Тщета Глава 20

К завтраку Михаил и Олимпиада вышли румяные и цветущие, - как будто и не было этого напряжения последних дней. Ещё лежа в постели с закрытыми глазами, Оля почувствовала, как тёплые ладони мужа обняли её лицо, как кончики его пальцев легонько дрожат у неё на висках и его губы касаются её губ. От Михаила слабо пахло лавандой, и ещё Оля почувствовала в его дыхании перечные нотки, - излюбленным утренним его ритуалом было разжевать мятное драже.

- Не сердишься, что я остригла волосы? -  был первый вопрос Оли.

- Честно: мне их не хватает. Пожалуйста, не делай этого больше. Не знаю и не буду допытываться, что заставило тебя пойти на этот шаг, но… не делай так впредь, ладно? Длинные волосы идут тебе куда больше!

- Не буду обещать, - улыбнулась Оля, чтобы подразнить его. - Но… спасибо за понимание!

Михаил, однако, был единственным из домашних, кто проявил пиетет. Ещё вчера, когда Матвей увидел остриженную голову невестки, он скривил красивые черты лица, которые с каждым днём делали его все больше похожим на старшего брата, он, со свойственной своему возрасту прямотой, спросил:

- Зачем ты сделала это?

Было что-то ранящее в его гримасе, в слегка сощуренных глазах и интонации голоса. Но Олимпиада, пользуясь отсутствием Михаила, не боялась схватиться с юным деверем в словесной перепалке. Не этому желторотому портить ей впечатления сегодняшнего дня!

Казалось, они все больше не терпят друг друга, и Олимпиада винила в этом исключительно подрастающего Угрюмова. Это все противный возраст, про себя фыркала она, даже не поминая, что каких-то десять лет назад ей самой было шестнадцать, и она жила, как хотела, росла, словно дикая трава, которую не секли серпом. Делала, что хотела и как ей казалось правильным, - ну и, конечно, целовалась с Горюном, позволяя его рукам обвивать её стройный стан и делая вид, что она ничего не замечает.

Дотошность Матвея раздражала её. Вместо того, чтобы пропадать с друзьями и приглядываться к молодым барышням, прогуливающимся вдоль доков, он вдруг начал вовремя возвращаться домой и заседать за учебниками, а еще следить за всем в доме и превратился в некого блюстителя нравов, - особенно, если Михаила не было дома. Олимпиаде было невдомек, что между братьями существует особая договоренность, что, если старший отлучается по делам, младший принимает бразды правления в свои руки. Оля списывала все придирки к ней на противный возраст и сальный в общем-то характер Матвея, с которым ни о чем невозможно было договориться. И, конечно, она не собиралась открывать перед ним душу и снисходить до каких-либо объяснений. Не поймёт.

Между тем, соглашение между Михаилом и Матвеем существовало и было заключено самым естественным образом, в обход женской половины семейства. Речь, конечно, шла не о слежке за домашними, не о каком-то тотальном контроле, - а о безопасности семьи, дабы оградить своих от постороннего нежелательного посягательства.

- Знаешь, может статься и так, что нам придется защищать своих женщин голыми руками. К этому стоит готовиться.

- Ты что же, будучи священником, полезешь в драку? - удивился Матвей.

- Не убивать, не калечить, но поставить на место обидчика должно быть готовым.

- А как же «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»?

- Понимаю твое смущение, сам не единожды бился над этой фразой. И пришел к тому, что могу стерпеть обиду, нанесенную мне, - но я никогда не смогу остаться спокойным, если кто-то решит причинить зло Олимпиаде…

Такой разговор произошел между братьями еще два года назад, и тогда четырнадцатилетний подросток только хмыкнул от укольнувшего его непонятного чувства. Ещё столь неопытный, Матвей каким-то чутьем ощущал в отношениях Миши и Олимпиады что-то, что мало нравилось ему, какую-то фальшивую ноту со стороны невестки, - хотя и не решался сказать об этом брату напрямую, жалея его.

- Ты правда бросился бы защищать ее с кулаками?

- Это решено давно и бесповоротно, - улыбнулся Михаил. - Вот вырастишь, женишься и поймешь.

«Надеюсь, мне больше повезёт с женой», - подумал тогда Матвей, но, конечно, не озвучил своих мыслей. По прошествии двух лет, когда он наблюдал за тем, как развиваются события в их семье, Матвей все сильнее утверждался в мысли, что интуиция его не обманула и что не дай Бог ему такую жену, как Олимпиада. Сначала он в возмущении вопрошал, неужели Михаил настолько слеп, что не видит, как Олимпиада его постоянно обесценивает? Не любит она его! Как бы ему помочь понять это? Так и ломал юноша голову, пока не понял, что, прозрей внезапно брат, он ничего не сможет ни поделать, ни изменить. Он не расстанется с Олимпиадой, всю жизнь неся ответственность за сделанный выбор.

От понимания этого отношение Матвея к Олимпиаде только портилось. Во власти  юношеского пыла, он жалел брата, возмущался внутренне и удивлялся терпению старшего Угрюмова. У него самого не получалось проявлять спокойствие, если Олимпиада попадала в поле его зрения.

- Так зачем ты сделала это? - снова и как будто невзначай спросил Матвей,, когда Оля уже решила, что гроза по поводу ее волос миновала.

Раздумывая, отвечать ли на этот выпад, Оля наливала себе кофе в чашку. Привычным жестом откинула назад прядь упавших на плечо волос, - и её рука напрасно пробороздила воздух. Матвей рассмеялся, проследив за этим движением, а Оля покраснела. Серые насмешливые глаза цепко следили за каждой переменой в её лице.

Невероятно, насколько Матвей рос похожим на Михаила, - казалось, он забыл, какими были его родители, и копировал все черты брата. Только глаза его были больше, круглее, как серебряные монеты, в остальном - крепкая грудная клетка, щитом выдающаяся вперед, все больше заметная коренастость, аккуратный правильный нос и светлые кудри - все было словно срисовано с Михаила. Оля, однако, чувствовала только тревогу, глядя на подрастающего Матвея, - он уже осмеливался делать ей замечания, которых она никогда не слышала от мужа, и это, без сомнения, возбуждало в ней странные чувства.

- Сделала что? Ты не мог бы говорить полными предложениями?

- Волосы остригла. В нашем мужском полку Угрюмовых прибыло? - ложки перестали стучать по посуде в ответ на эту небезобидную шутку.

- Не злобствуй! Я пошла на этот шаг ради важного дела, и, если ты будешь немного вежливей, я, возможно, уже сегодня вечером покажу тебе, ради чего все это было затеяно.

- Да мне уже как-то тошно от твоих затей. Лучше бы пирогов напекла.

- А вот что лучше, я знаю сама.

- Ты не сама по себе живешь, а в семье. А тебя давненько тут не видно. Как только Михаил на службу, и ты - за порог.

- А что я должна делать? Сопли тебе, шестнадцатилетнему, подтирать? И вообще тебе бы поучиться разговаривать со старшими…

- А где они, старшие? Ведешь себя, как девчонка без обязательств. И Маше - дурной пример от тебя. 

- Хватит, - уверенно пронеслось над столом, и все как один замолчали, воззрившись на Михаила, кто - с мольбой прекратить все это, кто - кипя от возмущения. - Матвей, немедленно извинись перед Олимпиадой.

- Почему?!

- Ты изрядно нагрубил ей.

- Я просто высказал то, что ты не решаешься озвучить, отец Михаил.

- Ты не прав. У меня нет никаких претензий к жене. А ты всё-таки извинись. Во-первых, она не заслужила придирок, тем более от тебя. Во-вторых, - не хотел я говорить этого перед всеми, но, видимо, придётся, - разве не предупреждал я тебя, ещё два года назад, что любой, кто захочет обидеть её, сначала будет иметь дело со мной. Любой. Даже мой брат.

Матвей и Михаил смотрели друг другу в глаза в полном молчании, когда, наконец, серые глаза младшего брата дрогнули и медленно опустились в тарелку, наполнившись влажной обидой. Несмотря на всю прыть своего возврата, он ещё очень во многом оставался ребенком, и то, что брат предпочел ему молодую жену, больно уязвило его. Считаться с чувствами других намного труднее, чем со своими собственными, - и Матвей ещё не умел этого.

Он молчал.

- Мне нужно поговорить с глазу на глаз, пойдём! - вздохнул Михаил, поднялся со своего места и вышел первым.  Матвей медленно встал и поплелся за братом, как побитая собака.

Их не было около получаса, и все это время Оля и Мария, не сговариваясь, сидели за столом, продолжая затянувшийся завтрак. Ни одна, ни другая не чувствовали себя вправе уйти, - оттого и ковыряли десертными ложечками, одна - печенье, другая - щербет. Оле было любопытно, чем закончится эта сцена и, чувствуя себя её неотъемлемой частью, этакой Еленой, из-за которой разразилась троянская война, она терпеливо ждала развязки. Неловко ей было за ссоры в семье, которые она невольно провоцировала?

Четырнадцатилетняя Мария росла спокойной, - пресной, как казалось Оле. Неведомо той было, насколько живо Маша откликается на все, что происходит вокруг неё, насколько радуется каждому дню, удивляется каждому открытию и печалится, когда дома неспокойно. Врожденная скромность не позволяла Маше слишком горячо выражать свои чувства. И уж тем более её никто никогда не видел в раздражении, ни разу никому она не выразила своего неудовольствия - у неё был дар высказать, что у неё на душе, особенным образом, никого не обижая, бережно, не сразу, если того требовал момент, а позже, когда все успокаивалось, и её готовы были слушать. Да и мало когда она говорила собеседнику в лоб, деликатно обходя острые углы, заботясь, чтобы человек не отошел от неё подавленным. Вот таким талантом обладало это, по сути, совсем ещё дитя.

Вот и теперь она тактично молчала, обдумывая в своей головке, что же такое происходит в их семье, отчего все ссорятся и никого не берет мир. «Верно, считает меня ужасно противной и гадкой. Наказанием для Михаила! А мне все равно, в моей жизни за месяц происходит больше событий, чем, возможно, эта бедная крошка проживет за много лет».

Наконец, мужчины вернулись в столовую. Михаил опять впереди, спокойный, без тени раздражения во взгляде. Легонько приложился губами ко лбу Оли (он никогда не целовал её прилюдно), чмокнул сестренку и, распрощавшись, ушел на службу. Маша вызвалась проводить его, она всегда брала у Михаила благословение, когда он уходил, но опять же делала это тайком от всех, желая, чтобы момент этот оставался достоянием только их двоих.

- Прости меня за все, что я тут наговорил, - сказал Матвей, медленно опускаясь на свой стул. Чувствовалось, что ему было искренне жаль за свое поведение и отпущенные реплики, и Оле пришлось только удивиться, какие такие слова нашел Михаил, чтобы по-доброму склонить на свою сторону этот тугой и колючий стебель. Если бы она снизошла до того, чтобы присмотреться к своему мужу внимательнее, она открыла бы для себя ещё множество удивительных вещей, но так получалось, что чужие люди занимали Олю куда больше.


Продолжить чтение http://proza.ru/2026/07/14/947