7. Гетман. Между честью и анафемой

 Часть 10. Рождение новой булавы

 Прошло четыре дня. Четыре ночи Иван Мазепа балансировал на узкой грани, отделявшей мир живых от сырых глубин могильного кургана. Лихорадка жгла его тело, в бреду он то кричал по-французски, умоляя Елену Фальбовскую спрятаться от графского хлыста, то принимался молиться на безупречной латыни, пугая дежуривших у его постели молодых казаков. Но баба Хвеська знала свое дело: её мази из барсучьего жира, чистотела и подорожника вытянули из ран весь дегтярный яд, а крепкие отвары из корня девясила и лесной земляники вернули сердцу молодого шляхтича прежний, ровный ритм.

 На пятое утро Иван открыл глаза. На этот раз взгляд его был чистым и сфокусированным. Лихорадка отступила, оставив лишь свинцовую тяжесть во всем теле и жгучую, тянущую боль в местах, где кожа затягивалась розовой молодой корочкой.
В хате было тихо. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое слюдяное оконце, золотил пылинки, кружившиеся в воздухе. Пахло печеным луком, сухой полынью и свежим ржаным хлебом. На краю лавки, аккуратно сложенная, лежала новая одежда: чистая полотняная рубаха, расшитая синими нитями по вороту, простые казацкие шаровары из серого сукна и мягкие кожаные поршни вместо шляхетских сапог со шпорами. Иван с трудом приподнялся, опираясь на забинтованные руки, сел и принялся медленно одеваться. Каждое движение давалось с трудом, сукно рубахи неприятно терлось о заживающие раны, но он упрямо сжимал губы. Королевский паж умер на мазовецком тракте. Из этого дома должен был выйти другой человек.
Когда он затянул на поясе простой ремень, дубовая дверь хаты скрипнула, и на пороге появился сотник Омельян Гнилозуб. Сегодня на нём не было малинового парадного жупана — лишь простая походная черкеска, забрызганная грязью, и тяжелая сабля на боку. Лицо сотника было озабоченным и хмурым.

— О, очухался-таки, паныч? — Гнилозуб прошел к столу, снял тяжелую смушковую шапку и бросил её на лавку. — Хвеська — старая ведьма, но слово свое держит. Не думал я, что после такой прогулки на спине жеребца человек вообще выжить может. Крепкая в тебе порода, Иван Степанович.

— Род Мазеп-Колединских слабых не держал, пане сотник, — голос Ивана еще сипел, но в нём уже прорезались прежние, шляхетские, надменные нотки. Он сел напротив Гнилозуба, выпрямив спину. — Благодарю за спасение. И за одежду. Мои долги я привык возвращать золотом, но сейчас...

— Оставь свое золото, — отмахнулся сотник, доставая из кармана кисет с табаком и принимаясь набивать трубку. — Нам сейчас не твое золото нужно. Нам нужны твои мозги, Мазепа. На Украине сейчас такое творится, что черту в аду тошно станет. Слыхал, небось, пока в Варшаве у короля на паркетах плясал?

 Иван нахмурился. Новости с родины доходили до Варшавы регулярно, но каждая из них была страшнее предыдущей.
— Знаю, что гетман Петр Дорошенко пытается собрать Правобережье под своей рукой, — медленно произнес Иван, внимательно следя за пальцами сотника, высекавшими искру из огнива. — И знаю, что Левобережье целует крест московскому царю, а на Запорожье кошевой Серко ведет свою, никем не писанную игру.

— Во-во, в точку бьешь, — Гнилозуб пыхнул сизым дымом, и его усы дернулись. — Разорвали отчизну, как бешеную суку на охоте. С одной стороны поляки со своими панами возвращаются, хотят снова нас в холопы записать. С другой — воеводы московские в Киеве да Чернигове садятся, в каждую щель свой нос суют, казацкие вольности под корень рубить мыслят. А посреди всего этого — наш гетман Дорошенко. Он понимает: одни мы против двух империй не выстоим. Нужна третья сила.
Иван подался вперед, его черные глаза сузились. В нём проснулся дипломат, искушенный в интригах европейских дворов.

— Третья сила? Неужто Бахчисарай и Стамбул? Гетман хочет призвать на украинские земли султана?
Сотник Гнилозуб резко опустил кулак на дубовую плаху стола, так что зазвенела пустая глиняная кружка.

— А хоть бы и султана! — горячо прошептал он, оглядываясь на дверь. — Крымский хан хотя бы в нашу веру не лезет и полковников своих в наши города сажать не будет. Ему дань плати — и живи по своим законам, руби кого хочешь! Но для такой игры нужны тонкие люди, Иван. У Дорошенко полно рубак — вон, Байда, Грицко Лобода... Они саблей махать мастера, а вот составить грамоту к великому визирю или перехитрить польского канцлера — тут они как свиньи в апельсинах. Ты знаешь французский, латынь, ты рос при дворе Яна Казимира. Ты знаешь, кто в Варшаве дышит в лад с королем, а кто спит и видит, как бы его скинуть с престола.

 Иван молчал, глядя на струйку дыма, поднимавшуюся от трубки сотника. Судьба делала крутой, невероятный вираж. Еще неделю назад он был пажом католического короля, а сегодня ему предлагали стать мозгом казацкого бунта, заигрывающего с Османской портой. Это было опасно, это пахло новой анафемой и плахой, но это был масштаб. Тот самый масштаб, о котором он мечтал, сидя в своей холодной каморке под крышей замка Вышегруд.

— Гетман Дорошенко сейчас в Чигирине? — спросил Мазепа после долгой паузы.
— В Чигирине, — кивнул сотник, и на его лице появилась довольная улыбка. Он понял, что наживка заглочена. — Завтра на рассвете туда отправляется мой обоз с порохом и провиантом. Лобода и Байда поедут с тобой. Дам тебе хорошего коня — не Бурана твоего, конечно, но честного дончака, в бою не подведет. Оденем по-человечески, в шелковый жупан из моих запасов. Перед гетманом надо явиться шляхтичем, а не оборванцем. Ну так что, едешь? Или предпочтешь пробираться глухими тропами назад, в свои Мазепинцы, копать огород да ждать, пока люди Фальбовского тебя и там найдут?

 Иван встал. Несмотря на боль в затягивающихся ранах, он расправил широкие плечи. В его осанке снова появился тот самый невыносимый, гордый лоск, который так бесил Яна Пасека.

— Собирай обоз, пане сотник, — тихо, но с железной уверенностью произнес Иван. — В Мазепинцы мне возвращаться рано. Мое время еще не пришло. Посмотрим, каков из себя этот Петр Дорошенко и умеет ли он ценить людей, которые могут одним росчерком пера выигрывать баталии.

 Гнилозуб довольно захохотал, поднимаясь со своего места.