Одиночество-Почти по Чехову

Пасмурное, кисельное небо висело над губернским городом N. С забора у вокзала лениво сползала прошлогодняя афиша фокусника; ветер шевелил её край, и казалось, будто забор тихонько стонет от скуки.
На скамье в привокзальном скверике сидел коллежский секретарь Платон Николаевич Гвоздиков — человек неопределённых лет, с лицом цвета разваренного картофеля и глазами, выражавшими ту глубокую, привычную тоску, какая бывает только у мелких чиновников после выплаты казённых денег.
В руке он держал надкусанный пирожок с ливером. Из пирожка вываливался лук. Платон Николаевич смотрел на него, и ему казалось, что этот пирожок — точная копия его собственной жизни: холодный, невкусный, и начинка лезет наружу совсем не вовремя.
— Жизнь, господа, есть непрерывный процесс самообмана, — произнёс он вслух, хотя вокруг не было никого, кроме тощей привокзальной собаки, преданно смотревшей на пирожок.
 Платон Николаевич был одинок. У него не было ни жены, ни детей, ни даже долгов, которые могли бы связать его с человечеством хотя бы посредством судебного пристава. Вся его семья состояла из канарейки, которая умерла от птичьего гриппа три года назад, и старого шерстяного кашне, которое пахло нафталином и безответной любовью к покойной тётке.
Каждый вечер он возвращался в свою комнатку, где пахло сургучом и сушёными грибами, ложился на диван и думал о том, как хорошо бы сейчас иметь кого-то, кто сказал бы ему: «А ведь ты, Платоша, сегодня бледнее обыкновенного». Или хотя бы: «Опять ты, дурак, калоши в коридоре бросил». Даже брань казалась ему теперь верхом семейного уюта.
 Из вокзальных дверей вышел путевой обходчик в засаленном картузе, неся в руках фонарь и тяжёлый молоток. Он сел на другой конец скамьи, шумно вздохнул и принялся развязывать узелок с едой.
У Платона Николаевича сладко заныло под ложечкой. «Человек! — подумалось ему. — Тоже, небось, душа... Тоже страдает в этой юдоли скорби».
Он пододвинулся ближе, кашлянул в кулак и заговорил голосом тонким, слегка дрожащим от волнения:
 - Скажите, любезнейший... Какая сырость сегодня, а? И в груди у меня всё как-то... словно стёклышком скребёт. Вы не находите, что в такую погоду человек особенно остро чувствует своё космическое сиротство?
Обходчик замер с куском сала у рта. Он посмотрел на Гвоздикова маленькими, заплывшими глазками, в которых не отражалось ровным счётом никакой философии.
- Чего? — спросил он густым басом.
- Я говорю, — оживился Платон Николаевич, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло родства, — одиноко жить на свете. Вот вы, к примеру, обходите пути... Стучите молотком... А дома вас кто-нибудь ждёт? Чайник, небось, кипит? Жена ворчит? Ведь это счастье, милый вы мой, великое счастье — когда есть кому поворчать!
Обходчик долго и шумно жевал сало. Потом аккуратно вытер пальцы о штаны, посмотрел на Гвоздикова, как на сумасшедшего, и сказал:
  - У меня корова околела в среду. А тут вы со своим чаем.
Он поднялся, подхватил молоток и, тяжело стуча сапогами, побрёл вдоль путей, бормоча под нос: «Ишь, чибис... Развелось вас тут, господ, с разговорами...»
Платон Николаевич остался один.
Небо стало ещё серее, и по крыше вокзала застучал мелкий, нудный,  дождик. Гвоздиков посмотрел на собаку — та, потеряв надежду на пирожок, ушла спать под крыльцо.
Он вздохнул, доел остывший луковый пирог, вытер пальцы платком и пошёл к своему дому. Ему вдруг стало ясно, что одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это когда ты говоришь о космосе, а тебе отвечают про дохлую корову. И самое страшное, что обходчик, пожалуй, был совершенно прав.