Брошенный пес

         (Жалостная история)
   Она только- только разменяла пятый десяток, но по виду ей можно дать, как сорок лет, так и пятьдесят. Вечная скорбная складка у губ, потухший взгляд, избыточная телесная монументальность и «крысиный» засаленный хвостик на голове превратили ее в женщину без определенного возраста. Она любит сериалы про любовь и рябину на коньяке под сигарету с ментолом, а также отбитого у стаи разгневанных ворон одноглазого кота, скрашивающего ее одиночество. Она презирает классическую музыку, не понимает поэзию с живописью и терпеть не может готовить, потому что работает поваром в заводской столовой «Энергомаша». Забегая вперед, необходимо отметить, что эта ее характеристика устарела ровно на три месяца.

Ему сорок восемь. Это она знает абсолютно точно. Довелось как-то заглянуть в его паспорт с пропиской и штампом о семейном положении.
Уже три месяца он приходит к ней каждый день, точнее, каждый вечер.
Спускается со своего шестого этажа на пятый и неуверенно звонит. Едва слышно. Иногда она открывает дверь не из-за звонка, а потому что услышала знакомое смущенное кряхтенье и сдавленный кашель на лестничной площадке. Ее сильно удивило, что он, оказывается, уже десять лет живет над ней в сорок шестой квартире. Вернее, оказался поразительным не собственно факт проживания а то, что она не замечала этого раньше. Столько лет существовать бок о бок, наверняка не раз сталкивались носами в лифте, пересекались во дворе, на остановке. Но она, как ни старалась, в прошедшем времени его так и не представила.
Да и не было у него особых примет, чтобы те бросились в глаза: ну не молод, ну худ, сутул, лысоват, близорук. Неприметен и незаметен. Зауряден. Как все интеллигенты неловок и стеснителен, если не заходится щенячьим восторгом при виде репродукций Караваджо. И профессия у него что ни на есть заурядная- преподаватель истории искусств в художественном училище. Так себе, конечно, профессия с финансовой точки зрения. А еще он растяпа. Умудрился как-то посеять ключи от квартиры вместе с телефоном.

  Собственно, это обстоятельство и послужило причиной их знакомства. Позвонил в дверь, попросил, заикаясь от волнения, разрешения набрать 911. Она молча протянула ему телефон, хотя еще минуту назад вообще не собиралась открывать незнакомому, а значит подозрительному мужчине. Но потом вид переминавшегося с ноги на ногу мужика показался ей противоестественно жалким для мошенника и насильника. Тем более для вящей убедительности он продемонстрировал ей свой паспорт, перелистав его перед окуляром дверного зрачка. После того, как вопрос с вызовом МЧС был улажен, она неожиданно для себя пригласила бедолагу на кухню, переждать пока не придет мастер. Торопливо смахнув ладонью крошки со столешницы, поставила перед ним кружку зеленого чая с перечной мятой из пакетика и вазочку с деревянными от времени пряниками. Слово за слово разговорились.
После второй кружки он немного разомлел, а после третьей, скривив рот, пожаловался, что его месяц назад бросила жена. Утро, по его словам, никаких потрясений не предвещало, а вечером супруга собрала чемоданы, выгребла из комода все ценности и ушла, прихватив пекинеса Жору, к «настоящему мужчине». Детей нет, слава Богу. А то бы и их забрала. Вот так он и живет с тех пор в прострации. Не удивительно, что все забывает и теряет. Те два часа пока ждали мастера, он, поджав обиженно губу, жаловался на жизнь-злодейку, а она внимательно слушала, подперев массивным кулаком, ниспадающий на грудь подбородок.
  Когда настало время уходить, он долго, кряхтя, мялся в прихожей, пока не попросил, наконец, разрешения прийти завтра с тортиком.
— В качестве благодарности за ваше милостивое участие. — смущенно сказал он, протирая запотевшие очки салфеткой.
— Какая на фиг благодарность еще, — безразлично пожала плечами она. Потихоньку подталкивая его торсом к двери, наткнулась на исполненный вселенской тоски взгляд. С застывшей слезой в уголке глаза. В душе у нее вдруг шевельнулось нечто вроде сочувствия к несчастному недотепе, — Хотя, это... смотри сам.

  На следующий день она сделала в кои-то веки генеральную уборку, испекла кулебяку и, наконец-то, примерила новый халат в горошек, с незапамятных времен пылившийся на антресолях в упаковке Озона.
Торт из Пятерочки неприятно поразил ее отдаленно напоминающим вишню, химическим привкусом и прилипающим к зубам бисквитом. Такие пять лет пролежат на полке и не испортятся. Оружие массового поражения.
— Тараканов им травить. — скуксившись, вынесла она приговор продукту, нимало не заботясь о том, как это выглядит в глазах у дарителя.
После того как красивая глянцевая упаковка вместе с содержимым бескомпромиссно перекочевала в мусоропровод, ей пришлось снова надеть проклятый фартук и вспомнить свои профессиональные навыки. Пошарив по сусекам, сварганила на скорую руку в микроволновке незамысловатый кофейный кекс с лимонной цедрой.



Затаив дыхание, смотрела, как проходит дегустация — не «Наполеон» все-таки испекла. Оказалось, переживала зря. Гость проглотил ее отчаянную стряпню с утробным урчаньем.
— Сойдет значит?
— Спрашиваете.
— Это все потому, что ты дома плохо кушаешь. — сказала она, сердобольно сложив на груди руки.
Не преставая жевать он, подняв большой палец вверх, тяжело вздохнул, что должно было, видимо, означать: «Не поспоришь, конечно, но кекс все равно знатный», после чего его неровные с желтоватым налетом зубы остервенело вонзились в последний кусок.

  После этой встречи он стал приходить к ней почти каждый вечер, то на борщ с пампушками, то на пирог с горбушей. Подкармливала его, точно брошенную собаку со впалыми боками и репьем в шерсти, безнадежно высматривающую хозяина у остановки. Отпаивала чаем с мятой. Жалела. Иногда наливала кое-что покрепче.
Как-то после третьей стопки рябины на коньяке он, осмелев, залез к ней под халат.
Почувствовав на бедрах холодные липкие от бисквита пальцы, она вошла, от столь неслыханной наглости, в ступор и соответственно по лапам агрессору не дала. Растерялась. Когда он уложил ее на диван, сопротивляться было уже неудобно. Чего теперь на полпути кричать «караул», раз не отшила сразу. Глупо.
«Или все-таки стоит заявить протест? — думала она, помогая ему расстегнуть безразмерный лифчик».
Пока она мучилась сомнениями «ту би ор нот ту би», дело было сделано.
Закрыв за ним дверь, она, наконец, пришла к выводу, что поступила правильно. От нее не убыло, а неустроенному изголодавшемуся по женской ласке человеку приятно. Да и не в том она положении, чтобы строить из себя недотрогу. Очереди из кавалеров не видно на горизонте.
На следующий день все повторилось.

  Со временем у нее вошло в ежедневную, или скорее в ежевечернюю, привычку, кроме сервировки стола раскладывать занимавший полкомнаты диван.
Впрочем, если разобраться, жизнь ее после этих знаменательных событий по большому счету не изменилась. Ну разве за одним исключением. Теперь после ненавистной готовки в столовой, дома ее ждала вторая смена. Казалось бы, та же самая набившая оскомину рутина. Та же, да не та. У своей плиты приготовление пищи ей неожиданно стало приносить удовлетворение. Каждый день после работы она с каким-то незнакомым доселе трепетом бросалась готовить первое, второе и десерт. И не просто готовить, а выдумывать, творить. Чувствовала себя, конечно, как загнанная лошадь, даже похудела слегка, но зато стала выглядеть четко на сорок лет, если не моложе. А может это новый перманент сказал свое веское слово. Ну и вообще. Знакомые стали отмечать, что у нее поменялось выражение лица. Появились как будто плавные линии, какие-то новые мягкие тона. Пастельные, — заметил однажды он, увидев ее прихорашивающуюся у зеркала. Постельные? — рассмеялась она, приняв его слова за шутку, и ласково шлепнула «охальника» по округлившейся заднице. Движения у нее тоже стали плавными, голос мягким. И сама она стала куда мягче, терпимее. Зато с каждым вечером все больше ополчалась неприязнью на его жену— мерзавку. А как иначе? Всякий раз за ужином он жаловался на жизнь, обличал коварную и расчетливую супругу, заставившую его потерять остатки веры в человечество, а она, по обыкновению, внимательно слушала, кивала и кипела, пропуская услышанное через свое большое, как и все остальные части тела, сердце. После ужина он не прекращал жаловаться, и она продолжала его жалеть, гладя лысоватую голову, лежащую у нее на пухлых рыхлых коленях.

  Однажды она столкнулась в лифте с эффектной женщиной примерно ее возраста. Та была на высоких каблуках, в белом плащике, заканчивающимся гораздо выше аппетитных стройных колен, задрапированных в сетчатые чулки. Она внутренним звериным чутьем поняла, что это за краля, а поняв, возненавидела мерзавку всей душой.
У подъезда мерзавку ждала презентабельная спортивная машина, дверцу которой ей предупредительно открыл молодецкого вида парень лет тридцати в бейсболке, лихо натянутой козырьком назад.
«Вот, значит, какая ты, дрянь. — подумала она, с восхищением рассматривая красивое, явно не раз побывавшее в руках у пластического хирурга, лицо.»
— Дрянь, — подытожила она за ужином, когда он поведал ей причину визита жены. Мол, та заезжала, забрать акции Норникеля, доставшиеся ему когда-то от отца.
— И что, просто вот так взял и отдал?
— Так вышло. — вздохнул он.
— Ну и дурак. — зло процедила она, ощутив горечь утраты, будто материальные ценности забрали у нее. — А она дрянь.
Он, не прекращая жевать, благодарно кивал и смотрел на нее грустными как у кокер- спаниеля глазами.

  Через неделю он не пришел на ужин. Телефон его не отвечал, а в дверь позвонить она не решилась. Ленивыми голубцами из парной телятины ей пришлось давиться в одиночестве.
И вот сегодня, спустя три месяца после знакомства и два дня после того приснопамятного вечера, они вдруг встретились у подъезда. Случайно столкнулись. Он выгуливал пекинеса, держа в руке катушку длинного телескопического поводка, а она навьюченная, как мул, возвращалась из магазина. Увидев ее, он быстро отвернулся, сделав вид, что не узнал, и ускорил шаг. Ни один мускул не дрогнул на его откормленном лоснящемся лице.
Когда за ним захлопнулась подъездная дверь, она сидела на скамейке, безвольно опустив на колени сумки со снедью: говяжья печень, треска, авокадо, пармезан. Ее душу словно придавило к земле ставшее свинцовым тело, каждую клеточку которого тяжким грузом наполнила жалость…