Алёна Малова. Глава 24. Стрелка на пустыре

Октябрь 1990 года.

Промзона у недостроенного корпуса литейного цеха тонула в запустении. Бетонные плиты лежали кое-как, местами поросшие жёсткой травой, ржавые контейнеры стояли вкривь и вкось, кое-где прорастая жёсткой травой; ржавые контейнеры стояли так, будто их швырнули и не стали ровнять. Из недостроя торчала арматура — словно сломанные пальцы. В воздухе висели запахи гари, мокрого бетона и промасленной ветоши. По растрескавшемуся асфальту катались пустые консервные банки, а в лужах тускло отражались редкие фонари.

«30 штат» пришёл первым. Основная масса пацанов была в спортивных костюмах, телогрейках, старых куртках — кто во что горазд, но некоторые уже щеголяли в польских кожаных куртках, которые считались особым шиком. Руки они прятали в карманах, где лежали кастеты, цепи, ножи.

Рудик мерил пустырь тяжёлыми шагами, лицо его было угрюмым, взгляд — цепким. На нём была потрёпанная, но крепкая куртка из натуральной кожи, спортивные синие штаны с тремя белыми полосками. На голове — серая кепка-восьмиклинка с изогнутым козырьком. Он то надвигал её пониже, будто хотел спрятать глаза, то резким движением сдвигал назад, открывая лоб, — так он делал всякий раз, когда собирался сказать что то весомое. Рядом, чуть в стороне, стояли Талгат Исмагилов, Дмитрий Селиванов и Лечи Бараев.

Сипок скользил взглядом по местности: по тёмным провалам окон недостроя, по каждому подозрительному шевелению в темноте. Он просчитывал варианты: если начнётся драка, кто куда побежит, где можно прижать, а где — отступить.

Дима нервничал. В голове крутилась одна и та же мысль: «Костя меня вытащил из серьёзной передряги. Некрасиво будет, если я пойду против него — как то не по пацански». На нём была модная куртка «боинг» — добротная, с широкими плечами, будто специально скроенная, чтобы парень чувствовал себя увереннее.

— Не нравится мне это место, — буркнул Рудик, останавливаясь и вглядываясь в черноту недостроенного корпуса. Он резко надвинул кепку на глаза, потом снова сдвинул её назад. — Если у них там засада…

Талгат спокойно покачал головой.

— У Консула не так много людей, чтобы устраивать засады. Он пацан ровный, не пойдёт на подлянку.

Рудик хмыкнул, но спорить не стал. Он знал: Талгат редко ошибается.

Талгат Исмагилов чуть помедлил, потом, будто невзначай, оттянул полу куртки и вытащил пистолет ТТ:

- Взял на всякий случай.

Рудик резко повернулся к нему. В глазах вспыхнуло раздражение, а в приглушённом голосе зазвенела злость:

— Ты чё, совсем с катушек съехал?! Убери, пока не поздно! - А чё такого? – удивился Сипок.

- Мы пришли дела решать, а не кровь лить! Мы не беспредельщики какие-нибудь!

Талгат не стал спорить. Спокойно поправил куртку, скрывая оружие.

— Понял.

Рудик только фыркнул, пробормотал сквозь зубы: «Отморозок!» — и отвернулся, снова вглядываясь в темноту.

Со стороны недостроя появились фигуры пацанов из «40-го штата». Они шли не спеша, ровной линией, будто единый механизм. Впереди — Консул. Шагал спокойно, без лишней бравады: руки в карманах, взгляд прямой. Рядом с ним — Руслан, его ближайший соратник: невысокий, жилистый, в поношенной телогрейке. На его лице редко появлялась улыбка, но в глазах всегда читалась готовность к любому повороту. За ними — Солёный: огромный, молчаливый, в спортивном костюме, с лицом, будто высеченным из гранита. Дальше шли ещё человек пятнадцать, не больше. Но каждый из них был проверен, каждый знал, что такое стоять плечом к плечу.
 
Когда две группы сошлись на пустыре между ржавыми контейнерами и стенами недостроя, между ними осталось метров пятнадцать. Ветер трепал полы курток и телогреек, а из проёмов недостроенного здания тянуло холодом и пылью.

Консул остановился первым, поднял руку, давая знак своим не двигаться дальше.

— Рудик, — произнёс он спокойно, но в голосе уже сквозила сталь. — Ты предложил встретиться. Вот мы здесь. Я тебя слушаю!

Рудик шагнул вперёд, оставив своих позади.

— Салям, Костя! Рад тебя видеть! Мы не хотим крови. В городе о тебе отзываются очень хорошо, я к тебе отношусь с уважением. Но у нас возникли тёрки, поэтому я позвал тебя. Проблемы нужно решать сейчас, иначе это может вылиться в кровопролитие, которое ни нам, ни вам не нужно. Мы хотим под себя взять несколько ларьков на рынке в 41 м микрорайоне. Заметь, не весь рынок. Там идёт сбыт нашего товара, и справедливо будет, если мы будем держать эти точки.

Консул чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Рудик, я тоже отношусь к тебе с уважением, — жёстко произнёс он. — Но ты же понимаешь, что это наш район. И никого чужого мы сюда не впускаем. Если мы впустим вас, то как я буду выглядеть в глазах своих пацанов? Мы здесь все знаем друг друга с детства, и ни один чужак никогда не ступал ногой на нашу территорию. Так было всегда. Ты предлагаешь отступиться от своих принципов? Если мы пойдём на уступки, нас в городе перестанут уважать.

Руслан, стоявший рядом, едва заметно качнул головой — мол, не кипятись, но Консул уже не мог сдержать накатившую волну.

— И ладно бы только точки, — продолжил он, голос стал ниже, злее. — Но я слышал, что твои пацаны ещё и молодёжь с наших дворов вербуют. Стягивают к себе, обещают «большие дела», «лёгкие деньги». Это вообще, как понимать?
 
Рудик дёрнул плечом, будто отмахиваясь от упрёка:

— Костян, ты пойми: ты мыслишь по старинке. Так жили во времена наших отцов. Ныне же жизнь пошла по новому руслу. Сейчас никто не мыслит территориями, а тем более дворами. Оглянись вокруг! Наступило время делюг, а делюга может быть на любой территории. Чья делюга, тот с неё и имеет бабки.

— Жизнь пошла, — процедил Консул. — А совесть куда пошла? Ты на моей территории хозяйничаешь, пацанов с района сманиваешь, а мне говоришь: «жизнь такая»?

Дима, стоявший рядом с Сипком, не отводил взгляда от Консула. В их взглядах не было вражды. Селиванов чуть наклонил голову — не кивая, не кланяясь, а просто признавая: «Помню. И потому не хочу лезть на рожон».

Талгат, до этого молчавший, наконец подал голос — спокойно, ровно, будто пытался остудить кипящий котёл:

— Костя, давай без наездов. Никто не хочет твою молодёжь уводить. Но пацаны сейчас сами выбирают, куда идти. Тут мы не властны. А точки… точки мы хотим не ради понтов. Нам нужно сбывать свой товар.

Консул перевёл взгляд на Талгата, потом коротко глянул на Руслана. Тот чуть кивнул — мол, слушай дальше, не руби с плеча.

— Ладно, — процедил Консул, сдерживая злость. — Допустим, про молодёжь ты не врёшь. Но точки в нашем штате — это уже перебор. Это как если бы я к тебе на базу пришёл и сказал: «Давай, подвинься, я тут тоже постою».

Талгат чуть наклонил голову, признавая правоту.

— Костян, ты пойми, — спокойно ответил Талгат. — Нас больше. К нам начинают примыкать другие конторы.  У тебя просто нет выбора.

Консул помолчал, взвешивая слова. Он понимал: если сейчас сорвётся…

— Я своих слов не меняю! — заявил он наконец.

— Ну тогда нам не о чем больше говорить. Расходимся, — сказал Рудик, отступая назад, к своим. Последние слова он произнёс с многозначительным взглядом.

Консул махнул рукой своим пацаны и они начали медленно удаляться.

Когда последние фигуры «40 штата» скрылись в темноте, Талгат повернулся к Рудику, и тут уже не сдерживался — голос его взлетел, зазвенел от напряжения:

— Слышь, Рудик! Я тебе сколько раз говорил: Костя нам не ровня! Держится, будто ферзь, права качает, пацанов наших своим долгом пугает. Его мочить нужно!

— Слушай меня внимательно, Сипок! Мы ни какие-нибудь беспредельщики. Братву нужно уважать. Мокруха выгодна только ментам! Они только и ждут, когда мы друг друга перестреляем. А точки свои рано или поздно вернём.

Талгат фыркнул, сплюнул в сторону, но возражать не стал — знал, что Рудик не из тех, кто бросает слова на ветер.

- Я согласен с Рудиком, — внезапно заявил Дмитрий Селиванов, до этого молча слушавший их разговор. — Если мы уберём Консула, то это уже будет беспредел. Братва нас не поймёт.

Талгат посмотрел на Диму — долго, пристально, будто заново его разглядывал. Потом медленно кивнул, будто принимая не просто слова, а чужую боль как свою.

— Ладно, Дим. Слышу тебя. Пусть живёт. Пока живёт.

Парни начали расходиться, заводили моторы. Фары разрезали темноту, выхватывая из неё куски реальности: облупившуюся краску на ржавых контейнерах, торчащую арматуру, пустые бутылки, разбросанные у обочины. Город продолжал жить своей жизнью, не зная, что только что на его окраине было принято решение, которое повлияет на судьбы многих.