4. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 5. Кровавый тракт
Черный жеребец взлетел на деревянный настил моста, как сказочный цмок. На мгновение Ивану показалось, что они зависли в холодном, сыром воздухе между небом и земной твердью. Под копытами Бурана мелькнул глубокий защитный ров, заполненный мутной водой и острыми кольями, а в следующую секунду конь с глухим, костедробительным стуком приземлился на той стороне. От удара Ивана подбросило в седле, зубы больно клацнули, а из груди вырвался хриплый стон, но он удержал поводья.
За спиной раздались отборные проклятия и испуганный ржач коней. Наемники Фальбовского не решились на такой безумный прыжок в темноте. Их кони встали на дыбы перед самым краем рва, скользя подковами по мокрому дереву. Кто-то из преследователей вскинул карабин, и над ночной Варшавой прокатился еще один выстрел. Пуля с визгом пролетела над самой головой Ивана, срезав ветку старого вяза у обочины, но вреда не причинила.
— Скачи, мальчик, скачи! — хрипел Мазепа, похлопывая Бурана по мокрой, взмыленной шее.
Жеребец шёл размашистым, мощным галопом. Варшава стремительно таяла позади, превращаясь в скопление тусклых, размытых дождем огоньков. Начинался южный тракт — узкая, разбитая колесами купеческих телег дорога, петлявшая среди вековых мазовецких лесов и топких болот. Это был путь на Волынь, а оттуда — на Киев и в родные Мазепинцы. Путь к спасению длиной в сотни верст.
Дождь утих, но ему на смену пришел пронизывающий, ледяной ветер, который мгновенно превращал промокшую одежду в ледяной панцирь. Иван чувствовал, как коченеют пальцы, сжимающие кожаные поводья. Плечо, по которому скользнула сабля наемника, неприятно ныло; кожаный колет спас от глубокой раны, но сукно было рассечено, и по руке ползло липкое, горячее чувство сочащейся крови.
Час шел за часом. Мелькали редкие, темные хутора, прижавшиеся к обочине, глухие дубравы и бесконечные серые поля. Буран работал на пределе сил. Его бока тяжело вздымались, изо рта клочьями летела белая пена, смешиваясь с грязью, летевшей из-под копыт. Иван понимал: как бы ни был силен его степной конь, без отдыха он падет через несколько миль. Наемники Фальбовского наверняка бросились в обход через другие ворота, и у них была возможность менять лошадей на почтовых станциях, принадлежавших магнату. Погоня шла по пятам — невидимая, но осязаемая, как дыхание смерти в спину.
Около четырех часов утра, когда небо на востоке начало едва заметно сереть, окрашиваясь в холодный цвет олова, Иван заметил впереди развилку. Основной тракт уходил налево, к Люблину, а вправо ответвлялась узкая, заросшая папоротником и бурьяном лесная просека, ведущая к охотничьим угодьям Фальбовских. Мазепа знал эти места — прошлым летом он бывал здесь в свите короля на большой охоте.
«Если я пойду по тракту, они загонят меня как волка на открытом поле, — лихорадочно соображал Иван. — В лесу есть шанс запутать следы».
Он резко осадил Бурана, поворачивая его на просеку. Конь пошел шагом, тяжело, со свистом втягивая воздух разбитыми ноздрями. Деревья-великаны смыкались над головой, превращая дорогу в сплошной коридор из черных стволов и свисающих лап мокрой хвои. Здесь царил полумрак, пахло грибной сыростью и гниющим деревом.
Иван проехал около двух верст, углубляясь в самую чащу, как вдруг Буран резко остановился и запрядал ушами. Из тумана, выползавшего из лесного болота, бесшумно, словно призраки, со всех сторон начали выдвигаться всадники.
Их было не трое и не шестеро. Не менее двух десятков конников, выстроенных полукругом, перекрывали просеку. На них были не кавалерийские плащи, а тяжелые волчьи и медвежьи шубы, из-под которых поблескивали панцири. В руках они держали длинные охотничьи рогатины и взведенные арбалеты.
А в самом центре этого безмолвного полукруга, в тяжелом походном кресле, укрепленном на широких санях-волокушах, сидел старик. На его голове была дорожная меховая шапка, из-под которой выбивались редкие седые пряди. Его лицо, покрытое глубокими морщинами и бледное от смертельной болезни, сейчас казалось маской самого сатаны. В синюшных, скрюченных подагрой пальцах он сжимал тяжелую трость с набалдашником в виде серебряной волчьей головы.
Граф Фальбовский.
Он не стал гоняться за пажом по улицам Варшавы. Он просто выехал наперерез, зная все лесные тропы своего удела, и устроил засаду там, где Иван меньше всего ожидал её встретить. Рядом с санями, криво ухмыляясь и держа руку на перевязи, стоял Ян Пасек.
— Ну что, голубчик, прилетел? — раздался скрипучий, надрывный голос старика, прерываемый сухим кашлем. Он не кричал, но в его тихом шепоте слышался хруст ломаемых костей. — Думал, обставил старого дурака? Думал, если у меня ноги не ходят, так и глаза не видят, и руки коротки?
Иван медленно опустил руку к левому пистолету, но в ту же секунду три арбалетные стрелы с сухим щелчком вонзились в ствол березы прямо перед его лицом.
— Не дергайся, козачий выродок, — подал голос Пасек, шаг за шагом выходя вперед. Его лицо перекашивала гримаса торжества. — Шевельнешься — и мои ребята сделают из тебя решето. Твоя падуанская геометрия здесь не поможет. Здесь другие законы.
Мазепа окинул взглядом кольцо окружения. Выхода не было. Пистолеты разряжены (один брошен в городе, второй оставался за поясом, но взвести его не дадут), шпага против двадцати арбалетов и рогатин — бесполезная железка. Черный Буран под ним дрожал мелкой дрожью, едва удерживаясь на ногах от усталости.
Иван выпрямился в седле, сбросил с головы мокрый капюшон и посмотрел прямо в тлеющие злобой глаза старого графа.
— Пане Фальбовский, — твердо произнес он. — Если вы считаете, что я нанес урон вашей чести — вызывайте меня на суд королевского маршалка. Или дайте мне оружие, и пусть любой из ваших людей, или сам пан Пасек, если его плечо зажило, выйдет против меня. Убивать безоружного шляхтича, пажа его величества, из засады — это не рыцарство. Это разбой.