Картинки и моего детства Картинка 16

Картинка 16.

Октябрь 1975 года. Крым. Артек. Девятая смена. Дружина «Хрустальная». Мне тогда было всего четырнадцать лет. Простой мальчишка из сибирского городка оказался на берегу Чёрного моря. Разве мог я тогда мечтать о таком подарке судьбы? Я слышал о лагере «Артек», знал, что сюда приезжают ребята со всего Советского Союза и даже из других стран. Но в мою смену были только школьники нашей страны. У нас была своя яркая форма с эмблемой дружины. Я попал в отряд барабанщиков. Мне вручили пионерский барабан, и каждое утро после подъёма флага мы оставались на плацу, где инструктор учил нас барабанить строевые марши: «Раз, два… Бей барабан! Громче, громче, бей барабан!»
Наш отряд часто собирался на веранде: пели пионерские песни, вели беседы и диспуты. Каждый рассказывал о своём городе, о своих школьных достижениях. И вот в один из таких насыщенных дней я подружился с девочкой из Прибалтики. Когда после занятий мы относили свои барабаны в специальную комнату, у неё слетел с плеча барабан — ремешок расслабился. Я оказался рядом и успел подхватить его.
— Ловко ты его поймал! — с улыбкой сказала она.
— Да я такой, — ответил я, и мы уже вместе пошли на отрядную веранду, а потом в библиотеку.
Её звали Лайне. Она объяснила, что значит ее имя— «волна». Высокая, стройная, с двумя длинными косами. Однажды кто-то из отряда предложил поиграть в «почту», писать друг другу письма. Выбрали почтальона, который передавал сообщения. В процессе «переписки» мы узнавали друг о друге больше, делились секретами или просто общались. Это сближало нас. Я написал Лайне первое письмо, она ответила, и мы оба знали, кто автор. Со временем я предложил отказаться от почтальона и класть письма в тайник — старую тумбочку на этаже. Она стала хранителем наших маленьких тайн.
Мы писали друг другу то, что не могли сказать вслух: «Дорогая, ты красивая. Хочу часто тебя видеть», — писал я. А она спрашивала: «А ты дружил с девочкой до меня? Как вы с ней дружили? Ты обнимал её?» Раньше я тоже дружил в классе с девчонками, провожал их, даже обнимались, но всё это было как-то понарошку. А тут другое… Настоящее. При встречах мы не говорили о том, что писали в письмах. Стеснялись, наверное, в глаза произнести то, что рождалось внутри. Больше говорили о книгах, море, о том, что нас окружало.
Время летело быстро, и мы понимали, что скоро расстанемся. Однажды после очередной «массовки» — так мы называли танцы на последнем этаже корпуса — решили остаться в пустом зале. Вожатые уже увели всех по комнатам, готовя к отбою. Тишина окутала здание, лишь где-то вдали слышались шаги.
Мы сели на лавочку у сцены, соблюдая ту самую пионерскую дистанцию. Слушали каждый шорох, затихающие звуки. Тогда я собрал всю свою смелость и медленно подвинулся к ней. Наши плечи коснулись. Мы сидели так, плечом к плечу, боясь шелохнуться. Я не знал, как назвать то, что чувствовал — смесь волнения, радости и лёгкой грусти. Это было не похоже на прежние детские симпатии. Внутри что-то трепетало, становилось теплее и одновременно немного страшно.
Лайне тихо вздохнула, и я понял, что она тоже это чувствует. Мы молчали, но в этом молчании было больше, чем слова. Это было что-то новое, нежное, робкое. Потом я проводил её до палаты. Мы тихо пожелали друг другу: «Спокойной ночи и прекрасных снов».
Каждое утро я ждал момента, когда снова увижу её среди ребят, когда она появится с книгой в руках или с веточкой цветка, принесённого с прогулки. Мне хотелось рассказать ей обо всём, что происходило в моей голове, но слова будто застревали где-то глубоко внутри. Вместо этого я просто смотрел и слушал, как она говорит, как смеётся, как тихо шепчет что-то себе под нос.
Мы вместе гуляли по берегу, где море казалось бескрайним и холодным, но в тот момент оно было тёплым, словно отражало наши чувства. Лайне собирала камушки, а я пытался угадать, какие истории скрываются за её задумчивым взглядом.
И  снова свидание. Встретились на нашей скамейке в танцевальном зале перед отбоем. Тишина, которая раньше казалась пустой, теперь была наполнена чем-то новым, ещё неясным, но таким важным. Я осмелился и взял её за руку. Её рука дрогнула. Мы сидели так, держась за руки, и слушали тишину, которая говорила больше всяких слов. Было волнительно, но я чувствовал, что должен сделать то, что хотел раньше, но стеснялся. Я ведь мужчина, пусть ещё и не совсем взрослый. Мне казалось, она ждала этого от меня. Я наклонился и коснулся губами её щеки. Это было не совсем поцелуй, скорее нежное прикосновение, но для меня это значило очень многое. «Я тебя…» — прошептал я и снова коснулся её щеки. Обнял её и трепетно прижал к себе. Это было какое-то странное чувство, раньше мне неведомое, но настолько приятное. Может, это и есть то чувство, о котором я читал в книжках? И теперь оно пришло ко мне.
Вдруг раздался мужской голос: «Вот где вы, голубки!» Мы вздрогнули. Обернулись. Яркий луч фонарика ударил в глаза. Это был наш вожатый. Замерли. Пауза. Шум моря за окном. — Почему не в палатах? Был отбой! — Мы молчали. — Марш в палаты. Завтра поговорим.
Мы спускались с шестого на второй этаж молча. И так же молча разошлись по палатам. Кто-то не спал. Когда я опустился на свою кровать, кто-то шепнул: «Тебя вожатый искал». — Я знаю.
Я не мог заснуть. В голове крутилась эта неприятная встреча с вожатым. Утром нас вызвали на отрядную веранду. Несколько вожатых устроили нам настоящую «порку». Говорили, что это пошло, что так пионеры не ведут себя. Лайне сидела с опущенным лицом и не могла ничего ответить, когда её спрашивали. Я тоже молчал. Оставалось несколько дней до закрытия лагерной смены.Мы старались избегать откровенных встреч, боясь снова попасть под строгий взгляд вожатых. Но наши взгляды иногда встречались на линейках, в столовой, и в эти короткие моменты я чувствовал, что она понимает меня без слов.
Наступил последний вечер смены. В лагере царила особая атмосфера — кто-то грустил, кто-то мечтал о встрече с родными. Мы с ней молча обменивались взглядами, словно боясь нарушить хрупкое волшебство момента. Я подошёл к ней, и мы вместе вышли на берег моря. Оглянулись, всё ещё опасаясь преследования. Холодный декабрьский ветер играл с её волосами, а волны тихо шептали нам то, о чём мы не могли говорить. Мы обменялись пионерскими галстуками. Я нежно повязал ей на груди, словно передавая частичку себя.
Мы смотрели вдаль. Я думал о том, как жаль, что она не живёт в нашем городе, не учится в нашем классе… Мы бы сидели за одной партой. Я бы провожал её домой, неся её школьную сумку. И у дверей её подъезда, прощаясь, сказал то, что не мог тогда. А пока мы продолжали стоять на берегу моря. Не сговариваясь, взяв небольшие камушки в руки, бросили их в море. Я думаю, каждый загадал своё заветное желание.