Алиса, опять в прошлое. глава 3

 ГЛАВА 3.  КРАСНЫЕ НИТИ

Свиток был разложен на полу в подвале. Полина держала его по краям, чтобы не скручивался. Алиса стояла на коленях и водила пальцем по линиям. Коля сидел на ящике и смотрел. Крыс и Весельчак У стояли у стены.

Четыре красные нити. Четыре точки в районе школы.

— Первая — тут, — Алиса коснулась линии у переулка за гаражами. — Это мы уже видели. Вторая — у школы, коридор второго этажа. Третья — у остановки троллейбуса. Четвёртая — в подъезде на третьем этаже.

— Подъезд, — сказал Коля. — Это где Полина их арестовала.

Все посмотрели на Полину. Она кивнула.

— Значит, не все нити — от пиратов, — сказала Алиса. — Эта — от ареста. От вмешательства.

— Но Хранитель сказал — пираты, — сказал Весельчак У.

— Хранитель сказал — аномалия. Аномалия — не только пираты. Аномалия — всё, что не должно было произойти.

Тишина. Весельчак У переступил с ноги на ногу.

— Что делаем? — спросил Крыс.

— Подходим к каждой нити, — сказала Алиса. — Находим человека, который испугался. Убираем страх. Нить гаснет.

— Как убираем? — спросила Полина.

— Не знаю. Хранитель сказал — не наказывая, а обезвреживая причину. Значит — нужно, чтобы человек перестал бояться. По-настоящему. Не чтобы забыл — чтобы перестал.

— И как это сделать? — спросил Весельчак У.

— Нужно понять, чего он боится. И показать, что этого нет.

Крыс усмехнулся.

— Показать, что страха нет? Человеку, которого мы сами напугали?

— Да.

Крыс посмотрел на неё. Усмешка медленно сползала с лица.

— Это будет сложно, — сказал он.

— Поэтому мы идём все вместе, — сказала Алиса.

Алиса открыла миелофон на секунду. Кристалл показал направление — серебристая нить потянулась к переулку за гаражами. Но не ровная. Дрожащая. Как будто нить была натянута до предела и вот-вот лопнет.

По граням пробежали холодные тона — синий, фиолетовый. Страх. Сильный. Старый.

Алиса закрыла футляр.

— Пойдём.

Первая нить. Переулок за гаражами.

Свиток показывал: здесь боялись. Сильно. Красная нить была толстой — толще остальных.

Коля узнал переулок.

— Тут живёт дед Михайлыч, — сказал он. — Сторож на стройке. Хороший. Нам иногда давал гвозди, когда мы клетку для кроликов делали.

— Пираты? — Алиса посмотрела на Крыса.

Крыс кивнул. Медленно.

— Мы искали укрытие. Он увидел. Я показал ему... — он замолчал. — Я показал ему своё настоящее лицо.

— И он испугался, — сказала Алиса. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

Они нашли деда Михайлыча у его будки на стройке. Маленький, сухой, в ватнике. Пил чай из алюминиевой кружки. Увидел ребят — кивнул. Увидел Крыса и Весельчака У — кружка замерла у рта.

— Вы, — сказал он тихо.

Крыс сделал шаг вперёд.

— Дед Михайлыч. Я пришёл—

— Стой, — сказал дед Михайлыч. — Не подходи.

Крыс остановился.

Дед Михайлыч смотрел на него. Руки дрожали. Кружка звенела.

— Ты — не человек, — сказал он. — Я видел. Лицо — каменное. Глаза — пустые. Я думал — померло. Думал — привиделось.

— Не привиделось, — сказал Крыс.

Дед Михайлыч поставил кружку на табуретку.

— Я после того два месяца спать не мог. Жена говорила — сходи к врачу. Я не ходил. Врачам не расскажешь. Они не поверят.

Крыс молчал.

— А теперь ты пришёл, — продолжил дед Михайлыч. — Зачем?

Крыс посмотрел на Алису. Алиса кивнула.

— Я пришёл показать, — сказал Крыс. — Что я — не то, чем казался.

Он поднял руку. Медленно. Чтобы дед Михайлыч видел. И переключил облик.

Не на каменное лицо. На другое. Обычное. Молодое. Круглое. Студенческое. С веснушками и чёлкой.

Дед Михайлыч моргнул.

— Это тоже я, — сказал Крыс обычным голосом. Голос тоже изменился — стал выше, мягче. — Я могу быть кем угодно. Каменное лицо — это тоже я. Но оно не значит то, что ты подумал.

Он переключил обратно. Своё обычное лицо. Тот самый человек, который постучал к нему в ноябре.

— Я не монстр, дед Михайлыч. Я — просто другой. И я не хотел тебя пугать.

Дед Михайлыч смотрел на него. Долго. Руки перестали дрожать.

— Зачем ты тогда так сделал? — спросил он тихо.

— Потому что я дурак, — сказал Крыс.

Он сказал «дурак» — и сам удивился. Он никогда не признавал ошибки. Ни перед кем. Это было правило: никогда не показывать слабость. Но сейчас — показал. И стало легче.

Дед Михайлыч не улыбнулся. Но что-то в его плечах изменилось. Они опустились. Не от усталости — от того, что напряжение уходило.

— Ладно, — сказал он. — Иди.

Крыс кивнул и отошёл.

Алиса стояла рядом. Миелофон был открыт в её руке. Кристалл менялся. Холодные тона отступали — синий гас, фиолетовый тускнел. На их место приходило тёплое: бледно-золотое, персиковое. Мелодия перестала спотыкаться и стала плавной — как колыбельная без слов.

Нить на свитке стала тоньше. Миелофон подтвердил: страх уходил. Не исчез — но уходил.

Коля шёл рядом и думал: дед Михайлыч два месяца боялся. А когда увидел — перестал. Не потому что лицо изменилось. А потому что понял.

Вторая нить. Школа. Коридор второго этажа.

Полина сверилась со свитком.

— Здесь боялась девочка. Шестой класс. Пираты бежали через школу — Весельчак У столкнулся с ней в коридоре. Она увидела его лицо.

Весельчак У замер.

— Я помню. Маленькая. С бантами. Она закричала.

— Она до сих пор боится, — сказала Полина. — Нить толстая.

Они нашли её в классе. Девочка сидела у окна. Банты — как и должно быть. Тетрадь открыта. Ручка в руке. Но она не писала — смотрела в окно.

Алиса вошла первой.

— Здравствуй. Ты — Лена?

Девочка посмотрела на неё. Глаза — большие, внимательные.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Алиса. Можно поговорить?

Лена закрывала тетрадь. Посмотрела на дверь. Там стояли Крыс и Весельчак У. Она увидела Весельчака У — и тетрадь выпала из рук.

— Нет, — сказала она. — Нет-нет-нет.

— Лена, — сказала Алиса. — Посмотри на меня. Только на меня.

Лена смотрела на Алису. Дышала часто.

— Он — тот самый, — прошептала она. — С каменным лицом.

— Да. Он тот самый. Но он пришёл, чтобы сказать тебе правду.

— Какую правду?

Алиса отошла в сторону. Весельчак У сделал шаг вперёд. Лена вжалась в стул.

— Лена, — сказал Весельчак У. И его голос был не тем, каким она его запомнила. Не грубым. Не страшным. Тихим. Почти жалким. — Лена, я не хотел тебя пугать. Я бежал. Я испугался сам. И сделал глупость.

— Ты — страшный, — сказала Лена.

— Я могу быть разным, — сказал Весельчак У. — Хочешь — покажу?

Лена не ответила. Но и не отвернулась.

Весельчак У переключился. Лицо изменилось. Стало мягким, детским. Румяные щёки, светлые кудри, голубые глаза. Он выглядел как мальчик её возраста.

Лена моргнула.

— Это тоже я, — сказал Весельчак У детским голосом. — Видишь? Никакого камня. Просто — лицо. Можно менять, как одежду.

Он переключился обратно. Своё обычное лицо.

— Мне жаль, Лена, — сказал он. — Правда жаль.

Лена смотрела на него. Потом посмотрела на Алису.

— Он правда так может? — спросила она.

— Правда, — сказала Алиса.

Лена повернулась к Весельчаку У.

— Ты больше не придёшь сюда? — спросила она.

— Не приду, — сказал он.

Лена кивнула. Подобрала тетрадь. Открыла. Взяла ручку.

— Хорошо, — сказала она.

Алиса посмотрела на свиток. Вторая нить стала тоньше.

Третья нить. Остановка троллейбуса.

Здесь было сложнее. Свиток не показывал конкретного человека. Красная нить шла к остановке — и расходилась. Как паутина. Много людей. Много маленьких страхов.

— Мы бежали через остановку, — сказал Крыс. — Менялись на ходу. Люди видели. Не одного человека — много.

— Значит, нужно обезвредить не одного, — сказала Полина. — Многих.

— Как? — спросил Коля.

Тишина.

— Нельзя же идти к каждому и говорить «извините, мы пираты, простите за испуг», — сказал Фима, который появился неизвестно откуда. — Люди подумают — сумасшедшие.

Все посмотрели на него.

— Фима, — сказал Коля. — Ты откуда?

— За вами шёл, — сказал Фима. — Вы вели себя странно. Все вместе. К пиратам. В переулки. Я подумал — либо вы сошли с ума, либо происходит что-то интересное.

— И ты решил — пойти за нами? — спросила Полина.

— А почему нет? — сказал Фима. — Лучше быть рядом с безумием, чем дома сидеть и не знать.

Алиса посмотрела на него. Потом на остановку. Троллейбус подъезжал. Обычный. Синий. С надписью «Мороженое».

— Фима прав, — сказала она. — Нельзя подойти к каждому. Нужно что-то другое.

— Что? — спросил Крыс.

Алиса думала.

— Нить — это не человек, — сказала она. — Нить — это место. Люди боятся не пиратов. Они боятся места. Остановки. Потому что здесь было страшно. Память места держит страх.

— И что? — спросил Весельчак У.

— Нужно, чтобы место забыло.

— Место не умеет забывать, — сказал Фима.

— Умеет, — сказала Алиса. — Если на этом месте произойдёт что-то хорошее. Что-то, что перекроет страх. Нельзя просто стереть — след останется. Но можно нарисовать что-то сверху. Чтобы место помнило не только страх.

Она посмотрела на Колю.

— Коля. Что здесь было хорошего?

Коля подумал.

— Тут Васька из седьмого класса первый раз поцеловал Лену Домбазову. Все видели. Все смеялись. Васька покраснел так, что казалось — сейчас взорвётся.

Фима хмыкнул.

— А ещё тут дед Пётр ледяной продавал. С лимоном. Самый вкусный в районе.

— Вот, — сказала Алиса. — Это — свет. То, что место помнит помимо страха. Его нужно усилить.

Коля стоял у остановки и смотрел на троллейбус. Потом на лавку. Потом на асфальт.

— Здесь, — сказал он. — Под лавкой. Васька вырезал инициалы. В. + Л. Все знали. Потом дед Пётр ругался — говорил, портите имущество.

Коля присел и посмотрел под лавку. Буквы были там. Вырезанные ножом. Старые, затёртые, но — видные.

Алиса присела рядом. Коснулась букв пальцем.

— В. + Л., — сказала она.

Нить на свитке дрогнула. Красная — стала чуть бледнее. Не намного. Но — бледнее.

— Недостаточно, — сказала Алиса. — Нужен ещё один момент. Что-то яркое.

Фима снял рюкзак. Покопался внутри. Достал мелок. Красный, огрызок, в бумажной обёртке.

— Можно? — спросил он.

Алиса посмотрела на него. Фима уже рисовал. Рядом с инициалами — маленькое сердце. Кривое, неровное, детское.

— Фима, — сказала Полина. — Ты рисуешь на остановке.

— А кто увидит? — сказал Фима. — Дед Пётр уже не продаёт тут ледяной. Лавка — старая. На ней уже всё вырезано. Одно сердце больше не сделает хуже.

Нить на свитке стала ещё бледнее. Потом — пожелтела. Потом — исчезла.

На её месте осталась золотая линия. Тонкая. Тёплая.

Фима смотрел на сердце, которое нарисовал. Кривое. Неровное. Маленькое. И думал: один огрызок мелка. Одна минута. И нить, на которой держались страхи десятков людей — исчезла. Не потому что мелок волшебный. А потому что хорошее всегда сильнее страшного. Просто его меньше делают.

Алиса посмотрела на свиток. Потом на Фиму.

— Спасибо, — сказала она.

Фима спрятал мелок в карман.

— Не за что, — сказал он. — Я просто рисую сердечки. Это моё.

Четвёртая нить. Подъезд. Третий этаж. Место ареста.

Полина остановилась у входа в подъезд.

— Это моя нить, — сказала она. — Я арестовала их здесь. Люди в подъезде видели. Они испугались не пиратов — меня. Девушку в куртке, которая говорит «Именем закона Галактики» и снимает людей невидимой силой.

— Ты не снимала невидимой силой, — сказал Фима.

— Они этого не знали, — сказала Полина. — Для них я была такой же страшной, как пираты.

Она посмотрела на свиток. Нить была красной. Толстой.

— Я пойду одна, — сказала она.

— Нет, — сказала Алиса. — Все вместе.

— Это моя ошибка. Я её исправлю.

— Все вместе, — повторила Алиса.

Полина кивнула.

Они вошли в подъезд. Запах мокрого бетона. Пятна на стенах. Лампочка мигала. Третий этаж. Дверь с набитым дном.

Полина постучала.

Дверь открыла женщина. Лет сорока. Халат. Ролики в волосах. Увидела компанию — нахмурилась.

— Чего надо?

— Простите, — сказала Полина. — Вы живёте тут с ноября?

— С восьмидесят третьего.

— В ноябре тут было... происшествие. Два человека. И девушка. Вы видели?

Женщина посмотрела на Полину. Прищурилась.

— Это ты была та самая?

Полина не отвела взгляд.

— Да.

Женщина молчала. Потом сказала:

— Моя дочка видела. Ей шесть лет. Она после того две недели по ночам плакала. Говорила — тётя заморозила дядей лучом.

Полина стояла.

— Я не замораживала, — сказала она. — Я использовала прибор. Он блокирует движение. Не вредит. Но выглядит страшно. Я понимаю.

— И что тебе от меня надо?

— Ничего. Я хотела сказать — извините.

Женщина смотрела на неё. Долго.

— Извинишь моей дочке, — сказала она. — А мне — не надо.

— Где дочка? — спросила Полина.

— В комнате. Но ты к ней не ходи. Она тебя помнит.

— Я не буду пугать. Я просто поговорю. Если позволишь.

Женщина помолчала. Потом кивнула.

Девочка сидела на кровати. Пирамидка из кубиков. Большая, неровная. Она строила башню и смотрела на дверь.

Полина вошла. Села на пол. Рядом с кубиками. Не напротив — рядом.

— Здравствуй, — сказала Полина. — Меня зовут Полина.

Девочка не ответила. Но и не отодвинулась.

— Я знаю, ты меня помнишь, — сказала Полина. — Я пришла сказать, что тот луч — он не обижает. Правда. Он как заморозка. Как когда ты в мороженое дышишь и оно покрывается инеем. Помнишь?

Девочка посмотрела на неё. Глаза — большие. Осторожные.

— Ты заморозила дядей, — сказала она тихо.

— На минутку. Они потом оттаяли. И пошли себе. Они не пострадали. Честно.

Девочка подумала. Иней на мороженом она знала. Морозное стекло она трогала. Это было не страшно. Это было красиво.

Она взяла кубик. Положила на башню. Башня качнулась, но устояла.

— А почему ты тогда страшная была? — спросила она.

— Потому что я не подумала. Я была занята делом и не заметила, что ты смотришь. Это моя ошибка. Мне жаль.

Девочка положила ещё один кубик.

— А ты больше не придёшь? — спросила она.

— Не приду, — сказала Полина.

— Обещай?

— Обещаю.

Девочка кивнула. Башня стояла.

Полина поднялась. Тихо вышла.

На свитке четвёртая нить стала золотой.

Они стояли во дворе. Вечер. Серое небо темнело. Фонарь зажёгся — тёплый, жёлтый.

Полина свернула свиток. Четыре нити — золотые.

— Подожди, — сказал Фима.

Все посмотрели на него.

— Дед Михайлыч — ты показала ему лицо. Лене — Весельчак показал лицо. На остановке — я рисовал сердце. Девочке — Полина рассказала про иней. Четыре раза. Четыре разных способа. Почему не один?

Тишина.

— Потому что разный страх, — сказал Коля.

— А в чём разница? Я же рисовал. Они — показывали. Полина — рассказывала. Что общего?

Алиса посмотрела на свиток. Потом на Фиму.

— Дед Михайлыч боялся, потому что не понял. Он увидел каменное лицо — и не знал, что это. Ему нужно было понять.

— Лена? — спросил Фима.

— Лена боялась конкретного лица. Ей нужно было увидеть, что лицо — не единственное. Что под ним — другое.

— А остановка?

— Там боялись много людей. По-разному. По-немногу. Нельзя подойти к каждому. Но можно сделать что-то хорошее на этом месте. И место запомнит хорошее вместе со страшным.

Фима кивнул. Потом замер.

— Погоди. Деду Михайлычу нужно было понять. Лене — увидеть другое. На остановке — перекрыть. А девочке — перевести на знакомое?

— Примерно, — сказала Алиса.

— Ты это знала заранее?

— Нет. Я поняла сейчас. Когда ты спросил.

Коля хмыкнул.

— То есть мы учимся на ходу?

— Похоже на то, — сказала Алиса.

Весельчак У поднял руку.

— А я? — спросил он. — Я Лене показал лицо. Но я же не думал про «показать другое». Я просто... пожалел.

— Именно, — сказала Алиса. — Ты не думал. Ты сделал. И это сработало.

Весельчак У не знал, что сказать.

Крыс стоял тихо. Смотрел на свои руки.

— У меня по-другому было, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— С дедом Михайлычем. Я показал ему лицо. Но потом — сказал «потому что я дурак». Я никогда не признаю ошибки. Ни перед кем. Это правило. И сейчас — признал. И стало легче. Не от того, что он перестал бояться. А от того, что я перестал прятаться.

Фима приоткрыл рот. Потом закрыл.

— То есть признать ошибку — это тоже способ?

Крыс не ответил. Но и не отрицал.

Полина посмотрела на свиток.

— У меня тоже по-другому, — сказала она. — Девочке я не показывала ничего. Я перевела страх на знакомое. Иней на мороженом. Но я это сделала не потому, что знала способ. А потому что сама испугалась. Увидела её глаза. И подумала — как бы я объяснила это своей маленькой сестре?

— И что? — спросил Фима.

— И стало понятно. Нужно не объяснять, что не страшно. Нужно показать, что это уже знакомое.

Коля сидел на скамейке и слушал. Потом сказал:

— Получается, способ — не рецепт. Это то, что приходит, когда смотришь на человека. На конкретный. Дед Михайлыч — одно. Лена — другое. Девочка — третье.

— Да, — сказала Алиса.

— А если я боюсь? — спросил Коля. — Не кто-то. А я сам. Вот сейчас. Мне говорят — надо стереть память. И я боюсь. Какой для меня способ?

Алиса посмотрела на него. Долго.

— Не знаю, — сказала она. — Но если я должна угадать — твой способ будет не «перестать бояться». А «боюсь — и делаю».

Коля кивнул. Медленно.

— Похоже, — сказал он.

Фима поднялся со скамейки.

— Ладно, — сказал он. — Я, конечно, не психолог. Но если собрать всё, что мы сейчас сказали—

— Не надо собирать, — сказала Алиса. — Потом забудешь.

— Что — забудешь?

— Слова. Формулировки. Это не важно. Важно — ты сделал. Рисовал сердце. И получилось. Когда понадобится снова — ты не вспомнишь слова. Но руки вспомнят.

Фима посмотрел на свои руки. Красный мелок всё ещё был в пальцах.

— Ну вот, — сказал он. — А я думал — просто нарисовал.

— Именно, — сказала Алиса.

Полина развернула свиток снова. Четыре золотые нити светились тускло.

— Нити страха — готово, — сказала она. — Но коллапс — не только страх. Это ещё и петля. И керничек. И шрамы.

— Петля — это я и Коля, — сказал Коля.

— Да.

— Что с ней делать?

Алиса посмотрела на него.

— Я должна стереть у тебя память. О мне. О 2084. О всём, что связано со мной.

Коля молчал.

— Если я не сотру — петля останется. И коллапс продолжится.

— А если сотрёшь?

— Ты забудешь. Всё. Что мы были друзьями. Что я существовала. Что миелофон существовал.

Коля стоял под фонарём. Свет падал на его лицо. Он думал: я боюсь. Забыть Алису — страшно. Но если я буду бояться и не согласлюсь — мир сломается. Значит, страх нужно отложить в сторону. Не победить. Просто — отложить. И сделать то, что нужно.

— И это единственный способ? — спросил он.

— Единственный.

Коля кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Но не сейчас. Сначала — учёные. Хранители сказали — их нужно спасти. Потом — моя память.

Алиса кивнула.

— Сначала учёные, — сказала она.

Фима, который всё это молча слушал, спросил:

— А я? Я тоже забуду?

— Ты не часть петли, — сказала Алиса. — Ты помнишь меня — но не напрямую. Через Колю. Если его память сотрётся — ты забудешь тоже. Но это будет естественно. Как забывается сон.

Фима подумал.

— Ну что ж, — сказал он. — По крайней мере, не больно.

Коля посмотрел на него. Фима посмотрел на Колю.

— Пошли домой, — сказал Фима. — Завтра — учёные.

Они пошли. Фима — вперёд, Коля — позади. На заборе — объявление о собаке. «Пропала собака. Окрас рыжий.»

Коля посмотрел на объявление. Рыжий. Правильно.

Потом — на Алису. Она стояла под фонарём и смотрела ему вслед.

Алиса стояла под фонарём. Достала миелофон. Открыла.

Кристалл светился тёплым — четыре золотые нити пульсировали мягко, как дыхание спящего. Мелодия была спокойной. Но в ней была новая нотка — такая, которой Алиса не слышала раньше. Не страх. Не радость. Что-то другое. Как будто мелодия слушала не людей — а само время. И время шептало: торопитесь.

Она закрыла футляр. Повесила на грудь.

Завтра — учёные.

Он не знал, почему ей грустно.