на яхте. Он отшвырнул её, когда бросился к трапу, и не вспомнил о ней до сих пор. Да и какая теперь разница.

Эвелина Борисовна лежала на носилках под пляжным зонтом. Укол успокоительного уже подействовал. Она спала, и лицо её разгладилось, стало почти прежним, лицом женщины, которая всегда всё контролировала. Кроме последнего часа.

Киру и Яну погрузили в скорую. Врачи работали быстро, без лишних слов. Яне меняли повязку и готовили капельницу, заодно переложили жгут выше, на середину плеча, так как Павел наложил его неправильно, слишком низко, и кровотечение полностью не остановилось. Кире накладывали временную шину на размозжённую ступню. Хирург, осмотревший рану, сказал, что ступню сохранят, но трёх пальцев нет. Безымянный придётся ампутировать до первой фаланги, а мизинец уцелел. Ходить она сможет. Со шрамом на всю жизнь, но сможет.

Даша стояла у машины скорой, завёрнутая в одеяло. Она не была ранена. Просто стояла и смотрела, как санитары закрывают двери. Потом повернулась и пошла к микроавтобусу, который выделили для эвакуированных. На море она даже не оглянулась.

Вечер опустился на Ялту незаметно. Палату больницы окрасило в мягкие персиковые тона заходящего солнца.

Кира лежала на койке, подключённая к капельнице. Наркоз отошёл, и боль вернулась, тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Она смотрела на забинтованную ногу и пыталась привыкнуть к мысли, что трёх пальцев больше нет. Пыталась и не могла. Мозг отказывался принимать это. Девушка шевелила здоровой ногой, смотрела, как ступня двигается под одеялом, и это простое движение приносило ей странное, почти детское утешение.

А в соседней палате лежала Яна. Она также пришла в сознание и теперь смотрела в потолок. Её левая рука заканчивалась чуть ниже локтя, аккуратная повязка, под которой скрывались швы и дренаж. Девушка ещё не знала, как будет жить дальше. Она знала только, что жива. И этого пока хватало.

Яна повернула голову и посмотрела на правую руку. Целую, невредимую, с тонкими пальцами и серебряным колечком. Нет, колечка не было. Колечко было на левой руке. На той, которой больше нет. Она попыталась пошевелить пальцами левой руки и ощутила движение. Фантомное, нереальное, мучительное. Мозг посылал сигнал пальцам, которых не существовало, и получал в ответ эхо боли, тупой и ноющей, словно рука всё ещё была на месте, просто затекла от неудобной позы.

Она закрыла глаза. За закрытыми веками было темно и тихо. Ни моря, ни крови, ни белых теней. Только пустота. Привычная, безопасная, домашняя пустота, в которой можно спрятаться.

Девушка подумала о Милане. О маленькой квартирке на виа Торино, которую она делила с двумя другими моделями, болгаркой и бразильянкой. О том, как они по утрам пили кофе на крошечном балконе, свесив ноги через перила, и смотрели, как просыпается город. О том, как болгарка Ивана учила её готовить баницу, а бразильянка Камила включала самбу на телефоне и танцевала прямо на кухне, задевая бёдрами холодильник. О том, как они смеялись, и этот смех был настоящим, не для камеры, не для клиента, не для Борзой, а просто так, потому что им было двадцать с чем-то лет, и они жили в Милане, и мир казался огромным и полным возможностей.

Она больше никогда не будет жить так. Не потому, что потеряла руку. А потому, что потеряла что-то ещё, что-то, чему нет названия, но без чего всё остальное теряет смысл. Может быть, это называется беспечность. Может быть, вера в то, что плохое случается с другими. Может быть, просто молодость.

Слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Одна. Яна не позволила себе вторую.

В коридоре на стуле сидела Даша. Она не могла заставить себя уйти из больницы, хотя врачи предлагали ей место в гостинице. Она сидела и смотрела в стену, и лицо её ничего не выражало.

Медсестра подошла к ней и протянула одеяло. Больничное, тонкое, с выцветшей голубой полоской.

— Тебе бы лечь, милая, — проговорила она мягко. — Есть свободная кушетка в процедурном кабинете.

— Я посижу, — ответила девушка.

— Ты в шоке. Тебе нужен отдых.

— Я в порядке.

Медсестра посмотрела на неё, на её сухие глаза, на руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, на чёрное пятно на щиколотке, оставленное кальмаровыми чернилами, и не стала спорить. Просто накинула одеяло на плечи и ушла.

Даша сидела. Она думала о Штрихе. О том, что завтра утром кот проснётся и пойдёт к миске. Миска будет пустой, потому что соседка обещала приходить только раз в два дня, а Даша уехала четыре дня назад. Штрих постоит у миски, понюхает пустую керамику, посмотрит на дверь и уляжется на подоконник. Будет ждать. Он всегда ждёт. Каждый раз, когда она уезжает на съёмки, он ждёт у двери, и когда она возвращается, он даже не мяукает, а просто трётся о ногу и уходит на кухню, и это его молчаливое «ты вернулась» каждый раз сжимает ей сердце.

Она вернётся. Она вернётся к Штриху, к своей квартирке в Люберцах, к бабушке в Туле, к чаю вечером перед сериалом. Она вернётся и больше никогда не поедет ни на какую съёмку. Никогда не наденет купальник перед камерой. Никогда не войдёт в море. Она будет жить тихо, незаметно, как жила всегда, только теперь, в отличие от прежнего, она будет знать цену этой тишине.

Даша натянула одеяло и закрыла глаза, слегка раскачиваясь. За закрытыми веками стояла Соня. Сонька-огонь, рыжая, громкая, смешливая, которая хотела рыбку в кадре и мечтала о чёрной икре. Её белые руки мелькали над водой, и на запястье блестела цепочка. Руки дёрнулись и исчезли. Даша открыла глаза. Стена. Коридор. Тишина. Запах антисептика.

Она поняла, что будет видеть эти руки каждый раз, когда закроет глаза. Сегодня, завтра, через месяц, через год. Всегда. Белые руки на фоне тёмной воды. И цепочка, которая блеснула на солнце за секунду до того, как всё закончилось.

Эвелина Борисовна находилась в отдельной палате под успокоительным. Женщина спала, и во сне её губы шевелились, будто она продолжала отдавать распоряжения.

На тумбочке рядом с её кроватью лежал мобильный телефон. Экран периодически загорался, высвечивая имена и номера. Сабуров звонил четыре раза. Офис «Силуэт Элит» звонил шесть раз. Журналист из какого-то издания звонил дважды. Все эти звонки оставались без ответа. Они будут без ответа ещё долго. Эвелина Борисовна, которая всю жизнь контролировала каждую минуту, каждый кадр, каждое слово своих кошечек, сейчас не контролировала ничего. Даже собственный сон, в котором белые тени скользили по бирюзовой воде, и чей-то голос, похожий на Кирин или Машин, спрашивал: «Эвелина Борисовна, а что там?», и она пыталась ответить «рыба, не отвлекайтесь», но слова застревали в горле, и тени подплывали всё ближе, и ближе, и ближе.

Врач заглянул в палату, проверил капельницу, посмотрел на монитор. Давление нормализовалось, пульс ровный. Шок отступал. Физически она была в порядке. На ней не было ни царапины. Но врач, тридцать лет проработавший в травматологии, знал, что самые тяжёлые раны не всегда видны.

Павел сидел в вестибюле больницы. Без камеры, без телефона, без вещей. Просто сидел и ждал.

Руки он отмыл. Трижды. Сначала в уборной вестибюля, потом в палате, куда его завели для осмотра, потом снова в уборной. Мыло было жидким, больничным, с резким запахом антисептика. Он тёр ладони под горячей водой, пока кожа не покраснела, пока не стёрлись остатки подсохшей крови из-под ногтей, пока запах не перебил всё остальное. Но ему всё равно казалось, что руки пахнут кровью. Он поднёс ладони к лицу, вдохнул. Мыло. Антисептик. Ничего больше. И всё равно.

Медсестра принесла ему чай в пластиковом стаканчике. Чай был горячим, слишком сладким и отдавал кипятильником. Павел обхватил стаканчик обеими руками, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, и подумал, что это первое нормальное ощущение за последние три часа. Просто тепло. Просто сладкий чай. Просто пластиковый стаканчик. Он сделал глоток, и горячая жидкость обожгла нёбо, но он не поморщился. Боль была мелкой, ничтожной, почти приятной на фоне всего остального.

На стене монотонно бормотал телевизор. Какой-то местный новостной канал. Молодая ведущая с серьёзным лицом зачитывала экстренный выпуск. Фотограф подался вперёд, вслушиваясь.

— Сегодня днём на пляже Симеиза произошло нападение морских хищников. Погибли две девушки, модели московского агентства «Силуэт Элит». Ещё две модели госпитализированы с тяжёлыми травмами. После инцидента спасатели и береговая охрана провели обследование акватории. Из воды были извлечены два сильно обожжённых тела крупных мурен. В настоящее время их изучают специалисты. По предварительным данным, размеры особей превышают полтора метра, что нехарактерно для данного вида. Кроме того, в районе инцидента зафиксированы массовые скопления кальмаров, ранее не встречавшихся в этой части побережья. Ихтиологи отмечают крайне агрессивное поведение особей. Акватория закрыта для купания до выяснения всех обстоятельств.

Павел слушал и не слышал. Слова доносились до него как через вату, отдельные, бессвязные, лишённые смысла. «Модели московского агентства». Модели. Не Маша, не Соня. Модели. Безликое слово, которое ничего не говорит о девятнадцатилетней девочке, которая поправляла лямку бикини и улыбалась сообщению на телефоне. Которое ничего не говорит о рыжей хохотушке, которая хотела рыбку в кадре.

Ведущая перешла к следующему сюжету, что-то о ремонте дороги и о ценах на бензин. Жизнь продолжалась. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Просто выделил минуту эфирного времени, вздохнул и пошёл дальше.

На стуле рядом с Павлом лежала газета, забытая кем-то из посетителей. На первой полосе улыбалась ослепительная красотка в купальнике, реклама какого-то курорта. Она стояла по колено в бирюзовой воде и смотрела в камеру с выражением беззаботного счастья. Павел смотрел на эту фотографию и думал о том, что где-то в водозаборниках «Адмирала» до сих пор гниют сотни мёртвых кальмаров. Что где-то на дне, у скалы, лежат останки двух девушек, которых он снимал сегодня утром. Что его камера, со всеми файлами, со всеми кадрами, с последней записью, на которой видно красное пятно и белую тень, уходящую на глубину, лежит на палубе дрейфующей яхты, и красный огонёк давно погас.

Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Белый, чистый, с трещиной, которая тянулась от лампы к стене, как русло высохшей реки. Он будет смотреть в этот потолок ещё долго. Потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел воду. Бирюзовую, прозрачную, прогретую до двадцати трёх градусов. Пять фигур в разноцветных бикини. Улыбки, направленные в объектив. И тень на краю кадра, которую он заметил, но не распознал. Тень, которая изменила всё.

За окном садилось солнце. Море лежало ровное, спокойное, розовое в закатных лучах. Ветер, бушевавший днём, стих, не оставив следа. Пустой пляж. Полоса прибоя. Одинокий шезлонг у кромки воды, забытый кем-то из отдыхающих. Чайка прошлась по песку, поклевала что-то невидимое и улетела.

Никаких теней. Никаких белых силуэтов в глубине. Только море, песок и тишина. И завтрашний день, который придёт, как приходит всегда, независимо от того, готов ли кто-нибудь к нему.

***

Бетон схватился. Старший группы, капитан-лейтенант с позывным «Палыч», провёл ладонью в толстой неопреновой перчатке по шершавой поверхности заплаты. Под пальцами ещё чувствовалось остаточное тепло химической реакции. Цемент твердел, набирал прочность, запечатывал проём намертво. Пятнадцать мешков антивымываемой тампонажной смеси, поданной по шлангу с катера через бетононасос, ушло на то, чтобы перекрыть щель. Теперь здесь стояла монолитная стена, армированная стальными штырями на химических анкерах. Штыри закрепили в известняке гидравлическим буром ещё утром. Теперь их покрывал бетон, полметра в толщину, и с каждым градусом остывающей реакции он становился только твёрже.

Палыч оттолкнулся ластами и завис в толще воды, проверяя работу. Луч фонаря скользнул по стене, выхватывая край старой бетонной плиты, ржавую арматуру, остатки надписи «ACHTUNG. ZUTRITT VERBOTEN». Теперь она скрылась под свежим бетоном. Восемьдесят лет эта надпись предупреждала. Восемьдесят лет никто не читал её. А когда прочли, выпустили наружу то, что должно оставаться в темноте.

Второй водолаз, лейтенант с позывным «Седой», закончил зачистку краёв заплаты и поднял большой палец. Третий и четвёртый, группа прикрытия, висели по сторонам от входа, контролируя сектора. У каждого в руках находился АПС, автомат подводный специальный, с длинным стволом и магазином на двадцать шесть патронов. Игольчатые пули калибра пять и шестьдесят шесть сотых миллиметра пробивали неопрен, кожу и мышечную ткань на дистанции до тридцати метров. В замкнутом пространстве бункера это оружие не оставляло тварям шансов. Но твари не появились. За сорок минут работы ни одного движения, ни одной белой тени на границе света и тьмы. Гидроакустика с катера тоже молчала.

— Работа окончена, — показал Палыч жестами. — Отход по плану. Соблюдаем режим.

Четверо водолазов начали подъём. Они шли медленно, выдерживая скорость, и на пяти метрах замерли для обязательной декомпрессионной остановки. Три минуты на стопе, так как лёгкие вымывали азот, накопленный за время работы на глубине. Водолазы висели в толще воды неподвижно, как поплавки, и солнечный свет, пронизывающий бирюзовую гладь, играл на их баллонах бликами. Чайка пронеслась над головой, чиркнув крылом по поверхности, и тень метнулась в сторону.

На катере их ждали. Олег стоял у борта, опираясь на леер, и смотрел на воду. Он не спускался. Его дело заключалось в другом. Четыре дня назад он показал точку входа, подтвердил координаты, описал рельеф, коридоры, зал, расположение щели. Этого хватило. Военные не хотели, чтобы гражданский находился на глубине во время операции. Мужчина не спорил. Он и сам не рвался обратно в бункер. Воспоминаний о том погружении хватало, чтобы просыпаться среди ночи.

Катер покачивался на полуденной волне. Тяжёлый РИБ военного класса, серый, с просторной палубой и двумя четырёхтактными подвесниками, стоял в полусотне метров от скалы. На борту находились ещё двое водолазов смены, офицер в полевой форме, двое матросов и врач с кислородным комплектом. Чуть поодаль, на соседнем катере, дежурила вторая группа, готовая спуститься по первому сигналу. Операция проводилась быстро и тихо, без лишних глаз. Инцидент с яхтой и моделями сделал своё дело, и теперь военные хотели запечатать бункер раньше, чем туда полезут любопытные.

Головы водолазов показались над поверхностью одна за другой. Четыре фигуры в чёрном неопрене. Матросы спустили трап. Первым на борт поднялся Палыч, за ним Седой, за ними группа прикрытия. Они снимали ласты, отстёгивали компенсаторы, передавали оружие. Движения были чёткими, без суеты. Олег смотрел на них и думал о том, что эти люди спускаются в подобные места регулярно и не задают вопросов. Им приказали, они сделали.

— Чисто, — доложил Палыч офицеру. — Заплата поставлена, проверка проведена. Движения не зафиксировано.

— Ушли на глубину? — спросил офицер.

— Похоже на то. Гидроакустика молчит. Либо ушли, либо затаились.

— Либо ждут.

Палыч не ответил. Он стянул капюшон, провёл ладонью по коротко стриженным волосам и посмотрел на Олега.

— Больше они не выберутся.

Олег кивнул.

— Надеюсь на это.

Катер дал ход и медленно пошёл к берегу. Олег стоял у борта и смотрел на Чёрное море. Ровное, спокойное, бирюзовое в полуденном свете. Никаких следов недавнего кошмара. Море умеет хранить секреты. Оно поглотило и немецкие бункеры, и мурен, и кровь, и тела моделей с яхты. И теперь лежало под солнцем такое же безмятежное, как в любой другой июльский день.

На берегу, у скального уступа, откуда четверо суток назад они с Аней шагнули в воду, стояли люди. Несколько военных, пара штатских, аппаратура на треногах. Серёга Волков курил в стороне, высокий, сутулый, в неизменной бейсболке, и смотрел на приближающийся катер. Олег сошёл на песок и направился к нему.

— Всё? — спросил товарищ.

— Всё. Заделали.

— Совсем?

— Полметра бетона. Если не приплывут с отбойным молотком, простоит ещё лет восемьдесят.

Серёга затянулся и выдохнул дым в сторону моря.

— А если приплывут?

Олег не ответил. Он смотрел на воду, на скалы, на можжевеловые заросли, карабкающиеся по склону. Солнце жарило макушку. Пахло морем и смолой. Где-то далеко, на пляже, играла музыка, самая обычная курортная мелодия, долетавшая сюда обрывками. Правда, купание пока по-прежнему было запрещено.

— Ты в больницу? — спросил приятель.

— Да.

— Передавай Ане привет.

— Передам.

Он открыл дверь «Лэнд Крузера» и сел за руль, ощущая себя в пустыни от того, что салон нагрелся на солнце.

В ялтинской больнице его ждала жена. Двое суток назад хирург вновь вскрыл ей рану и вычистил некротические ткани, дважды, потому что после первого раза воспаление не ушло. В зубах мурены оказалась микрофлора, незнакомая человеческому иммунитету. Восемьдесят лет в замкнутой экосистеме, среди гниющих останков и химикатов, породили бактерии, которых нет ни в одном справочнике. Ане кололи антибиотики широкого спектра, противогрибковые, противовирусные. Врачи перестраховывались, потому что не понимали, с чем имеют дело. На четвёртый день температура спала. Хирург сказал, что воспаления больше нет. Шрам останется заметный, но ходить она сможет.

В той же больнице лежали две девушки с яхты. Олег видел их фамилии в новостях, Кира Снегирёва и Яна Лаврова. Двадцатилетняя без трёх пальцев на правой ноге и двадцатичетырёхлетняя без левой руки. Две другие, Маша и Соня, погибли. Их тела не нашли.

Он думал об этом, заводя двигатель. Думал о том, что они с Аней расширили проход и выпустили тварей. И о том, что проход существовал и до них, и рано или поздно его нашёл бы кто-то другой. И о том, что мурены размножались в бункере восемьдесят лет, и давление популяции рано или поздно вытолкнуло бы их наружу, даже без помощи дайверов. Но от этого не становилось легче.

Машина тронулась и покатила по горной дороге в сторону Ялты. Олег смотрел на море, на скалы, на можжевеловые заросли, проплывающие за окном. Он думал о том, сколько ещё таких бункеров разбросано по планете. Немцы, японцы, американцы, британцы, все вели секретные программы. «Аненербе», «Отряд 731», эксперименты с биологическим оружием в Портон-Дауне, в форте Детрик, в подземных лабораториях Маньчжурии. Сколько подземных комплексов залито бетоном, засыпано грунтом, затоплено водой? Сколько контейнеров с образцами спрятано в заброшенных штольнях? Сколько мутировавших существ до сих пор живёт в темноте, размножается и ждёт?

Никто не знает. Многие архивы сожжены, свидетели умерли, координаты утеряны. Война закончилась восемьдесят лет назад, но то, что она породила, продолжает существовать. Дремлет под землёй, под водой, под толщей бетона. Иногда это просыпается. Иногда выползает наружу.

Они заделали этот вход. Но гарантии, что он единственный, не имелось. Кляйн писал в дневнике: «Мы запечатываем »Nixe« навсегда». Он думал, что запечатал. А через восемьдесят лет двое дайверов нашли щель.

Сколько ещё таких щелей ждут своего часа?

Дорога бежала вперёд, и за поворотом уже виднелись белые корпуса ялтинской больницы. Олег подумал об Ане, о её улыбке, которую он увидит через десять минут, о мороженом, которое обещал купить по дороге. И о том, что завтра они начнут думать о будущем. А сегодня он просто поднимется в палату, сядет на жёсткий стул у её койки и возьмёт её за руку. И будет сидеть так, пока она не проснётся.

Море осталось за спиной. Солнце клонилось к западу. И где-то глубоко под водой бетонная заплата медленно остывала, набирая прочность. А по ту сторону заплаты, в абсолютной темноте, кишела жизнь. Слепая, белая, голодная. Жизнь, которая ждала восемьдесят лет. И которая рано или поздно найдёт другой выход.