Начало

   Итак, я пришел поступать в Оренбургское высшее военное Краснознаменное училище лётчиков имени И.С.Полбина. Просто невозможно передать, с каким душевным трепетом вступил я под своды этого прославленного заведения!
  История училища началась в далёком 1921 году, когда в Москве приказом Революционного военсовета Республики № 1951 от 10 августа была создана Авиационная школа воздушной стрельбы и бомбометания. В Оренбург училище было перебазировано только в 1928 году.
 В здании мужской духовной семинарии, которое открылось 25 августа 1884 года и расположилось училище. Кроме этого, был еще огромный комплекс зданий и аэродромов. Аэродромы второй и третий под Оренбургом, аэродром Чебеньки и аэродром в городе Орск; полигоны и ремонтные мастерские. Везде были штабы, классы, казармы, санчасти, столовые и прочие бытовые и специальные помещения.
За годы существования училище подготовило десятки тысяч воздушных бойцов. В нем воспитывались многие из тех, кто героическими подвигами прославил нашу Родину, обогатил авиационную науку и технику новыми открытиями и достижениями. Выпускники училища были одними из первых в освоении Арктики и Антарктики, осуществляли рекордные перелёты и осваивали новую авиационную технику различного назначения. Массовый героизм продемонстрировали выпускники училища на всех фронтах Великой Отечественной Войны, а 12 апреля 1961 Юрий Гагарин стал первым космонавтом Земли! Среди питомцев училища более трехсот пятидесяти Героев Советского Союза, более 150 генералов,3 летчика – космонавта.
По этим коридорам ходило не одно поколение ВЕЛИКИХ летчиков! Да что там! Сам Валерий Павлович Чкалов одно время был инструктором нашего училища. Более того, еще в пятидесятых годах город Оренбург назывался Чкаловым. Это уже потом ему вернули историческое название.
В начале улицы Советской, на бульваре Беловка, на высоком берегу реки Урал великолепно смотрится памятник Чкалову, не одно десятилетие вдохновлявший советскую молодежь на высокое служение Родине и небу! Я до сих пор горжусь, что моими однокашниками были Михаил Девятаев, Григорий Бахчиванджи, Леонид Беда, Иван Полбин, Юрий Гагарин! Ну и мой отец, конечно!
   Однако не всё было так просто! Трудность была в том, что в 1966 году в Советском Союзе состоялся переход с одиннадцатилетнего, на десятилетнее образование и в школах произошло сразу два выпуска. Обычно в училище всегда был высокий конкурс, и в год моего поступления на одно место претендовало больше десяти человек! Поступающих было больше двух тысяч человек. Огромный человеческий муравейник. Вавилонское столпотворение! Откуда только не приехали желающие поступить в училище - Украина, Белоруссия, Казахстан, Узбекистан, короче весь Советский Союз. Правда, мы тогда не обращали особого внимания на национальность. Да, как-то сложно было с непривычки выговаривать фамилии такие, как Субхангулов, Галиакберов и прочие, но это никак не влияло на наши взаимоотношения. Более того, уже позже, в строевой части, только став командиром, я обязан был знать всё о личном составе и, составляя список с анкетными данными, вдруг выяснил, что наряду с русскими, украинцами, белорусами у нас есть такие национальности, как коми, аджарец, аварец. И привычный Алик, на самом деле Алимджан. Но вернусь к училищу.
   Нас всех разместили в казарме. Как же было сложно привыкать к тому, что ты ограничен в действиях, что не можешь пойти туда, куда хочешь и даже в столовую необходимо ходить строем. Всё было как-то неустроено, люди приезжали, уезжали, короче муравейник. Среди поступавших было довольно много «срочников», то есть тех, кто приехал сдавать экзамены из армии, уже отслужив год или больше. Их ставили командирами отделений. Надо было пройти три мелких «сита», три испытания, чтобы стать курсантом: медицинская комиссия, экзамены (математика, физика, русский) и психоанализ. Сначала медицинская комиссия. Кроме обычного и ОЧЕНЬ подробного осмотра всеми без исключения врачами, там были и чисто специфические «развлечения», такие как: энцефалограмма мозга, подъём в барокамере на высоту 4000 метров, качели Хилова и кресло Барани. Вот с них обычно всё и начиналось! От обычных качелей эти отличались тем, что двигались в двух плоскостях. Платформа перемещалась параллельно земле, имитируя «морскую качку». Сначала тебя раскручивали на кресле, то в положении согнувшись, то с наклоном на левый и правый бок. После этого ты должен был ровно поднять голову и коснуться затылком палки за спиной. Ну а потом на качели и закрыв глаза, в полной тишине тебя пятнадцать минут качали. Затем снова на кресло. Это делалось для проверки вестибулярного аппарата.   Особенно «не любили» эти качели «сыны степей» казахи, татары, узбеки. Они массово и дружно «травили» уже на первых минутах качки. Насмотревшись на всё это ещё при первом неудачном поступлении, я весь год не только делал специальные упражнения для тренировки вестибулярного аппарата, но и довольно часто ходил в парк, где с помощью Васьки, качался на обычных качелях с закрытыми глазами. Тренировки дали свой результат, и качели Хилова я «проскочил» без проблем. Сдавая математику, первыми вышли с экзамена я и какой-то парнишка. Мы сразу стали сравнивать наши ответы на решенные задачи. Они совпали. Мы успокоились, но ненадолго. Все остальные выходившие с экзамена называли другой ответ! Мы занервничали. Потом оказалось, что только мы вдвоем и решили примеры правильно! Этот парень был Олег Сукоркин! Так я с ним и познакомился и мы не только провели бок о бок все четыре года «курсанства» но, несмотря на то что судьба разбросала нас по разным концам нашей огромной страны, умудрились сохранить наши взаимоотношения до сих пор.
                ПСИХОАНАЛИЗ
   При поступлении в лётку, после того, как отсеялись все, кто не прошёл медиков, качели и экзамены, начался психоанализ.  Ох, как это было интересно и сложно! Двое суток мы проходили специальные тесты и упражнения, которые определяли память, объем внимания, реакцию и умение действовать в усложненной обстановке.
  Итак, первый день комиссии был посвящён проверке координации движений. Проверялось умение согласовывать взаимодействие различных частей тела друг с другом. Перед началом занятий офицер–психотерапевт, рассказал нам о том, как мышцы человека «запоминают» определенные движения и могут выполнять их вне зависимости от воли человека. Он предложил нам, когда будет время и желание, самим провести очень простой и интересный тест.
   Вытягивается вперёд правая рука на уровень плеча и на эту же высоту устанавливается «на попа» коробка спичек. Например, на стол ставилась табуретка и на нее коробок. Не опуская руки, надо было отойти задом на десять шагов и, в достаточно быстром темпе приближаясь к коробку точно над ним сделать щелчок. Так надо было проделать десять раз, а на одиннадцатый, так же в быстром темпе щелчком сбить спички. В девяносто процентов случаев рука автоматически делала щелчок выше коробка. Вечером в казарме мы устроили тотальную проверку этого тезиса. Из десяти человек, только один – два сбивали коробок. Остальные мимо и при этом выражались всячески…
   Ну а теперь непосредственно к заданиям. Первое и самое простое упражнение. Вслух считая – один, два, три, четыре – надо шагать на месте. Повторяешь три раза, а затем, не прерываясь, поднимаешь обе руки вперёд на уровне плеч и под счет двигаешь левой рукой сверху вниз, а правой слева на право. Три раза, а потом меняешь руки. Левой по горизонтали, а правой по вертикали. Еще через три раза левой круговые движения против часовой стрелки, а правой – по часовой. А сам считаешь и маршируешь. Там много было такой вот всякой фигни, теперь всего и не упомнишь, но после некоторого времени выполнения этих упражнений, совершенно запутываешься в собственных руках и ногах!
   Второй день был посвящен проверке памяти и объему внимания. В классе нам раздали листы, на которых были в произвольном порядке набраны буквы алфавита.  Определенное время, до команды, надо было в тексте находить буквы А и К. А - подчёркивать, К – зачёркивать. После команды «стоп», ставилась вертикальная черта и зачёркивался остаток строки, а с новой строки А - надо было зачёркивать, а К – подчёркивать, то есть наоборот. После того, как несколько раз менялось действие, включался магнитофон, который начинал говорить: А зачеркни, А подчеркни, К зачеркни, К подчеркни, Д зачеркни, М подчеркни, В подчеркни, К зачеркни, Р зачеркни, А подчеркни и так далее. В самом конце была настоящая, как мы говорили, «подлянка». Звучали слова: «Тест закончить, положить ручки!». Многие, поддавшись на это, побросали ручки. Преподаватель, который стоял с секундомером хмыкнул и произнес, что он, мол, ничего не говорил… БЛИН! Мы похватали карандаши и продолжили работу, проклиная себя в душе за потерянное время! Ах, какая каша была в этот момент в голове! Потом листы проверялись, по количеству ошибок и затраченному времени судили об устойчивости психики к работе в условиях помех.
   Итак, продолжаем. Дальше проверка памяти и умения действовать быстро и правильно.  Первое задание выглядело так. На стене в классе висел лист ватмана размером примерно метр на метр. Он был разделен на квадратики и в них были цифры четырех разных цветов, разбросанные в беспорядке.
Потом ненадолго показывали вторую таблицу. В ней был принцип расположения этих цифр. В первой строке красные цифры - 1, 2, 3, и до десяти по порядку. Во второй строке зелёные цифры – 2, 4, 6, и т.д. до 20. То есть чётные. Третья строка синие цифры – 5, 10, 15, 20 и т.д. до 50. Через 5. Четвёртая строка чёрные цифры - 100, 90, 80, 70 и т.д  до 10 через десятку. Ты должен был, за несколько минут разобраться, в чем этот принцип и запомнить  таблицу. Потом таблица убиралась, и ты должен был по памяти называть цифры, но не горизонтальные строчки а, вертикальные из каждого  столбца. Сначала первый столбец, потом второй и т.д.  Выглядело это так. 1, 2, 5, 100. Дальше. 2, 4, 10, 90.  Вот и приходилось наизусть «проговорить» всю таблицу не прибегая к помощи подсказки одновременно находя цифры того цвета, которые в данный момент ты называешь.   
   Следующее испытание. Тебе давали листок, на котором были изображены с помощью геометрических фигур формы или формулы слова. Ну например. Квадрат, треугольник, квадрат, треугольник.               
 Рядом располагался список слов. Из этого списка надо было отыскать слова, которые подходили под эту формулу. Ну, например. Мама – подходит. Папа – подходит. А вот тётя - уже нет. Вова – тоже не подходит. Казалось бы просто, но это пока слово из четырех букв. А когда пошли слова из шести, а тем более из семи или восьми букв, мозги начинали кипеть!
   Дальше шел, как тогда мы называли, однорукий бандит. Вот это было  развлечение! Стоял большой такой ящик, а на нём… Первое - ручка. Правой рукой необходимо было за неё держаться. Она управляла самолетиком в  окошке. Самолетик падал во все стороны, и надо было возвращать его в вертикальное положение. Наверху располагались два секундомера, которые пробегали круг секунд за пять–шесть, точнее не помню, и надо было остановит их в вертикальном положении, нажав кнопку над ними. Ниже три вольтметра, стрелки которых отклонялись то влево, то вправо, и реостатами под ними тоже надо было устанавливать их вертикально. Ещё ниже – четыре лампочки, они загорались, время от времени, и их надо было гасить кнопкой. Сначала все происходило в медленном темпе. Упал самолетик – поднял. Загорелась лампочка – погасил. Упал самолетик в другую сторону – поднял. Побежал секундомер, отклонился вольтметр, опять упал самолетик! Пока все это включал–выключал, сработали другие. Второй секундомер наяривает уже третий круг, вольтметры в разные стороны, лампочки горят, самолетик давно валяется… Пока было медленно, ещё как-то справлялся, но скорость все возрастала, и в конце все сразу работало, крутилось, падало и горело. Глаза, как у рака вылезали из орбит, и мозг не знал, за что хвататься первым делом. Десять–пятнадцать минут таких упражнений - и ты весь становишься мокрый, как из бани!
   Дальше было «пианино». Для меня это было самое простое испытание. На клавиатуре располагался ряд разноцветных лампочек, где-то штук 10-12, может больше. А под ними - кнопки. Но кнопки отключения находились не под лампочкой, а где-то в стороне. Например, загорается левая крайняя, а кнопка выключения третья справа. И так все остальные. Надо было просто запомнить, пока это было в медленном темпе, а потом просто выключать лампочки последовательно, когда скорость возрастала. Поскольку я хорошо играл на пианино, мне легко удалось запомнить последовательность и «играть» на этих кнопках со все возрастающей скоростью практически без ошибок чем, видимо, очень удивил проверяющего офицера. Он даже подошёл ко мне и наблюдал, как я это быстро и легко делаю.
   Еще была «абракадабра»! На листке подряд были представлены изображения различных приборов, имеющих разные «цены» делений и шкалы. На одном приборе цена деления могла быть сотня, на другом одна сотая, на третьем тысяча и так далее. Надо было из целого ряда таких вот разных приборов посчитать и сложить все показания и вывести в конце общую сумму. Плохо было то, что этим заставляли нас заниматься «подняв» нас в барокамере на высоту в 4000 метров, когда уже чувствовалось кислородное голодание и мозги совершенно не хотели работать в нужном темпе. Вот так мы «развлекались» на психоанализе.   Людей с каждым днем становилось всё меньше, пока из двух тысяч не осталось всего двести человек! Зато это были лучшие, и по здоровью, и по знаниям, и по психическим показателям! Теперь из нас должны были за четыре года подготовить элиту ВМФ – лётчиков морской авиации. Стопроцентно уверен в одном: только огромная любовь к небу помогла преодолеть всё то, через что пришлось пройти за все четыре года в училище.
                1 курс
   Наконец нам зачитали приказ о зачислении, и после короткой радости и объятий всех повели строем в баню. Последний раз в «гражданке» мы нестройною толпою шли по улице Горького по Оренбургу. После бани нас всех  одели в форму, и мы, какие-то растерянные, стали вдруг все одинаковые. Никак не могли узнать друг друга. Форма сидела на нас, как на корове седло: всё топорщилось, всё стояло «торчком». То ли не по размеру выдали, то ли мы носить эту форму ещё не умели. И ещё всех остригли! Наголо!!! Это был капец! Я никогда раньше не думал, что можно так уродливо выглядеть. Успокаивало только то, что все были одинаково уродливы. И то ненадолго.
                А теперь «лирическое» отступление.
Через какое-то время после принятия присяги, когда нас отпустили в увольнение, я, не успев ещё расстаться с «богемной» жизнью, взял нам с Олегом билеты в оперу. Тогда в Оренбурге гастролировал Челябинский театр оперы и балета. Вот это была картиночка: чопорно одетые дамы в вечерних платьях, мужчины в костюмах и два лысых курсанта… На нас смотрели, как на обезьян в зоопарке! Красные, как раки, мы пробирались на свои места, дожидались пока погаснет свет и только после этого снимали пилотки с лысых голов. Я не помню, что мы там смотрели, но чувство жгучего стыда осталось на всю жизнь! Какое там удовольствие от спектакля! Мы облегченно вздохнули только тогда, когда всё закончилось!
                Возвращаюсь к первому дню.
Особенно «весело» было примерять сапоги, которые очень многие (в том числе и я) видели и одевали впервые. Во-первых, они весили каждый по полпуда, так как сапоги достались нам «бэушные», яловые.  На подошву был набит толстый слой резины. Видимо для того, чтобы было «легче» осваивать сложную науку под названием «шагистика»! Шучу, конечно! Во-вторых, надо было намотать портянки, а это было целое искусство! Сколько было мучений вначале! Сбитые в кровь ноги! Несколько недель мы мучились, пока не научились их наматывать быстро и аккуратно.  Ну и началось… Нас по многу часов учили ходить строевым шагом по плацу. Часами длилось это мучение: на жаре и «с гирями», приделанными к ногам (я имею в виду сапоги). Делай «раз», делай «два»… К концу дня плац качался, как качели, а на гимнастерках выступали белые пятна соли. Сколько ещё этой соли пришлось выжать из себя на пути к тому, чтобы достичь своей цели… Ранние утренние подъемы и зарядка - это вообще отдельная тема для разговора! Требовалось в течение 20 секунд соскочить с кровати одеться, обуться (намотав проклятые портянки!) и успеть стать в строй. Десятки раз пришлось повторять эти упражнения, пока мы не научились, хоть как-то, укладываться в норматив. Ну а потом кросс на несколько километров в любую погоду: тепло, холодно, дождь, снег или грязь – неважно, ты бежишь, и только пар валит от разгорячённых тел…
   Дальше начиналась уборка в казарме. Никогда раньше не думал о том, что с помощью обычного наведения порядка можно настолько «задрать» человека! Простая заправка коек оказалась целой наукой, осваивать которую пришлось долго и упорно. Надо было особым способом натянуть одеяло и выровнять все боковые стороны. Надо было сделать так, чтобы две полоски на одеяле на всех кроватях были одинаково расположены, подушки сложены определенным образом. Всё это: кровати, полоски, подушки, тумбочки, стулья - выравнивалось с помощью шпагата в одну линеечку. Не дай Бог, у кого–то что–то сделано не так ровно - старшина или кто-то из офицеров переворачивал и всё разбрасывал. Мало того, что приходилось всё переделывать, но это ещё и автоматически вело к наказанию.  Как правило дополнительный наряд на работу.   Но самой страшной была натирка полов! Полы в казарме, были из деревянных досок, и каждую субботу объявлялся аврал. Мы с помощью осколков стекла должны были соскоблить с досок всё до белизны. Потом пол для цвета покрывался морилкой, и с помощью специальной просто неимоверно вонючей мастики огромными щетками производилась «натирка»! Натирали до тех пор, пока в полу не начинали отражаться окна и лампочки.
                Нарядные наряды…
  Обучаться пришлось и службе. Я имею ввиду несение наряда. Наряды были разные: дневальный по казарме, дневальный по КПП, дневальный по УЛО, караул у знамени, караул на гауптвахте, патруль по городу, наряд по кухне. Везде были свои особенности, но основная суть заключалась в несении службы по четыре часа, с подменой очередным товарищем по наряду. Это совсем не значит, что отстояв четыре часа, ты был абсолютно свободен. Тебя, как правило, привлекали к всевозможным чисткам и наведению порядка. Исключение составляла ночь, когда ты мог поспать четыре часа. Да и то бывало всякое, пока не привыкли.
   Особенно мне запомнился один случай. Был у нас курсант – Гена Аплавин. Вот выпало мне как-то раз с ним дежурить. Я стоял у тумбочки дневальным по роте с двенадцати до четырех ночи. К четырем часам утра силы уже начинают сдавать, особенно когда со всех сторон раздается аппетитное посапывание и похрюкивание. Уже с трудом дождавшись заветного времени смены, я пошел будить Аплавина. «Гена, вставай!» - «Ага, ага, я щас…». Гена сел на кровати и начал собираться. Я пошел к тумбочке, ожидая смены. Прошли пять минут, десять – нету смены! Я опять к Аплавину. Спит зараза! Опять бужу поднимаю. «Да, да, сейчас, сейчас…» - и снова та же история! На третий раз не выдержал и, набрав в ладони воды, выплеснул прямо в лицо засоне! Трубный вопль Гены поднял на ноги половину казармы. Меня он, конечно, сменил, но его неумение просыпаться стало притчей во языцех, и теперь все, кому выпадало с ним стоять, будили его до тех пор, пока он не выходил к тумбочке!
   Хорошо было ходить патрулем по городу! Ну, во-первых, офицеры, назначенные в этот наряд, не особенно утруждались несением этой службы и сквозь пальцы смотрели на мелкие нарушения в форме одежды тех редких солдат или курсантов, что нам встречались на пути. Во-вторых, наряд не был суточным и к одиннадцати – двенадцати часам ночи заканчивался. Офицер должен был приводить нас в училище, сдавать дежурному офицеру и идти домой. Кто бы это потом шёл пешком через весь город домой? Троллейбусы ходили до двенадцати. Поэтому нас отпускали пораньше, чтобы мы сами добирались до училища. Мы могли ещё часик-другой пошляться по пустеющему городу, поглазеть на девчонок и к двенадцати заявиться в училище. Красота! Утром, правда, тяжело было вставать не выспавшись, но это такая мелочь!
   Самый тяжелый наряд был у знамени в штабе, особенно днем: стоять на посту навытяжку, с карабином, не имея возможности расслабиться четыре часа. А мимо сплошным потоком идут офицеры туда и обратно, и каждый отдает честь знамени. А ты стоишь навытяжку, и только ноги наливаются свинцом, а карабин с каждой минутой весит все больше и больше! 
                За руку с Гагариным!
Гагарин окончил наше Оренбургское летное училище, и время от времени приезжал навестить «альма-матер». В день его приезда, в 1967 году, когда я только поступил в училище, меня поставили в наряд на КПП (КПП   – контрольно-пропускной пункт). Два курсанта и старшина сверхсрочник, который, оказывается, был механиком самолета, на котором летал Гагарин в училище. Он все гадал, вспомнит ли его первый космонавт. Юрий Алексеевич, когда проходил через КПП, его узнал и тепло с ним (ну уж заодно и с нами!!!) поздоровался за руку. Я был весь как отсиженная нога! Нам организовали встречу с Гагариным в клубе, куда набилось много народу. Он нам рассказывал о подготовке к полету, о самом полете и вообще о космонавтике, о жизни и деятельности в отряде космонавтов. Надо ли говорить о том, как нам, молодым ребятам, которые только собирались стать летчиками, было интересно слушать этого великого человека!
                Отцы родные командиры…
   На курсе было четыре взвода, в каждом по два классных отделения. Главным строевым офицером, начальником курса был:
                Майор Козубенко.
   Небольшого роста, он всегда был подтянут и требователен. Ничего не могу сказать! Всегда при встрече с ним, где-то в коридорах УЛО или на плацу он на твоё приветствие вытягивался в струнку, как перед генералом, невольно вырабатывая у нас уважение друг к другу и к строевой подготовке. Каждым взводом командовал офицер. Их было четверо.
                Майор Дроздов.
   Щёголь и ухарь, трепетно относившийся к своим усикам и внешнему виду, любитель лишний раз прищелкнуть каблуками при отдании чести. Короче -  красавец мужчина!
                Капитан Мазо.
   Этот был восточных кровей мужчина. Небольшого росточка, вечно улыбающийся и немного ехидный. Через некоторое время он со строевой должности ушёл преподавателем на какую–то кафедру в УЛО. На какую не помню.

                Майор Бердинских.
 Вечно в клоунских коротких брюках, это был тип недалёкого и какого-то  «замученного» офицера, больше похожего на прапорщика. Много лет назад он попал в авиацию и, ничего в ней не понимая, пыжился, всё время пытаясь что-то из себя изобразить, вызывая просто гомерические приступы смеха у всех окружающих. Классический пример. На одном из показов военной техники, он с гордым видом, желая покрасоваться перед гражданскими лицами, похлопывал по приемнику воздушного давления и говорил: «Учебный-то учебный, а пушечки-то вот они!»
                Капитан Голубых.
Наш командир взвода со следами давнего и глубокого пристрастия к горячительным напиткам. Правда, не скажу, что я видел его пьяным, но после вчерашнего тяжело проведенного вечера – частенько. 
                Ну и наконец – замполит курса майор Сокол.
Вот это был змей!  Может быть, должность у него была такая собачья!   Он отвечал за морально–этическое состояние всех курсантов. А как тут ответишь, когда двести молодых, абсолютно здоровых «жеребцов», запертых в казарме, просто дни и ночи мечтали о том, чтобы как бы чего такого натворить: водку пронести и после отбоя запершись в каптерке приложиться к проклятому змею; в самоволку сбежать; уснуть на посту – вот это самые распространённые нарушения. И тут как чёрт из табакерки, появлялся он! Майор Сокол! Курсантов он знал как облупленных. Все ходы и выходы, все дырки и тайные тропы были ему известны! Обмануть его было крайне сложно, но, тем не менее, мы всё равно нарушали. Спроси меня сейчас, зачем мы это делали – ей Богу не скажу.
   Я попал в четвертый взвод, в 27 классное отделение; Олег Сукоркин – тоже, и все четыре года мы провели бок о бок. Наиболее близко, кроме Олега, я сошёлся с Володей Блиновым. Хотя со всеми остальными тоже были хорошие, ровные отношения. Сейчас, когда прошло столько лет, могу сказать, честно положа руку на сердце, что это были не только лучшие годы в моей жизни, но и лучшие, очень добрые и прочные отношения. Настоящая юношеская дружба, скрепленная общей мечтой, преодолением общих трудностей, общими радостями и печалями.  Кого-то уже нет, с кем-то время от времени связываемся по телефону, СКАЙПу или в «Одноклассниках», но всегда это щемящая радость, как от общения с родными и близкими людьми.
                Присяга!
   Нас усиленно готовили к одному из самых важных событий в нашей жизни - принятию воинской присяги. Это, конечно, было незабываемо! В тот день с оркестром, строем, с развернутым знаменем мы прошли по центральной улице через весь город и вышли на главную площадь с памятником Ленину. При огромном стечении народа, где, конечно, первые места занимали наши родные и близкие, знакомые девчонки и друзья, оставшиеся на «гражданке», проходило это торжественное мероприятие! Перед присягой к нам с напутствием обратились ветераны, известные и уважаемые люди города Оренбурга. Мы все очень волновались, осознавая и понимая важность всего происходящего!   Помню, когда я произносил слова «Если же я нарушу эту торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа», - слегка дрожащим голосом, мама плакала. Я поставил подпись и стал в строй. Присяге не изменял НИКОГДА. Даже после развала Советского Союза, волею судеб оставшись на Украине, я не принял другой присяги. Считаю, что военный присягает только один раз в жизни. После принятия присяги мы прошли торжественным маршем по главной площади с оркестром. Вот тут впервые пригодился нам тот опыт, который мы «нарабатывали», часами шагая по плацу. Тяжело в учении – легко в бою! Зато как было нам приятно! Прямо как у классика: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали!» После этого нас всех отпустили в увольнение, впервые за несколько последних месяцев. Местные (и я тоже) пошли по домам. Какое это было незабываемое ощущение! Я уже успел соскучиться по своим родным, по дому, по домашней еде. Несмотря на то, что друзья и родные часто приходили на «свидания» к училищу, общение через решетку это несколько не то…
   Ну и начались будни. Сначала нас отправили копать картошку. Картошки надо было много заготовить. На всё училище. Так что досталось нам, по самые не хочу!    Расселись по машинам и поехали. Поместили нас в каком–то заброшенном то ли клубе, то ли складе. Удобств, конечно, никаких. Хорошо, что хоть с погодой повезло. Вообще уже холодало, но днём выглянуло солнце и сразу стало тепло и хорошо! По ночам, правда, закутывались в шинели и сбивались в кучу, но всё равно мерзли как цуцики.   От первого года обучения осталось какое–то чувство неудовлетворённости и даже разочарования.  Я думал, что нас сразу начнут учить лётным дисциплинам, знакомить с основными авиационными законами. Ждал, что сразу начнём изучать самолёт и т.д. и т.п.  Ничего подобного. Началось нудное и подробное изучение предметов, которые преподавали в обычных инженерных вузах: высшая математика, теоретическая механика, сопромат, термодинамика, английский язык ну и конечно, (куда же от этого!)  история партии и марксистско-ленинская философия. Выдали всем черные одинаковые папки для конспектов и книг, которые мы старательно «украшали», вырезая картинки с взлетающими самолётами и тоскующими девицами…
  В УЛО было большое количество  интересных и специфических классов. На втором этаже мы ходили по коридору и заглядывали в аудитории, пока не доступные нам.
   Были тематические классы по аэродинамике, реактивным двигателям, оборудованию самолета и т.д. и т.п. В этих классах стояли различные двигатели с самолетов, каким–то необычным способом из них была вырезана четвёртая часть. До сих пор не понимаю, как это делалось! Зато была видна вся «внутренность» двигателя, вплоть до мельчайших отверстий. Потом, когда мы начали изучать двигатели, нам это очень пригодилось. В Классах аэродинамики были действующие макеты, на которых наглядно было видно, как обтекает профиль крыла набегающий поток. Как происходит срыв этого потока и чем различаются угол атаки и угол установки крыла. Был даже класс (по-моему №26) где целиком стоял самолет Л-29, на котором нам предстояло летать. Пока же нам приходилось довольствоваться обычными классами и «грызть гранит науки». За год мы должны были пройти все предметы, на которые в обычном политехническом институте отводилось два года. В первую половину дня нам усиленно читали лекции, потом обед и самоподготовка. На самоподготовке не всегда хватало сил на «грызение» этого самого гранита!
Уже на первых порах обучения со мной случилась неприятность, которая меня многому научила. Когда начали читать лекции, было просто и, вроде бы, всё понятно. Сама новая система, которая отличалась от школы тем, что на лекциях ни о чем не спрашивали, располагала к расслаблению.  А тут еще мне «свезло»! Это я тогда так думал. Дело в том, что все мы очень тосковали по свободе. По тому, что не могли выйти за ворота, не могли пойти, куда хочешь, или встретится, с кем хочешь. Так вот… Дело в том, что старшиной у нас на курсе был Лейзерзон Марк Самойлович. Жизнь сложилась так, что я его знал не просто очень хорошо, а он был многолетним другом моих родителей. Ещё мама моя и его жена Лиля Соломоновна, учились в школе в одном классе. Поэтому, много лет они с моими родителями вместе проводили праздники, ездили на отдых.  Когда я собрался поступать в училище, у меня состоялся серьёзный разговор с Марком Самойловичем. Он предупредил меня, что это очень трудный и длинный путь. Может быть, я передумаю?  Конечно же, я не передумал! Тогда он честно меня предупредил, что помогать ничем не будет, мол, мучайся сам, раз выбрал. Но, обещание свое он особенно не сдерживал и по мелочам иногда помогал получить лишнюю увольнительную. Это была вся его помощь. Ну, вот он и подкинул мне «должностёнку», дававшую свободу, которой нам всем так не хватало! Он назначил меня почтальоном. Я получил постоянную увольнительную с 14.00 до 21.00. То есть, я мог сразу, как только заканчивались лекции, уйти из училища. Я быстренько бежал в штаб, получал почту и до вечера наслаждался СВОБОДОЙ! Приходил перед вечерней проверкой и довольный ложился спать. Всё время, когда надо было учить уроки на самоподготовке я, естественно, прогуливал. Всё было так здорово, пока не пришла пора сессии, и надо было сдавать предметы, решать задачи, короче, показать знания. И тут я «поплыл»! «Завалил» теоретическую механику и высшую математику. Блин! Мало того, что было обидно смотреть, как мои друзья поехали по домам на зимние каникулы (тех, кто не сдал, не отпускали!), но еще и заедало самолюбие. Как так, оказаться в двоечниках! Всё забросив, я схватился за учебники и начал усиленно нагонять то, что сам прогулял. Кроме этого, я пошел к Лейзерзону и отказался от должности почтальона. Он пожал плечами и назначил курсанта Харитонова. Я же сессию пересдал и с тех пор не позволял себе подобные проколы. В дальнейшем Марк Самойлович без моего ведома, кардинально повлиял на мою судьбу, и, прожив жизнь, я до сих пор не знаю, как относится к этому: положительно или отрицательно… Но об этом напишу немного позднее.
   А пока учебные будни продолжались со всеми радостями и неприятностями. Мы много занимались спортом. Спортивные игры, как правило, проходили в спортзале, где мы играли в ручной мяч, волейбол, футбол, прыгали на батуте, занимались на турнике, кольцах и прочих гимнастических снарядах.  «Мучили» коня (или он нас!). Здесь особенно отличался Володя Блинов! У него был первый разряд по гимнастике, и он снисходительно смотрел на наши жалкие потуги освоить спортивные снаряды и обидно обзывал нас сосисками… Кроме того, занятия часто проходили в Зауральной роще, где мы бегали кроссы. Летом с полной выкладкой по пересеченной местности, а зимой – на лыжах.
                Красные далеко?
    Первый курс… Кросс с полной выкладкой по пересечённой местности - это было ещё то удовольствие! Жара, а на тебе карабин, противогаз, химкомплект и каска. Бежать надо в составе отделения, отставших быть не должно! А нормативы жёсткие, ни отдохнуть, ни дух перевести… И вот бежим мы вдоль детской железной дороги в Оренбурге, мимо домиков какого-то поселка, насквозь мокрые, пот заливает глаза, дышим, как загнанные лошади… А около домиков стоит старушка и, подперев щеку рукою, причитает: «Мальчики, бедные! Куда же вы бежите? И за что это вас так?» Мы сопим в две дырки и молча, пробегаем мимо, чтобы не сбить дыхание. И в это время Сашка Горшков (был у нас один такой раздолбаистый курсант, списали потом по здоровью) говорит: «Бабка, ты не причитай, а лучше скажи, красные далеко?». Выражение лица у бабки было такое, что мы едва не попадали со смеха! Даже и не помню, как и добежали! Смех ну просто валил нас всех с ног!
  А зато зимой!!! С каким наслаждением я ходил на эти занятия! Дело в том, что в Оренбурге было очень распространено катание на лыжах, и в выходные дни практически вся молодёжь съезжалась в рощу, где каталась с горок и ходила по лыжне, проложенной по всему парку. Я тоже пропадал там целыми днями, с огромным удовольствием предаваясь этому занятию. Поэтому на лыжах чувствовал себя, как рыба в воде. С удовольствием бегал кроссы. Не передать какое это чувство, когда ты летишь над лыжней! Воздуха не хватает, он распирает грудь, а лыжи издают ничем не передаваемый звук то ли поскрипывания, то ли шипения и кажется, что вот-вот оторвёшься и полетишь над трассой! Оказалось, что не все так относятся к лыжам! Многие, приехавшие с юга, увидели их впервые. Потом мы умирали со смеху, когда, легко пробежав десять километров и попивая тёплый чай на финише, почти через час наблюдали живописную группу, тащившуюся по сугробам с лыжами на плечах и проклятиями в адрес тех, кто придумал такое мучение.
Кроме обычных спортивных занятий были у нас и специальные, которые развивали выносливость к перегрузкам, реакцию, приучали организм к будущим экстремальным нагрузкам. К этим занятиям относились прыжки на батуте, игры в волейбол с сеткой, завешенной брезентом. Ну и крутились на лопинге и колесе. Лопинг – это специальный тренажёр для тренировки вестибулярного аппарата и привыкания к перегрузкам. Я думал, что на нем просто крутятся, однако потом выяснилось, что надо выполнять специальные нормативы. Сильно раскачавшись, начинаешь вращение, стараясь максимально увеличить темп. Перегрузка в этот момент достигала 3,5 G. Совершив десять оборотов, надо резко присесть в момент прохождения качели нижней точки, что приводит к резкому замедлению. Главное - было не проскочить на ещё один круг. В тот момент, когда качели замирали в верхней точке, почти вертикально, резко потянуть их с раскачкой, и так же набирая скорость, совершить ещё десять оборотов спиной назад и снова остановиться. Примерно так же и на колесе. Нам это очень нравилось, и мы готовы были вращаться на них, как можно чаще, но беда в том, что нужен был партнёр. Ноги ремнями привязываешь сам, а вот руки должен был завязывать товарищ.
Часто ходили заниматься в тир, стреляли из пистолета ПМ. Прямо перед моим поступлением в училище построили спортзал, а в подвале специально оборудовали тир, где мы и «развлекались». Главное было уговорить руководителя на получение патронов. Чем больше, тем лучше!
   Принимали мы участие и в городских соревнованиях. Каждой весной в городе устраивалась большая эстафета посвященная Дню Победы. Состояла она из нескольких этапов, Этапы эти проходили по улицам города, собирая огромное количество болельщиков. Участвовала в эстафете в основном  молодёжь. Там были студенты Оренбургских вузов, комсомольцы из трудовых коллективов и курсанты лётки и зенитки. Вдоль всех улиц стояло много народа. «Болели» все! Каждый за своего, и, когда передавали эстафету, крик шёл волной вслед за бегущими. Пришёл поболеть за меня и мой отец. Мне достался этап длинной 400 метров. И вот я получаю эстафетную палочку вторым и, что было сил, пытаюсь достать соперника. Бегу и вижу краем глаза, как по тротуару параллельно мне несется мой отец и кричит на всю улицу: «Вова, давай! Вова, сделай его, сделай!!!» Ну пришлось «сделать»! Куда же было деваться! Потом после пробега собрались у меня дома, так как перед пробегом все одевались в «спортивку» и надо было переодеться. Мама отпаивала всех теплым чаем. Особенно сильно и тяжело дышал бежавший последним самый длинный этап, Володя Перерушев. Мама тогда хорошо запомнила его… Володя был первым, кого мы потеряли.
  В августе на втором курсе, когда мы уже «оперились» и начали летать самостоятельно, случилась эта катастрофа. Я тогда летал в зоне, отрабатывая простой пилотаж, как вдруг руководитель полетов начал последовательно вызывать всех, кто находился в воздухе, и заводить нас на посадку. Уже по напряженному тону руководителя я понял, что что-то не так. Как только приземлился и спросил, что случилось, мне сказали, что разбился самолет. Пока было ничего не понятно и мы, увидав черный дым в конце полосы, побежали туда. Это было довольно далеко, и пожарные и санитарные машины уже уехали… Обгорелая земля и обломки самолета – вот все, что нас ждало на месте аварии. Мы стояли какие-то опустошенные и оглушенные свалившимся на нас несчастьем… Дальше, конечно, были и ещё потери, но эта первая была какой-то особенно сильной. Были мы тогда совсем молодые, душа не огрубела и не была приучена к таким тяжёлым потрясениям… Прошло уже больше пятидесяти лет, а перед глазами до сих пор стоит Володя Перерушев… как живой.
    Олег Григорчук, наш курсант, начавший раньше всех писать стихи, посвятил ему такие строчки:
Так тяжело, что нет ни слов, ни слёз,
Звенит венков обманчивая зелень,
Трещит, как щепка, облачный нанос,
И гильзы гулко падают на землю.
«Ты был всегда…» Ты был…
Вдруг дрогнул голос,
Ты был… К чему теперь слова!
За озером, за кромкой лесополос
Дюраль разбросан, выжжена трава.
Печальный холм растет из желтой глины,
Над ним березки веточки сплели,
А я на «старте» вижу из кабины,
Как твой «Дельфин» отходит от земли…

                Возвращаясь назад…
   Отдельно хочу рассказать о музее, который располагался на втором этаже УЛО в нескольких комнатах. На стендах были плакаты, фотографии и подробные описания знаковых событий. Многие посвящались летчикам, которые прославили нашу страну в мирное и военное время! Надо сказать, что музей пользовался большой популярностью в городе Оренбурге. В него водили на экскурсии школьников, студентов, рабочую молодежь и ветеранов. Это было так часто, что музей вынужден был содержать постоянный штат из нескольких курсантов, которые и проводили эти экскурсии. Будучи любопытным от природы и умея более или менее прилично излагать свои мысли и знания, я тоже стал одним из экскурсоводов. У нас был ключ от музея, и мы в течение дня всегда были готовы проводить экскурсии. Обычно дневальные звонили с КПП, мы забирали группу и вели их в музей, попутно рассказывая и о самом училище. Это увлечение привело к тому, что я попал, как говорят, в историю. Дело в том, что на годы нашего обучения пришлись сразу несколько знаковых дат - это пятьдесят лет Великой Октябрьской социалистической революции, пятьдесят лет создания Советской (Красной) армии, пятьдесят лет создания нашего училища. Вот к одной из этих дат и была выпущена книга о нашем училище. Как же приятно было мне на одной из страниц, посвященных музею, увидеть среди прочих и свою фамилию! В книге была целая глава, посвященная истории создания и работе этого музея. Перечислялись курсанты, много и плодотворно работавшие над имиджем и увеличением количества экспонатов.  Более того, уже после расформирования училища, музей боевой славы продолжает существовать и по сей день, пополняясь разными новыми фактам, фотографиями и экспонатами.     Володя Улесов и сейчас проводит огромную работу, собирая «в кучку» всех бывших курсантов нашего курса. У него всегда можно узнать, кто где живет и кто чем занимается. Саша Сергунин. С ним нас свела судьба в Николаеве, куда его перевели с севера. Мы много лет с ним дружили, проводя все праздники вместе и помогая друг другу, до самой его кончины! Саша Брынцев. Он был одним из тех, кто впоследствии летал и осваивал того самого «Каспийского монстра».
                Ну и очередное «лирическое отступление»!
Проводя экскурсии, я обратил внимание на ВКК. Это высотно-компенсирующий костюм, якобы принадлежавший Юрию Гагарину. Он лежал в одном из стендов. Тут и родилась у меня идея примерить этот костюм и сфотографироваться в нём! Сказано – сделано! Дождавшись, когда кто-то из нас (не помню кто), дежурил дневальным по УЛО, я, Сукоркин и Короп, после отбоя пробрались в музей. Благо у меня был ключ, и никто нам не мешал. Достали костюм из стенда и начали натягивать на меня. Он налезал тяжело, так как Гагарин был небольшого роста. Втиснулся я в него с огромным трудом. Не имея понятия, как работают все эти специальные застежки, Сукоркин уже в самом конце защёлкнул переднее стекло! Герметичность была обеспечена, но воздух перестал поступать. Ох, как мне это не понравилось! Всяческими методами мы пытались открыть это «забрало»… Тщетно! Ну, я уже начал задыхаться конкретно! В конце концов, я как-то догадался, что конец гофрированного шланга перекрыт. Выхватив его из сумки, я обнаружил заглушку и, открыв её, наконец-то вздохнул свободно. Отдышавшись, мы продолжили съемку. Меня сфотографировали как есть, а Сукоркин не стал рисковать и «забрало» не закрыл.