Татьяна Каппа
Про Тоську
(роман в 3 книгах)
Исполнен долг, завещанный от Бога,
Моей женой так нудно принужденный…
Пописывай, не мудрствуя лукаво,
О том, что смог увидеть пред собою,
А что узреть не смог – молчи покорно
И трепетно сноси насмешки черни.
Ведь ты – Поэт! Не дорожи толпы сужденьем!
Лишь Бог тебе судья – Он – милосерден…
Б.Б.
Память цепка, всё помнится как было,
но воображению подвластно то, как могло бы быть,
и оно прорывается, чтобы оттенить то, что было.
Посвящаю моему поколению, которое уходит…
Пролог
Героиня моего повествования Антонина Акимовна Найдёнова (Тоська) была одной из многих миллионов жителей нашей огромной страны.
Такой же, как все.
Во всяком случае, так казалось.
По здравому смыслу, так должна была думать и она сама.
Но её воображение было сильнее здравого смысла.
А всё, может быть, потому, что родословная Найдёновых была необычной: из крепостных – в фабриканты. И всё шло бы своим чередом, если бы где-то в родовых коленах мятежный творческий дух не взял верх над купеческим прагматизмом.
С той поры в умах и душах следующих поколений словно поселилось беспокойство.
Вести семейное дело никто не хотел.
Хотелось свободы от него, радости творчества…
Поколения сменялись, время шло. Пришло и время поколения Тоськи.
Ему выпало жить почти половину двадцатого века и встретить двадцать первый.
О своих далеких предках она почти ничего не знала: в семье о них не говорили. Почему? Не знали? Не хотели? Боялись?..
Но предки всё равно давали о себе знать. Вдруг просыпалось желание – «не то конституций, не то севрюжины с хреном...»
Вот желания «ободрать кого-нибудь» не возникало никогда. Зато поработать на чье-то благо – всегда.
И смирение подступало. И покорность обстоятельствам охватывала.
От крепостных-то прошло всего одно столетие! Не срок!
Тоська пыталась меняться. Потом, вспоминая прошлое, часто не узнавала себя.
И хотелось многое изменить.
Или начать всё заново.
Но историю, как и родословную, не перепишешь…
Училка
книга 1
1. Дятел
Стайка синиц пролетела куда-то по своим пустяковым делам. Дятел проводил их взглядом и остановился, чтобы перевести дух. Он сидел на осине и долбил кору крепким клювом, вцепившись в ствол дерева когтями и упираясь хвостом. Осину еще с лета подточили жуки-короеды. Дятел извлекал их из-под коры своим длинным язычком. Он набирался сил для длинной «барабанной» дроби, которую должен будет исполнить в конце зимы, чтобы привлечь внимание и очаровать самую симпатичную самочку. Потом они будут выбирать место для гнезда, и, выбрав, дятел сообщит об этом всему лесу сдвоенным ударом – гораздо более тихим и спокойным. А потом появятся дятлята. И они будут кормить их по очереди, а малыши будут тянуть к ним свои раскрытые клювики…
Дятел был красив. Пестренький, с красными, похожими на капельки крови, перышками на голове и в подхвостье. Такого цвета бывают осенью маленькие кленовые листья.
Людей дятел не боялся. Места здешние любил. Здесь было спокойно. Была еда. И были планы на конец зимы. Планы на жизнь.
Внимание дятла привлекла легковая машина, проезжающая по дороге в деревню. Он скосил на нее глаз. Серая машина скользила по накатанной снежной дороге бесшумно, как сани.
Деревенские машины он знал. Все они были громоздкие, шумные, дребезжащие… Но свои. А эта чужая. А чужое – всегда опасно! Дятел на всякий случай переместился на другую сторону ствола и продолжил свое занятие…
Машина въехала в деревню и остановилась. Водитель, пригнувшись к стеклу и прищурив глаза от слепящего снега, огляделся и уткнулся в лист бумаги в руке.
В стороне от дороги, за деревянным низким забором, занесенным снегом, стояла школа, отбрасывая голубую тень на сугробы школьного двора. Из трубы вился белый дымок.
В школе шли уроки.
Учительница стояла у окна. Смотрела на машину.
«Номера новосибирские», – отметила она. Вспомнила, как в прошлом году жулики из Новосибирска обманули их директора Владимира Трофимовича, выпросив иконы из школьного музея якобы для выставки.
«…Международной», – усмехнулась, вспомнив тот случай. Вернулся тогда в школу Владимир Трофимович уже один, вспотевший от общения с городскими людьми «на равных» и довольный, что справился с этим.
– Всё. Взяли. Понравилось. Сказали, что нигде такого музея не видали. Вот ведь можем же, когда хочем!
– А что взяли?
– Понравилось всё. Но взяли только иконы.
– А расписку-то они написали? Документы свои показали?
– Ну… Как это… Неудобно, – смутился директор.
– Жулики какие-нибудь!
– Как-то у нас всё с недоверием, Антонида Екимовна. Люди – с областного музея! Городские! Культурные! Обещали вернуть иконы сразу после выставки. Международной, между прочим!
– Облапошили вас эти городские…
Жалко тогда было не иконы, а простодушного, доверчивого директора.
«Может, стыдно им стало? Приехали, чтобы вернуть?» Она и сама была простодушна и доверчива.
Ученики писали сочинение, и у нее было время думать о всякой чепухе.
Водитель тем временем разобрался с картой, и машина уехала.
Учительницу звали Тоня. Или полным именем – Антонина Акимовна Найденова. Она приехала сюда после института по распределению.
Пошел третий год, как она учит деревенских ребятишек русскому языку и литературе. В деревне и школе ее называют Антонида Екимовна. Подружки между собой – Тоськой, как звали в детстве.
Здесь ей всё нравилось. Даже деревенский быт без удобств: печка, колодец, дрова, нужник на улице. Она была молодая, здоровая, сильная и со всем этим справлялась. Ее сегодняшняя жизнь была понятна для нее и бесхитростна. В будущее она не заглядывала.
А еще она была красивая. Ученикам это нравилось. Они любили смотреть на нее во время урока, разглядывали ее одежду, прическу, модную сумочку-саквояжик из искусственной замши кофейного цвета. Сумочка была красивая, с пластмассовыми ручками и действовала на учеников просто гипнотически. Тоська ее купила летом в Москве на ВДНХ, в чешском павильоне.
Ученики любили Антониду Екимовну за доброту, за интерес к ним, за красивую улыбку и старались ничем ее не разочаровывать.
Она постояла у окна, любуясь зимним лесом, белыми сугробами, обступившими школу. Голубоватый свет от снега заполнял класс, ученики тихо сопели и писали сочинение: «Зима в стихотворениях Пушкина». Было тепло, уютно.
И на душе – спокойно и светло.
***
Когда урок закончился, она собрала тетради и пошла в учительскую.
«Товарищи учителя! Всем внимание! Напоминаю, что сегодня в клубе состоится репетиция концерта. В семь часов! Явка всех обязательна! Без опозданий! Молодежь, слышите?» – непрерывно оповещала всех завуч школы Таисия Матвеевна, женщина крупная, с лихорадочным цветом лица, зычным голосом и темпераментом, которого было, пожалуй, даже чересчур. Она руководила хором учителей и сама составляла репертуар из песен высокого идейного уровня, напевных, про Родину.
Городские училки с удовольствием пели в хоре: «Зацветает сте-епь цвета-а-ми…» На вопрос, чья это песня, Таисия Матвеевна с шумным хлюпаньем утирала нос ладонью (за ней водилась такая привычка), неопределенно пожимала полными плечами и авторитетно отвечала: «Народная, чья же еще…»
Таисия Матвеевна знала всё. Она была всесторонне образованным завучем. И даже – более того…
Однажды ее за организаторские успехи наградили грамотой и послали в Новосибирск на какую-то конференцию. Вернулась Таисия Матвеевна недовольная. Привычным жестом утирая нос, она с возмущением делилась с коллективом своими впечатлениями.
Как человек культурный, она сходила в филармонию. Исполняли Первый фортепианный концерт Чайковского, но первая скрипка – тут Таисия Матвеевна морщилась, как от зубной боли – так страшно фальшивила, что она не смогла дослушать концерт и вынуждена была уйти.
– Надо же! Что делается-то! – учителя сочувствовали завучу, возмущались первой скрипкой и осуждающе качали головами.
– И еще, – воодушевляясь их поддержкой, продолжала вспоминать свои обиды завуч, – по радио передавали концерт для нас, награжденных. И для меня исполнили… Что бы вы думали?.. Учителя уж не знали, что и думать. Таись Матвевна выдержала паузу и с возмущением объявила:
– «Увертюру к «Детям капитана Гранта»! И, с недоумением пожав плечами, объяснила: «А я терпеть ее не могу! Что, организаторы не могли узнать у меня, что я хотела бы услышать? Мою самую любимую…» – обвела она глазами учителей.
– Неужели народную песню «Зацветает степь цветами»? – еле слышно прошептала Тоська соседке, профессионально сохраняя на лице внимание: завуч ревниво следила за реакцией учителей.
– «Венгерскую рапсодию» Листа! – объявила завуч, как что-то само собой разумеющееся. Как если бы она спросила, кто у нас главный поэт…
– Да… Вот ведь как бывает, – учителя уважительно закивали головами.
Таисия Матвеевна ошибалась: у народной песни были авторы. И это вскоре выяснилось.
Вечером репетировали в клубе. Там стояла холодина, все были в пальто, платках и пимах, так здесь называли валенки.
Коллектив был «спетый и спитый», как шутили между собой городские училки: пел коллектив и в застолье, и на сцене без музыкального сопровождения. Баян в клубе был, но никто в деревне на нем играть не умел, и он стоял в шкафу, как говорили, под ключом.
Жаркая Таисия Матвеевна с лихорадочным румянцем, в распахнутом пальто и съехавшем с головы пуховым платке воодушевленно дирижировала хором и солировала. Голосистая Тоська стояла в первом ряду. Она же вела конферанс. У нее это хорошо получалось.
В зале сидели зеваки, из деревенских.
– Народная песня «Зацветает степь цветами!» – мастерски копируя профессиональных ведущих, объявила Тоська. – Исполняет хор учителей. Па-а-просим, товарищи!
В зале захлопали, а когда хлопки утихли, в тишине из зала раздался негромкий, но отчетливо прозвучавший голос:
– А почему народная?
– Это кто там у нас умничает? – как на уроке повернулась в зал Таисия Матвеевна и утерла нос привычным жестом. – Ну-ка, встанем, покажемся.
С задних рядов встал молодой незнакомый мужчина. Не деревенский.
– Ну? И чья же она, если такой смелый? – наступала Таисия Матвеевна.
– Ну, в общем, не трус. Это песня Мокроусова на слова Фатьянова. Вы разве не слышите, что она профессионально написана? Только зацветает степь – не цветами, а – лесами. Там же рифма: «лесами – сами». Он улыбнулся и добавил: – Так вы ее действительно народной сделаете!
– Вы из районо! – догадалась и бдительно прищурилась Таисия Матвеевна.
– Нет.
– Тогда вы что же? Композитор? Или, может быть, поэт? – не сдавалась завуч. В ее голосе уже звучала ирония, готовая превратиться в сарказм.
– Нет, просто я немножко музыкант. Играю… Аккордеонист.
– А на баяне играете?
– Могу и на баяне.
Что тут началось! Все учителя, и старые, и молодые запрыгали, захлопали и захлопотали.
Таисия Матвеевна открыла шкаф. Был извлечен баян. Физрук Сашка с лаборантом Колькой спрыгнули со сцены в зал, толкаясь и путаясь пимами, подскочили к музыканту и, подхватив его под руки, потащили на сцену.
Там усадили на приготовленный стул, принесли и водрузили ему на колени баян.
– Песня! – еще раз громко и торжественно объявила Тоська в полупустой зал. – Не народная! «Зацветает степь не цветами, а лесами»! Слова Фатьянова и наши. Музыка Мокроусова! Исполняет хор учителей. Солист и художественный руководитель – лауреат всерайонного конкурса учителей, завуч школы села Покровское наша Таисия Матвеевна. Аккомпанирует на баяне… Как вас объявить? – повернулась она к музыканту.
– Объявите просто, – принял он игру, – мол, бывший лауреат всероссийского конкурса аккордеонистов и баянистов. В настоящее время – инженер из Новосибирска. Старший, разумеется. Лауреат квартальной премии. И, по совместительству, деревенский баянист села Покровское. Юрий Петрович! Можно – Юра.
– Па-а-просим, товарищи! – закончила Тоська.
– Ура Петровичу! – заголосил хор. Назвать просто Юрой такого ценного человека никто не решился.
В зале хлопали и тоже орали: «Ура-а! Даешь Петровича! Петрович!»
Баянист уселся поудобнее, артистично подержал паузу, профессионально взял первые аккорды, проиграл вступление, кивнул солистке. И Таисия Матвеевна взволнованно, немножко надрывно вступила, вцепившись руками в пуховую шаль на полной груди и от волнения забыв про «лесами». Впрочем, она должна была еще сама уточнить правильность замечания баяниста.
– Зацветает степь цве-е-тами. А вокруг сады цве-ету-ут…
– Это сделали мы сами, это наш колхозный труд, – вступила Тоська.
– Земля моя раздольная, широкие поля… – грянул припев хор.
Зал, полупустой и случайный, не избалованный искусством, пусть самодеятельным, завороженно слушал.
А Таисия Матвеевна всем телом, и руками, и лицом, и глазами продирижировала пиано, и хор послушно медленно стих, но лишь на мгновенье, чтобы даже не перевести дух, а настроиться для второго куплета. Музыкант виртуозно повторил проигрыш припева на баяне.
Это было грандиозно!
Репетиция продолжалась. Баянисту не дали отдохнуть.
Молодые училки начальных классов Василиса с Полиной вспомнили студенческую песенку про кораблик детства. Под аккомпанемент баяна простенькая песенка зазвучала обещанием стать деревенским шлягером на все времена.
Павел Максимович, учитель ботаники, старенький, уже на пенсии, сбегал домой за деревянными ложками и, виртуозно треща ими, исполнил под баян несколько задорных плясовых. Лаборант Колька вдохновенно, хоть и невпопад, стучал по пустым бутылкам, выстроенным рядом, как трубы органа в Домском соборе.
Талант и вдохновение баяниста поднимали самодеятельность учителей на новый уровень.
Из зала рвались энтузиасты тоже показать свой талант и разделить успех выступающих.
– Только учителя, товарищи, – останавливала их Таисия Матвеевна, не желавшая делить успех с кем бы то ни было. – Это концерт только учительских талантов!
Физичка с математичкой лихо сплясали «Барыню». Стучали в пол каблуками давно не надеванных туфель, юбки закручивались вокруг ног и открывали коленки… Музыкант залихватски играл «Барыню» стоя и, где надо, вступал в пляс сам. Он шел на одну гоголем – ах, ах, ах, а она сама по себе, вздернув подбородок, шла от него, поигрывая согнутыми локтями, чтобы тут же с другой ноги пойти на него – ах, ах, ах!.. А он уже наступал на другую, и она, немного смущаясь, тоже шла сама по себе… Математичка Валентина Александровна плясала на сцене первый раз в жизни и поэтому робела.
– Даешь, Валь Санна! – подбадривали ее из зала. Настоящее ее имя-отчество Валентина Александровна никто из учеников не проговаривал. Скрадывая половину, называли коротко Валь Санна. Так в школе и повелось ее называть. Так называли ее и подруги.
Тоська в это время сбегала домой за гитарой. Отдышалась, вышла на сцену.
В зале захлопали. Ее пение любили.
– Песня на романтические стихи Блока «Мы встречались с тобой на закате»! Тоська перебрала гитарные струны, баянист тут же подстроился, и «весло, рассекающее залив… догорающие свечи... безмолвные встречи...» – выразительно оттенились деликатными перепевами баяна. Петрович был мастер.
Завуч слушала песню, оценивая ее с педагогической точки зрения: «Я любил твое белое платье утонченность мечты разлюбив…» – это что же: внешность избранницы для поэта важнее, чем ее душевные качества? – «Ни тоски, ни любви, ни обиды…» – вот и вся недолговечность романтической любви!» – Таисия Матвеевна смотрела на воодушевленно поющую Антониду Екимовну, представляя ее, рассекающей золотым веслом залив и мечтающей о необыкновенной любви между мужчиной и женщиной, которая существует только в стихах и романах. Если бы была в жизни, то не жила бы Таисия Матвеевна сейчас одна с сыном. И не только она. Вон Лида… Лидия Кузьминишна…
Отзвучали последние аккорды.
– Про Лукоморье! Антонид Екимна! Спойте! Про Лукоморье! – закричали из зала.
– Это про какое Лукоморье? Пушкина? – очнувшись от своих мыслей, уточнила Таисия Матвеевна у Тоськи.
– Не совсем. Это, так сказать, компиляция. Для просвещения населения, – попытался помочь ей грамотный Юрий Петрович. Не помог.
– Никакой компиляции! – решительно сказала Таисия Матвеевна и зачем-то добавила: – Пока я завуч школы!
– Про Чуду-Юду! А прынцессу мне и даром ня надо... Антонид Екимна! – зашумели в зале, поняв, что Лукоморье запрещено.
– Хабане-еру! Хабане-еру! – шутя закричали училки, вспомнив, как в фильме «Верные друзья» народ требовал песенного искусства от академика архитектуры.
– Никаких «Хабанер» и прынцесс! – не сдавалась завуч. – Тишина в классе, то есть в зале! Теперь очередь хора! Строимся, товарищи, на хор! Юрий Петрович, где ваш стульчик? Садимся поудобнее. Антонида Екимовна, объявляем! И без – «па-апросим, товарищи!» Это – некультурно!
– А сейчас в исполнении хора прозвучит «Бодрый марш», не оставляющий места пессимизму в нашей жизни, – сочинила на ходу Тоська, отвлекая внимание от подробностей авторства, которого не знала и, забывшись, продолжила: – Па-апро… Ой, извините…
Таисия Матвеевна энергично взмахнула пухлой рукой, и хор грянул, отчетливо отделяя слова:
– Надо. Надо. Надо нам, ребята. Жисть. Красивую прожить…
«Жисть», как и «исть» легче ложилась на язык сибиряков. Так и пели. Ведь были же «сами-лесами»…
– Надо. Что-то. Важное. Ребята.
В на-ашей жизни. Совершить! – гремел хор.
– Нам на достигнутом. Не успокоиться!
И не снижать души. Своей полет… – вдохновенно пела с хором Таисия Матвеевна. Только так! Без всяких там «догорающих свечей» и тоскливых «голосов панихид»! С радостным оптимизмом! Только такие песни сплачивают и воодушевляют на жизненный подвиг!
Допели, и на «подвиг» в виде акробатического этюда воодушевился физрук Сашка, увлекающийся акробатикой. Он служил на Даманском, когда там происходили самые события и участвовал в том бою, где погибли его товарищи. Как у Высоцкого, что как-то пела Антонида:
При поддержке минометного огня,
Молча, медленно, как будто – на охоту,
Рать китайская бежала на меня,
Позже выяснилось – чнсленностью в роту…
Это подвигом он не считал. Выполняли приказ. Защищали свою землю. А вот выступить одному на сцене… Перед всеми! Это – да! Здесь нужны смелость и героизм!
– Эх, была не была! – преодолевая природную застенчивость, воскликнул он, только что шапкой оземь не ударил. Скинул валенки и шерстяные носки, стянул через голову свитер и с пришедшим азартом перемигнулся с Петровичем. Тот взял первые аккорды. Зазвучала знакомая музыка «Чардаша» Монти…
Следуя ритму тягучих органных звуков, физрук неспешно повел плечами, покрутил головой, разогревая мышцы шеи… и легко встал на руки, вытянулся в струнку… Потом отвел правую в сторону, изогнулся дугой всем телом в другую сторону и застыл в этой невозможной позе. В зале замерли…
А баян Петровича вздохнул басами, подержал паузу, и музыка в быстром темпе устремилась вперед. Физрук прошелся «колесом», встал на ноги, разбежался, оттолкнулся от пола и завертелся в кувырках, сальто и еще чем-то головокружительном… Музыка гналась за ним и бежала с ним наперегонки… Скульптурные позы тренированного тела сменяли одна другую…
Физрук был по-мужски красив! Живая эротика! Звуки «Чардаша» искушали даже искушенных!
Раскрасневшийся Сашка в майке и лыжных шароварах стоял на сцене. Прическа растрепалась… Вместо аккуратно уложенного на сторону чубчика, светлые прямые волосы спадали на лоб. Глаза светились смущением и радостью. Он преодолел себя! И все это поняли и аплодировали ему, как герою!
– А он – ничего! Прямо Спартак из балета! – перешептывались молодые училки. – И Петрович – тоже... – разглядывали они улыбающегося баяниста, которому хлопали отдельно. Таисия Матвеевна расчувствовалась, подошла и с благодарностью пожала ему руку.
***
После репетиции Петрович пошел провожать училок. Его пригласили выпить чаю. По-городскому. Они жили втроем: Тоська, математичка Валь Санна и физичка Таня.
Юрий Петрович с интересом разглядывал их обиталище, вызывавшее удивление односельчан: декоративные коряги, подвешенные на стене в виде полочек, настенную живопись: абстрактное дерево с разноцветными кругами вместо листьев.
«Осень» – прокомментировала Тоська. Петрович с пониманием кивнул:
«…презренной прозой говоря, в деревне скучно…»
Потом он осмотрел пузатую зеленую бутылку без донышка под названием абажур, их гордость, потрогал ее пальцем, качнул, и по стенам забегали причудливые тени…
Хозяйки оригинального интерьера предстали перед Петровичем как натуры, скорее, творческие, чем хозяйственные. Что тут же подтвердилось: пить чай было не с чем.
Петрович улыбался. Ему нравились эти молодые, веселые, нехозяйственные училки, особенно одна из них.
Статус училок получали в деревне выпускницы пединститутов и педучилищ, приезжающие отбывать распределительную повинность и не обзаведшиеся хозяйством.
Как говорил начальник отдела НИИ, где работал Петрович, безалаберность молодости – это не диагноз: с возрастом проходит. А вот вязание шапочки из мохера в общественном транспорте – это уже диагноз! «Тут есть за что подумать!» – предостерегающе-шутливо поднимал он палец.
Между тем девчонки пошарили «по сусекам». Нашли блинную муку. Решили жарить блины. Оказалось, что Петрович это умеет делать гораздо лучше, чем они. Пока жарил блины, успел рассказать немного про себя: заядлый охотник, приехал, чтобы поохотиться. Ехал на своей машине, с приключениями. А уж какие были веселые случаи на охоте!.. Девчонки смеялись.
– А не жалко стрелять птиц? – вдруг спросила Тоська.
– А ты куриный суп любишь?
– Люблю.
– Когда ешь, не задумываешься о жалости к убитой курице?
– Так ее и выращивают для того, чтобы есть!
– А может, она летать хотела, цыпляток завести...
– А у тебя блин подгорает! – потянула Тоська носом.
– Последний блин – комом! – Петрович отодвинул сковороду в сторону от огня и повернулся от плиты с горкой блинчиков на тарелке.
– Прошу! – поставил он тарелку на стол. Блинчики были тоненькие, с кружевной каемкой...
– Ой! Какие! – восхитились голодные девчонки. Они тут же разлили чай по чашкам и приступили к поеданию блинчиков.
– Петрович! Необыкновенно вкусно!.. Как дома! Проси за это, что хочешь!.. Хочешь, возьми коня любого!.. Возьми любой шатер!.. Любое желание!.. – с веселой благодарностью затараторили девчонки, разбирая последние блинчики по тарелкам.
– Надо подумать! – улыбнулся Петрович, допил чай, подумал и сказал:
– А расскажите какие-нибудь истории из жизни учительствующего народа.
– То есть из нашей жизни? – уточнила Валь Санна.
– Из вашей… из сегодняшней, деревенской…
– Но это строго между нами!
– Слово даю!
– Тогда слушай! Тоже про исполнение желаний. Вернее, о несостоявшемся исполнении…– пошептавшись с девчонками, начала Тоська: – У нашей Полины – это та, которая сегодня «Кораблик» пела, – есть жених, сейчас служит в армии, – начала Тоська, – она его ждет и, как положено, письма пишет. И вот однажды получает от него письмо с таким предложением: давай, дескать, проверим, кто из нас умнее. Будем посылать друг другу трудные слова и отгадывать их значение. Счет как в футболе. Кто проиграет, исполняет любое желание. Вот присылает ей первое слово. Полина его значение не знала, прибежала, спрашивает, серьезно так, что это за слово? Военное? С техникой, наверное, связано? Он – артиллерист ведь! А я, как увидела, что он написал, сначала даже не знала говорить Полине или нет… Она такая нежная, романтичная!
– Ты суть давай! – нетерпеливо воскликнула Валь Санна. – Короче, слово было такое: экскремент!
– Ну и что же Полина? – смеясь, поинтересовался Петрович.
– Полина, как узнала, страшно обиделась. Дурак, говорит, больше писать ему не буду! Хулиган! Как он мог!
– Хулиган-то, хулиган, но счет один – ноль! И в его пользу! – улыбнулся Петрович. – И чем это соревнование закончилось?
– Жених на следующий день письмо прислал. Извини, пишет, меня разыграли. Я сам не знал, что оно означает!
– Как сказал Стародум: «Вот злонравия достойные плоды»! – подытожила Тоська.
– Желание быть умным в глазах невесты обернулось крахом!
– Погоди, история продолжение имеет!
– Ну-ну...
– Продолжение такое, – взяла Валь Санна инициативу в свои руки. – Привезли в клуб фильм «Адьютант его превосходительства». Пошли мы смотреть. И когда батька Ангел с Тимкой захотели «экскремент» над пленными сделать, вместе с героями на экране засмеялись в зале одни мы…
– Как вынужденные специалисты по этому слову! – с комичной интонацией добавила Тоська.
– А артист Папанов, глядя на нас с экрана, говорит: «Ты погляди, Тимка, опять смешливые попались!» И все в зале, как будто это к ним батька Ангел обратился, стали поворачиваться, чтобы посмотреть на своих смешливых. Хотя и так было понятно, что это «училки».
– Кто ж еще! Только им такое пишут! – смеясь, комично развела руками Таня.
– А потом кто-нибудь из деревенских поинтересовался, что это за слово такое? Почему над ним смеются? – спросил Петрович, когда все отсмеялись.
– Рыжая Маня спросила. Ученица наша. Очень любознательная!
– И еще телеграфист Вольдемарт.
– Вольдемарт?
– Да. Он так себя назвал, когда знакомились. Мы сначала смеялись, а потом привыкли. Так и зовем. Он любит щегольнуть разными интересными словечками. А тут слово, от которого смеются. А он не знает. Тут же прибежал выяснять.
– Выяснил и что придумал, – продолжила Валь Санна, – поехал в район. Там у него какой-то дружок есть. Взяли они своих подружек и пошли в клуб, где «Адьютанта» показывали. Вольдемарт дождался эпизода с батькой Ангелом и «экскрементом» и, как он сам потом рассказывал, в полной тишине заржал на весь зал. И все разом повернулись на его ржание! Смотрели, как он говорит, с уважением! А из первых рядов даже вставали, чтобы посмотреть на него!
– Это было его «звездное» ржание!
– И в районе его теперь называют не иначе как Вольдемарт Смешливый!
– Нет! Вольдемарт Ржущий!
И опять смеялись, держась за животы. Училки любили посмеяться.
***
А телеграфист Вольдемарт был легок на помине. Как только Петрович ушел, раздалось его топанье в сенцах и, громко стукнув в дверь, он ввалился в избу. Вольдемарт любил бывать у училок: он считал себя интеллигентом и нуждался в соответствующем общении. Он не знал ничего, кроме азбуки Морзе, но гордился перед ними, важничал, намекая на секретность своей работы: «Я ведь еще и уполномоченный», – часто говорил он им, значительно поднимая брови.
– Здоров, девчат! Как жисть молодая? – привычно спросил он.
– Цветем и пахнем! – привычно отозвались они. – Привет!
– Пахнете здорово! – Вольдемарт потянул носом. – Блины жарили?
– Угу! Вот один остался! Немного подгорел, – предложила Тоська блин, забракованный Петровичем. – Хочешь?
– А чо! Давай! – он аккуратно повесил свое драповое полупальто на крючок, сверху набросил белое шелковое кашне – предмет его гордости – и подсел к столу.
– М-м-мм… – голодный Вольдемарт поглощал блин, почти не жуя. – Ух, вкусно! Замуж тебе, Антонида, надо! Будешь мужа блинами кормить!
– Для этого замуж выходить? – ехидно уточнила Валь Санна.
– Ну не только… – хохотнул Вольдемарт и, подавившись, закашлялся.
– Во-от. Бог-то не Тимошка! – Тоська постучала кулаком по его спине и налила в чашку чаю.
– Всё… Всё… Уже прошло, – он отхлебнул из чашки и умиротворенно откинулся на спинку стула.
– О! Хорошо! Девчат, я чо пришел. Говорят, концерт скоро будете давать? Репетиция была. Плясали, пели. Чо? И на концерте тоже будете?
– Ну а для чего же мы репетировали?
– Ну не знаю… А может, и мне выступить?
– Давай! Морзянкой простучишь по зубам песню «Не кочегары, мы не плотники, да…» – пропела Тоська.
– «… и сожалений горьких нет, так нет…» – подхватила Таня.
– «…а мы почтовые работники, да…» – и Валь Санна, отбивая ритм пальцами по столу, закончила: «и телеграфом шлем привет!..»
– Та-та-там… – простучали по столу уже втроем.
– Ну я, конечно, не такой артист, как вы! – обиделся Вольдемарт и мстительно добавил: – А вот скоро настоящая артистка приедет! Она вам класс покажет!
– Это кто ж? Неужто Нонна Мордюкова? – подбоченилась Тоська.
– Не… Получше вашей Нонны есть! – Вольдемарт выдержал паузу. – Я сегодня телеграмму отнес тетке Насте. Доча ейная, артистка, едет! Любаня, акробатка. Дядя Лёня уже лошадь с санями готовит, встречать в район поедет. Тонь, ты ж квартировала у них! Они чо, не рассказывали?
– А как же!
И Тоська показала в лицах: «Девка – самостоятельная, живет в городе, зарабатывает хорошо на фабрике… И в цирке выступает! По проволоке ходит! В газетах ее пропечатывают!»
– Ага, даже в областной! И фотки ее печатали! Я видел! – хвалился Вольдемарт.
– Ну и чо? – опять подбоченилась Тоська. – Про нас тоже писали и фотку, как ты говоришь, печатали. Ты ж сам нам газету приносил!
– Ну ты и сравнила! – он скривился в усмешке. – Про нее пишут: из деревни в город приехала... В цирке выступает! И газета областная. А про вас чо? Из города — в деревню… И по проволоке не ходите. И газетка так себе, районная! – отомстил вредный Вольдемарт девчонкам за «кочегаров» и «морзянку на зубах».
Девчонки в долгу не остались.
– «По проволоке дама идет, как телеграмма!» – сложила губы бантиком Валь Санна. – Как раз по твоей почтовой части.
– «Она по проволоке ходила, махала белою ногой», и Вольдемарта страсть схватила своей мозолистой рукой! – Тоська драматично прижала руки к груди.
– «А вдруг потом она обманет, ведь от нее беды не ждешь», – сокрушенно посочувствовала Таня. – Ах, бедный, бедный Вольдемартик, ведь сам по проволке идешь!
– А ну вас… Чо вы? Ну вы чо? Я ж чо пришел... – вконец запутался Вольдемарт.
– Ну и чо ты пришел? Давай побыстрей! А то поздно уже!
– Ну чо… Любаня едет! Артистка. Вот. Ну концерт же намечается…
– Понятно! Хочешь, чтобы она нам класс показала?
– Ну!
– У нас свои классы есть, с пятого по десятый!
– Да я ж…
– Приводи, Вольдемарт, свою протеже! Пусть покажет, какой у нее класс!
– Сама ты протаже! – опять обиделся он.
– Ну ладно, не обижайся. Приводи свою Любаню.
Вольдемарт долго надевал тяжелое, на вате, пальто, сосредоточенно пристраивал под меховой воротник белое кашне. Медлил уходить. И наконец решился.
– Слышь, Антонида, а чо это за слово такое – протаже?
– Это Любаня твоя. Всем теперь можешь говорить, что она – твоя протеже.
– И чо теперь? – испугался Вольдемарт.
– А ничо! Не боись! Жениться после этого не обязательно!
Озадаченный Вольдемарт наконец ушел.
– Интересно, какая она, эта акробатка воздушная, которой мы в подметки не годимся? Тебе ее фотографии показывали?
– Только газетные. А там не разберешь. У всех лица одинаковые, из черно-серых точек. Приедет – увидим!
***
Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.
Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.
Она с интересом полистала сборник, наткнулась на тексты песен, которые тоже считала народными...
Не скажется, не сбудется,
А скажется – забудется.
Когда проходит молодость,
То по-другому любится...
Таисия Матвеевна подошла к окну... «А как это по-другому? Любить можно родителей, ребенка, Родину… И одинаково – и в молодости, и в старости… А встречи с мужчиной в вечернем тумане… в лазурной тиши – это для романтичек!» – недовольно вспомнила она слова песни, что пела Антонида Екимовна.
Песня почему-то не забывалась и волновала ее – оттуда и недовольство.
Завуч еще постояла у окна, потом провела рукой по щекам, вздохнула, поправила высокую прическу и, одернув полы просторного пиджака, бодро вышла из библиотеки.
Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне. Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени.
Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.
Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.
Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.
– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.
Раздались шаркающие шаги, вышел дед.
– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!
– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.
– Это чья ж ты будешь?
– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…
– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…
– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.
– Рятица? Это чо за рятица?
Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.
– Я записку напишу. Передадите?
– Чой-то?
– Письмо ему! Я сейчас напишу.
– А-а… давай, – согласился дед.
Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».
Положила листок на стол.
– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!
– А вот ентова я не знаю! Када захочет, тады и придет! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.
Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.
Но он сам заглянул к ним.
– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?
– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?
– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.
– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…
Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!
– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно!
– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем!
– Нет-нет, я сам!
Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.
– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.
– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!
– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь! Я ишшо молодой, неженатый! Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.
Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.
– Юр, расскажи о себе!
– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.
– А почему не женился?
– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.
– А – лауреат конкурса?
– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! – пожал он плечами. – Расскажите, лучше, вы еще что-нибудь про свою жизнь в деревне. У вас здесь интересно!
– Может, про тот случай с водкой? – переглянулись между собой девчонки. – Детективный случай! Рассказать?
– Обязательно!
– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил прямоугольный такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна. Кровати с шишечками, между ними – узкий проход к столу.
– С шишечками и пружинным матрасом!
– Если бы! Вместо пружин была фанера. А на фанеру тетка Настя положила длинные мешки с пуховыми перьями. «Девки на пуховиках спят!» – знали в деревне. Но спать на этой пуховой перине было невозможно. Перья в середине не держались, а сбивались к краям и лежать приходилось на жесткой фанере. Не хватало только гвоздей! Но мы-то не Рахметовы! Свитера подкладывали под себя…
– Как в пословице: «Мягко стелет, да жестко спать»! Не в фигуральном, а в буквально смысле!
– Точно так!
– Ты не подумай, что мы жалуемся, наговариваем! Тетка Настя – женщина хорошая. Мы когда пришли к ней первый раз, она нас, как родных, приняла, горячих щей налила... – на всякий случай объяснила Тоська.
– А что же тогда ушли от нее? – с улыбкой спросил Петрович.
– Она как-то узнала, что баба Клава девок, у нее квартирующих, одной мороженой рыбой кормит, а платят они ей столько же, сколько и мы. Ей обидно стало! Несправедливо показалось! Нам-то по утрам она гуся тушеного исть дает и спим на ее пуховиках! Подняла плату! Ну мы и ушли!
– Не стоил того тушеный гусь и пуховики!
– Закуток на трех человек того не стоил!
– А как же вы втроем на двух кроватях?
– Я спала одна, как королева, а девчонки вдвоем, валетом. Не роптали. С нами в избе жила еще хозяйская доча Гала со своим мужем…
– У них еще одна доча есть. Старшая. Любаня. Прибыла на днях в деревню на санях. Вольдемарт доложил. Она – артистка, акробатка воздушная.
– В концерте выступать будет. Вольдемарт за нее уже хлопотал!
– Вообще-то, говорят, она на фабрике или ткацкой, или швейной в городе работает! – насплетничала Валь Санна.
– А Гала мужа себе из Новосибирска привезла. Познакомилась с ним, когда он там срочную службу служил. А она училась на «булгахтера», – вошла во вкус сплетен и Тоська. – Фамилия его – Пронькин. Хлестаков, чистый Хлестаков! Каждый вечер как встанет в дверях, как начнет трындеть... Уж наизусть знаем и как он на «приписку» в Новосибирске вставал, кого-то там подмазав коньяком...
– И что, приписали Пронькина-то?
– Ну, наверное, раз подмазал. И что он шоферит лучше всех в районе... И что в армии «деды» его боялись, а «салаги» уважали... Всё слышали уже сто раз, а ему всё неймется. Двери-то нет, не закроешь. А Гала ревнует! На нас злится! Не только, конечно, из-за Пронькина... Но дело не в этом. Пронькин вместе с дядь Лёней ездил в район за товаром и продуктами для сельпо. Как приедут ночью, сядут на кухне есть-выпивать и разговоры разговаривать: дядь Лёня – громыхающим голосом, Пронькин – жидким тенорком. Мы – за занавеской. Спать хотим. А им хоть бы что! Пронькин всё пытается что-то значительное про себя объяснить. Но с дядь Лёней не забалуешь! Тот любит поговорить сам. У него так много вставных зубов, что он погромыхивает ими, когда говорит.
– Может, вставные челюсти?
– Может быть. Только у него их больше двух! Знаешь, как громыхает! Вот лежим и слушаем. Начинает дядя Лёня свою «песню» на главную тему: «Учись, зятек, пока я жив. Живу хорошо, потому как ум есть. Ты ума небольшого, но я тебе всегда подскажу, что и как надо! Кругом-то дураков много. Вон наши училки! Беднота. Хоть и цельный день в школе торчат. Ни кола ни двора. И не будет ничего с их умишком-то». И кричит нам: «Слышите, девки? Женихов умных ищите!» А Пронькин в восторге заходится: «А умные-то ты да я. И уже занятые. Да, пап?» Ну мы, как глупые девки, в разговор не вступали. Делали вид, что спим. Но это только присказка. Сказка впереди!
Тоська отхлебнула чай и продолжила:
– Ну так вот. Теперь сама история… Дело было зимой. Приближался Новый год. Дядя Лёня с Пронькиным поехали, как всегда, в райцентр за товаром, но к обычному времени не вернулись.
Появились они уже под утро. Мы не спали. Тетка Настя своими страхами, что мужики пропали, не давала спать. Ввалились они шумные, взволнованные такие, громогласные. Но как-то уж слишком, по-театральному…
Перебивая друг друга, стали рассказывать… В этот раз они везли водку.
Получили как положено, с документами. Расписались где надо. Их в райцентре всё начальство знает.
– Да, пап? Уважают. Всегда за руку!
– Загрузили цельный кузов ящиками с водкой. Сверху, как предписано, затянули брезентом. А как же! Правила знаем! Всё соблюдено! Поехали. Дорога дальняя, зимняя. Темная. Едем себе, едем...
– И вдруг какой-то грузовик обгоняет! Чо за грузовик? Откель он взялся-то?
– Хрен его знает! Ну вот минуты три, нет, вру, четыре, – честно уточнил дядя Лёня, – едем с им бок о бок. Потом этот грузовик нас обгоняет и быстро так, вперед, вперед... А темень такая, ни хрена не видно, даже номеров не увидали. Вот, значит, приехали в деревню, брезент откинули…
Тут дядя Лёня держал паузу, как артист МХАТа. Мы аж дыхание затаили.
– Ну? – не выдержала тетка Настя.
– Ну! Баранки гну. А пяти ящиков с водкой-то нету! – страшно громыхнул он челюстями.
А Пронькин тут же, с готовой версией:
– Это вот тогда, когда этот грузовик к нам прижался, один перескочил в нашу машину и другому в кузов ящики с водкой и перебросал! Вот умельцы-то! Да, пап?
Тетка Настя как заголосит: «Чо теперича делать-та?»
А дядя Лёня ей: «Не вой! Завтра протокол составим с участковым. Списывать будем!»
А Пронькин: «Это районные, пап... Точно. Они видели, как мы водку получали под роспись». И нам: «И ведь бок о бок... А мы и не поняли... Э-эх!»
И дядя Лёня подытожил: «И я так думаю. Они. Больше некому. Будем актировать!»
Петрович улыбнулся.
– И что? Списали?
– Списали. Заактировали. Участковый составил протокол. Мы как бы – «свидетели происшедшего со слов потерпевших»! Так участковый сказал.
– Кто-о-о?!!
– Участковый.
– Да я про свидетелей! Какие же вы свидетели? Ну вы даете!
– Да где уж нам! Это – они! А мы так, «свидетели происшедшего со слов потерпевшего»!
– Лихо! А в деревне что про это говорили?
– Завидовали, естественно! Все ж знают, что зимой на нашей дороге две машины, если и разойдутся, то с трудом… А тут бок о бок!
И опять смеялись.
– Эх, девчонки, весело с вами. Даже идти к деду своему хмельному не хочется. Но надо! Хотите, сыграю вам на гитаре на прощанье? Чтоб спалось хорошо?
– А ты и на гитаре играешь?
– Так, немного.
Тоська принесла гитару.
Петрович подстроил ее, опробовал. Взял несколько аккордов…
– На меня надвигается по реке битый лед… – запел, да так хорошо, что девчонки радостно взвизгнули, как поклонницы на концерте. – На реке навигация, на реке – пароход…
– Па-ро-ход белый-беленький,
дым над красной трубой…
Мы по палубе бегали,
целовались с тобой…
Они уже пели вместе с Петровичем.
– Пахнет палуба клевером,
хорошо, как в лесу.
И бумажка приклеена
у тебя на носу, – улыбаясь, пел он. И девчонки тоже улыбались и пели вместе с Петровичем.
И было всё так же, как в фильме «Коллеги»: зима, деревня, горящие дрова… гитара... песня «...ах ты, палуба, палуба...», молодые специалисты-романтики: «Какой след в сердцах людей мы оставим после себя?..»
И сейчас – гитара… свитер… песня… они, молодые специалисты… И мысли про след в сердце – правда, только про любовный след…
Было хорошо.
Милый, милый Петрович…
***
В пятницу, после уроков, в учительской собирали деньги на банкет. После концерта полагалось застолье. Таись Матвевна подсчитывала на скольких человек накрывать стол.
– А баянист наш, Юрий Петрович, один будет? Кто знает? Он, вообще-то, женат? – с интересом спросила она.
– Нет, не женат! – доложила Валь Санна.
– Откуда информация? – деловито поинтересовалась завуч .
– Он так сам сказал.
– Слушайте, может, тогда у Лидии Кузьминишны застолье устроим? – предложила добрая Екатерина Максимовна. – А, Лида? Сколько тебе одной-то жить? Да ребенка поднимать? Ему уж сколько? Двенадцать? Тяжело. А баянист – мужчина молодой, добрый, на баяне играет. Может, у вас что и сладится?
– Ой, ну зачем же? – засмущалась химичка.
– Всё. Застолье – у Лидии Кузьминишны. Решено! – утвердила завуч. Про себя она решила, что по сравнению с химичкой находится в лучшем положении одиночества, потому что у нее хорошая должность, карьерный рост… Муж даже помешал бы в ее ситуации…
Сконфуженно улыбаясь, химичка выскочила за дверь.
– Товарищи учителя! – понизила голос Таисия Матвеевна. – После застолья не засиживаемся! Юрия Петровича оставляем с Лидией Кузьминишной! Всем понятно? Молодежь?
– Понятно. Конечно. Уйдем, оставим их вдвоем.
Помочь устроить личную жизнь женщине с ребенком хотели все.
***
Вечером учителя собрались в клубе на генеральную репетицию. Зрителей не пускали.
– Завтра, завтра всё увидите! Концерт завтра!
Вольдемарт пришел заранее и привел, как обещал, акробатку Любаню. Вместе с ней пришли Гала, как всегда злая и чем-то недовольная, и Пронькин, как всегда веселый и шебутной. Они парадно сидели в зрительном зале. На сестрах были одинаковые вязаные шапки из белого мохера, купленные Любаней на городском рынке, и песцовые воротники – подарок от отца-охотника. Между шапкой и воротником – квадратные лица молодого дяди Лёни.
Белое кашне Вольдемарта делало его похожим на свата. Он важно сидел, ждал, когда обратят на них внимание. Обратили.
– Это кто ж? Никак Любаня? Артистка наша? – увидел первым Пал Максимыч.
– Я! Вот в гости приехала! – улыбнулась Любаня. Редкие зубы делали улыбку некрасивой.
– Ты как? Посмотреть? Или, может, выступишь?
– Я сначала посмотрю, что у вас за концерт такой!
«Ишь какая! Пожила в городе и загордилась!» – подумали многие, но сказали: – «Что ж! Ты теперь городская, от деревни отвыкла. А посмотреть – посмотри…»
Таись Матвевна энергично начала репетицию. Попробовала с хором заменить в песне «цветами» на «лесами». Но переучить слова, которые уже запеты, оказалось трудно. Решили петь по-старому. Петрович, как главный консультант, не возражал. Репетировать начали вяло, но потом учителя разошлись. Пришел кураж, и они азартно пели, плясали, стучали на ложках и по бутылкам. Таись Матвевна переставляла номера, уточняла их порядок в концерте.
В это время Вольдемарт уламывал артистку:
– Любань, ну ты чо? Сидишь как засватанная? Покажи класс! Давай!
Пронькин тут же подключился:
– Любань, ты ж костюм с собой взяла! Я ж видел! Покажись. Пусть подивятся! Гал, ну скажи ей!
– Чо пристал? Как захочет! Чо я ей, приказывать буду? Чо я – училка?
Гала не любила молодых и веселых училок. Когда их видела, появлялось раздражение и непонятная злость. Нет, понятная. Было от чего. Мало того, что Пронькин возле них вертится... А он ей не без труда достался. А уж женить на себе она смогла только с помощью отца, способного заболтать кого угодно. Так она еще не могла забыть, как должна была готовить по утрам еду им, когда они квартировали у них. Мать велела.
Гала встретилась глазами с Тоськой и на ее приветливый взгляд демонстративно отвернулась и зло посмотрела куда-то в зал. Тоська на это только улыбнулась: «Ох, уж эта Гала...»
…Каждое раннее утро их будил демонстративный грохот поленьев у печки. Звонко лилась вода из ведра в кастрюли. Кухонная возня беременной Галы сопровождалась ее громким ворчанием на нехозяйственных молодых девок, которые труда не знают. Каждое утро тушилась картошка, сверху присыпанная кусочками мороженого гуся.
– Девки, идите исть! – кричала им Гала и уходила досыпать. До занятий в школе оставалось еще много времени. Есть рано утром девкам не хотелось. Они пили кофе с бутербродами и бежали в школу. Гала за это ненавидела их еще больше, но продолжала каждое утро со злостью чистить картошку.
Зато деревенским, интересующимся, сколько девки за комнату платят, тетка Настя отвечала: «А чо вы хотели? Я девкам кажный день гуся тушеного исть даю».
Любаня сидела и то ли жеманилась, то ли смущалась. Она сама не могла понять. Ее почему-то стеснял баянист. Незнакомый симпатичный мужчина. Молодой. По виду городской. Он ей сразу понравился. И это мешало сосредоточиться. Жизнь в городе учила ее быть деятельной и энергичной. Ее соседка по общежитию красивая хохлушка Оксана говорила: «Пид лежачий каминь вода не тече, а роки витикають!» Еще как! Уж за тридцатник навитикало! А жениха всё нет. Она вспомнила, как вела себя Оксана с кавалерами, вспомнила цирковые уроки, где учили актерскому апломбу. Среди училок – она обвела их критическим взглядом – нет никого, кто с Оксанкой сравнится. Не, вон есть одна, тоже ничего… Смотрит в нашу сторону.
Тоська отвела взгляд от артистки. Она ей не понравилась: «На сестру похожа. А Гала – как крепкий, корявый пенек. Если и артистка такая же, то ей лучше выходить на сцену в борцовском полосатом купальнике и перебрасывать гири! А восторженного Вольдемарта – рядом. В униформе. Пусть гири ловит!»
У Тоськи не прошла досада от его пренебрежительного бахвальства. Она сошла со сцены в зал и села рядом с учителями.
Таись Матвевна объявила перерыв. Петрович остался на сцене и что-то тихо наигрывал на баяне.
Любаня еще раз внимательно осмотрела его, поразмышляла и решилась.
– Ладно, выступлю. Так и быть, – сказала она Вольдемарту и пошла к сцене.
Подошла к баянисту, не снимая пальто и шапки. В городской мохеровой шапке она должна смотреться выгоднее училок в деревенских платках.
– Здравствуйте, а меня Любой зовут! – обезоруживающе, как это делала Оксана, улыбнулась она. – А вас как?
– А я – Юрий Петрович.
– А почему так официально? – кокетливо спросила Любаня. – Вы такой молодой, что можете называться просто Юра.
– Можно и Юра, – согласился он, – или Петрович, как меня здесь теперь называют! И из вежливости спросил: – А вы и есть та самая артистка-акробатка?
– О! Какая я знаменитая! – жеманилась Любаня, подражая Оксане. – Меня пригласили выступить в вашем концерте. Как насчет музыкального сопровождения?
– Всё что угодно! Марш, вальс, полька, твист… Что вы предпочитаете?
– Что-нибудь не слишком быстрое. И – чувствительное… – посмотрела на него Любаня женским взглядом. Такой взгляд у Оксанки был неотразим.
– И цветные фонари включите!
Лаборант Олешко метнулся и включил несколько фонарей.
– Вот сюда направь! – показала она в правый угол сцены. – И всегда держи свет только на мне! Пол на сцене должен быть темным! В зале свет выключи!
Олешко всё исполнил. Сцена сразу преобразилась! Стала радостной, как в цирке.
– Антонида Екимовна! – забеспокоилась Таисия Матвеевна, – объявить же номер надо!
Тоська вышла на сцену.
– А сейчас… – она выдержала значительную паузу, – выступит наша гостья. Из южного украинского города! Она покажет нам свою «бодрость духа, грацию и пластику»! Па-а-просим, товарищи!
Все захлопали и замерли, устремив свои взгляды туда, куда были нацелены разноцветные лучи. Петрович заиграл: пам-па-ра-а-а… пам-па-ти-ра-ра-ра-а… Волшебная музыка знойного танго «Маленький цветок» обещала сказочное действие!
Любаня дождалась начала самого эффектного музыкального такта: «Оп–ля!»
Она появилась блестящая с ног до головы, переливающаяся под светом фонарей! Воздушная короткая юбочка зрительно удлиняла ее ноги. Любаня еще приподнялась на цыпочки. Волосы она затянула блестящей лентой в хвост на затылке, и он, встав пальмочкой, тоже приподнял ее вверх. Любаня задействовала все известные ей хитрости и умело скрыла свою коренастую, мускулистую фигуру. Ожидание, музыка, свет, блестящая Любаня! Новогодняя сказка!
Аплодисменты…
И Любаня пошла по диагонали сцены, аккуратно переставляя ноги, по одной линии, разведя руки в стороны и покачивая ими для равновесия. Казалось, что она идет по канату, освещенная разноцветными лучами... Темная высокая сцена и невидимый пол создавали иллюзию воздушного пространства.
Остановилась, подняла согнутую ногу, качнулась телом... В зале непроизвольно ахнули. А Любаня подпружинила на одной ноге, подпрыгнула, приземлилась, покачалась и села на шпагат.
За музыкой она не следила, и Петрович играл, как тапёр в кинотеатре, меняя темп и всячески подстраиваясь под ее телодвижения.
Любаня вставала на мускулистые руки, крутила колесо, мелькая крепкими ногами, делала мостик, балансируя и чудом удерживаясь на канате. Зал следил, затаив дыхание. Взрослые люди, как дети, верили в чудеса. Под конец номера она подошла к краю сцены, замерла в красивой позе, покачалась и артистично спрыгнула в зал. Лучи света тут же осветили ее.
Полная иллюзия прыжка с каната!
Молодец Любаня. Артистка!
Она по боковым ступенькам взбежала на сцену и профессионально стала делать поклоны. Красивые, с полусогнутой ногой назад. Прямо, влево и вправо. Как в цирке на арене! Петрович быстро подстроился и заиграл цирковой марш.
Все восторженно захлопали.
– Любаня! Молоток! – надрывался Вольдемарт.
Пронькин засвистел Соловьем-разбойником!
Любаня послала воздушный поцелуй баянисту, на цыпочках попятилась к заднику и исчезла за ним. Все продолжали хлопать. Она еще раз появилась, профессионально улыбаясь, раскинув руки к залу… Те же поклоны. Воздушный поцелуй. Исчезла.
Все хлопали, не жалея ладоней. Вольдемарт, торжественный, как будто это он сейчас крутил колесо, громко объяснял сидевшим рядом:
– Это я ее пригласил! Я вот девчатам говорил, мол, артистка приехала. Настоящая…
Но его никто не слушал, переговариваясь между собой: «Прям, как в цирке!.."
– А ты чо, прямо из Новосибирска? – панибратски подошел к Петровичу довольный Пронькин и, не дожидаясь ответа, заговорил: – Я тоже оттуда, как на приписку стал после армии, а вот пришлось с Галой сюда ехать, шоферить. Ты когда назад-то?
Петрович не успел ответить. Таисия Матвеевна призвала к тишине и напомнила, что завтра, в субботу, состоится концерт.
– Акробатический этюд физрука включен в первое отделение. А канат Любани – во второе. Сюрпризом! И чтобы все участники концерта были за час до начала! После концерта состоится застолье у Лидии Кузьминишны. А сейчас все свободны!
Учителя стали одеваться и потянулись к выходу. Юрий Петрович понес баян в шкаф.
– Юра, подождите! – Любаня, уже в пальто и мохеровой шапке, вышла из-за занавеса. – Ну как вам? Понравилось?
– Очень. Всем понравилось! Завтра – под ту же музыку?
– А меня на банкет пригласят? – кокетливо провела она пальчиком по песцовому воротнику.
– Вас, как звезду концерта? – проследил Петрович за движением пальчика и заключил: – Вас – в первую очередь!
– А вы тоже будете? – поглаживая мех рукой, с Оксаниной загадочной интонацией спросила Любаня.
– Куда ж я денусь! – обреченно вздохнул Петрович, глядя на песцовый воротник.
– Ну тогда до завтра! – Любаня театрально поболтала в воздухе рукой на прощание и пошла Оксаниной походкой победительницы к выходу. После такой грамотно проведенной репризы обязательно смотрят вслед.
Петрович вслед ей не смотрел. Чему-то улыбаясь, он ставил баян в шкаф под ключ.
***
Необыкновенные репетиции обсуждала вся деревня. Концерта ждали с нетерпением. Концерты здесь были редкостью.
Наступила суббота.
В клуб, как на праздник, потянулись деревенские жители. Сидели в зале, не снимая верхней одежды, но выглядели празднично. «Наверное, из-за нарядных причесок женщин и их улыбок...» – разглядывала Тоська зал через щель в занавесе. Из-под распахнутых полушубков белели расстегнутыми воротами рубашки мужчин.
Таисия Матвеевна дала сигнал к построению хора.
Взволнованные учителя дисциплинированно построились в два ряда. Петрович с баяном замер на стуле перед ними.
И завуч, тоже волнуясь, махнула рукой: «Занавес!..»
После концерта возбужденные, радостные участники концерта собрались за столом в доме у Лидии Ильинишны. На столе стояли отварная картошка, сало, соленые огурцы, грузди, капуста, водка, большое блюдо с только что сваренными домашними пельменями... Первая рюмка под тост «За наш успех!»
Было весело и шумно. Сидели, выпивали, закусывали, вспоминали выступления, смешные накладки в концерте, смеялись, хвалили баяниста и самих себя. Отдельно – Любаню. Произносили тосты.
Поставили пластинку. Игла поскрипела по ее внешнему кругу, перешла на звуковую дорожку, и возникла знакомая Тоське с детства мелодия, а потом красивого тембра мужской голос запел:
"Ночью за окном метель, метель,
Белый беспокойный снег…"
Любаня в ярком, с оборками по низу, рюшами вокруг шеи платье, как квадратная шоколадная конфета в блестящей обертке, подошла к баянисту.
– Юра, можно вас пригласить?
Петрович, галантно оставив недоеденный груздь, промокнул губы платком, одернул свитер-самовязку и пристукнул каблуками: «К вашим услугам!»
"Ты живешь за тридевять земель,
И не вспоминаешь обо мне..." – пел певец, и Любане казалось, что это он поет о ней и что это чувствует и Юра.
Она прижалась к нему плотнее, голова немного кружилась от выпитого, и она была счастлива. Через свитер он него исходила теплота и мужская сила. Ей хотелось положить ему голову на грудь и вот так танцевать или стоять, всё равно… И никуда не уезжать, остаться дома… Пойти детей шитью учить! Или гимнастике…И забыть про этот шумный город с его красивыми хохлушками, про непрерывно строчащую швейную машину на фабрике, на этой опостылевшей Тиняковке…
«...Знала б ты, как ночи напролет, летом и зимой, без сна…» – Да-да, всё так и есть… – «…здесь тебя со мною вместе ждет…» – Да-да, ждет... – «…тишина…»
Песня закончилась.
– Ах, как быстро! – вздохнула Любаня, близко глядя на Петровича и всё еще пребывая в своих мечтах.
– Увы, всё кончается, – улыбнулся он и проводил ее до места.
Несмотря на пришедшее расслабление, Таисия Матвеевна была сосредоточена и собрана.
– Следующий танец в честь хозяйки дома! Юрий Петрович, вы, как гость, приглашайте! – скорее приказала, чем предложила завуч и поставила новую пластинку.
Зазвучало танго Строка «Скажите почему?», тоже знакомое с детства.
Юрий Петрович гусаром подошел к химичке и боднул головой, приглашая ее.
Раскрасневшаяся Лидия Кузьминична встала, положила руку ему на плечо, и Петрович умело повел ее в танго.
«Зачем я встретил вас случайно? – спрашивал бархатным тембром певец. – Об этом знали вы едва…»
Химичка старательно следовала за партнером.
Как давно она не танцевала! Как давно ее вот так сильной рукой не держали за талию и не вели в танце! Всё сама да одна… Спасибо Катеньке, что предложила у меня собраться.
«...И пламя прежнего желанья опять зажглось в груди моей…» – она была счастлива и повторяла про себя эти слова.
Таись Матвевна не танцевала, а, сидя за столом, одобрительно качала головой и, как сваха, громко повторяла, чтобы услышал баянист: «Какая красивая пара! Как же они подходят друг другу!» Сидящая рядом Любаня повела плечами Оксаниным жестом, оценивающе посмотрев на танцующих: «Химичка какая-то невзрачная! Не соперница!» И громко хмыкнула: «Ничего особенного! Они – не два берега у одной реки! Нет!»
Вокруг танцевали и подпевали певцу хором: «...Но вы ушли, скажите почему?..»
Знойно вступил саксофон, под него Петрович артистично прошел с химичкой бок о бок, повернул ее за талию и, сплетя руки, эффектно раскрутил на последних тактах. Красивое танго закончилось. Все захлопали.
Юрий Петрович довел партнершу до места: «Спасибо за танец!» Лидия Кузьминична трогательно пыталась скрыть радостную улыбку.
– Все за стол, за стол… – приглашала Таись Матвевна и выразительно поглядывала на учителей: «Не забыли, о чем договаривались?»
«Помним-помним…» Выпили еще по одной.
– За первое место в смотре художественной самодеятельности школ! – произнесла тост завуч.
– Без Петровича нам не справиться! Никак! – выпив, сокрушенно покачал головой уже вовсю захмелевший Пал Максимыч. – Петрович! Как? Приедешь весной? Девчат, попросим!
– Петрович, дорогой! Приезжай! – весело закричали все.
– Так, может, мне и не уезжать вовсе? – засмеялся Петрович.
– А вот это – очень хорошая мысль! – значительно сказала Таись Матвевна и выразительно посмотрела сначала на химичку, а потом обежала глазами учителей. Химичка смущенно улыбалась.
Физрук Сашка поставил новую пластинку и, подхватив за талию Любаню, тяжело закружил ее в вальсе.
Тоська, уже немного уставшая от своего и общего возбуждения, встала и потихоньку вышла. В сенцах стала искать свои валенки и шубу. И тут неожиданно вышел баянист и стал собираться вместе с ней
– Я провожу.
– Не-не-не, – испуганно запротестовала она. – Не надо. Останься.
Он одевался и ее не слушал. Она не знала, что делать.
Заглянула в комнату, показала знаками химичке, что, мол, баянист уходит. Держи его.
А Петрович, уже одетый, тоже заглянул, попрощаться.
Таись Матвевна осуждающе покачала головой: «А еще романтические песни поет! Ведь договаривались же!..»
Тоська прижала руки к груди: «Ну что? Может, мне остаться?»
– Иди уж, – махнула на нее рукой химичка, – давай, идите. Ну вас!
Тоська виновато попрощалась со всеми.
Любаня кружилась в вальсе с физруком, но всё видела: «И здесь своя Оксанка нашлась! Куда только от таких деться?»
– Иди, иди…– миролюбиво повторила химичка, – а мы еще посидим…
Они ушли. И пошли гулять. Низко висела огромная луна, ярко освещая снежную дорогу.
Они шли, молчали, слушали скрип снега под ногами. Тоська пыталась оценить происшедшее: предательство это с ее стороны или нет. А он, как будто чувствуя и понимая ее состояние, но не разделяя его, поглядывал на нее и улыбался.
– Понравилась тебе наша деревенская вечеринка?
– Конечно, очень вкусная и веселая!
– А наш самодеятельный концерт?
– И концерт!
– А артистка? – помня восторг вредного Вольдемарта, ревниво спросила Тоська.
– Тоже, – ответил он и, улыбаясь, сказал то, что она хотела услышать: – А ее выступление… Ну что? Обыкновенное!
– Ну знаешь, как говорят, победителей не судят, – приободрилась Тоська, – а она на фоне всей деревни – победитель! Победительница! Ну подумай –живет самостоятельно, в большом городе, у нее есть работа и шарм артистки, воздушной акробатки, пусть и самодеятельной. И о ней пишет и печатает ее фотографии фабричная многотиражка. А один раз даже областная газета. Это же успех и победа! Ведь так?
– Эх, Тоня! – он приобнял ее за плечи. – Молодая ты еще! И глупенькая! Не обижайся. Победа и успех в этой жизни определяется не этим!
– А чем же?
– Победа и успех у ее младшей сестры Галы! У нее есть муж. Пусть плохонький, хотя на это как посмотреть, зато свой! И Гала – мать. А этот шарм не сравним ни с каким шармом артистки, хоть и воздушной акробатки, который уже совсем скоро останется в прошлом, – помолчал и добавил: – Вот я. Всё лауреатствовал, ничего больше знать не хотел. А сломал руку – и всё. Только и гожусь в деревне на баяне играть.
Тоська участливо посмотрела на него.
– Только не надо меня жалеть! Ладно? Это всё в прошлом! – предупредил он и продолжил: – Как перестал целыми днями играть, оказалось, что, кроме музыки, в этой жизни есть много интересного! Хотя бы та же охота!
Помолчали. Потом он неожиданно сказал:
– Я завтра на охоту иду. Пойдем со мной?
Тоська молчала. Порядочно ли это по отношению к химичке?
Он улыбнулся, как будто прочитал ее мысли, и спросил еще раз:
– Ну так что? Пойдем? Я прошу.
– А Лидия Кузьминична тебе понравилась?
– Это какая? В белой кофточке? Полная?
– Нет, в синем платье. Худая. Ты с ней танго танцевал.
– А, хорошая женщина. Здесь все хорошие. Так как, пойдем?
– Пойдем.
– Я зайду за тобой утром.
***
Назавтра был чудесный морозный день! Они шли к лесу по накатанной санями и машинами дороге и издали любовались им. Казалось, что березки окутаны клубками белого искрящегося мохера, временами вдруг становящегося розовым. А мощные мохнатые ели под пронзительными лучами белого солнца спокойно удерживали охапки снега на своих лапах.
В лесу в тени деревьев снег казался голубым. В морозном воздухе искрились снежинки. Они бродили по глубоким сугробам, любовались красотой вокруг, тянули вниз лапы елей, и с них, как с крыши, обрушивались груды снега, а с нежных березок, если легко тронуть ветви, слетали легкие хлопья, рассыпающиеся в воздухе на искры снежинок...
Они водили хороводы вокруг деревьев, прыгали как зайцы, забыв про ружье и охоту. Окружающая красота переполняла счастьем жизни, ощущением здоровья, силы, собственной молодости и красоты. И бесконечности жизни. Казалось, это никогда не пройдет. Они целовались, смеялись, бросались друг в друга снегом, кричали глупости. Им было хорошо. Они были счастливы вдвоем!
Ничего не добыв, выбрались из леса, возвращались домой. Шли по дороге.
– Ой! Смотри! Вон там, видишь? На осинке! Дятел в красной шапочке и красном фартучке! – обрадовалась она. – Смотри, сидит и стучит носом. Аккуратненький такой, работящий! Чудо какое!
И вдруг за ее спиной хлопнул выстрел. Дятел упал в снег.
– Ну вот, хоть какой-то трофей. А то ты еще подумаешь, что я стрелять не умею.
Она повернулась к нему, в ужасе глядя на его самодовольную глупую улыбку и горделивую позу охотника, только что завалившего дикого зверя, а не маленького беззащитного дятла.
– Это ты?! Зачем?! Зачем ты это сделал?! Это же дятел! На них же не охотятся! Ты что? Какой же ты дурак! Дурак! Дурак несчастный! Убийца! И вся твоя философия, охотник хренов, про победы ничего после этого не стоит! Видеть тебя больше не хочу!
Она заплакала и побежала вперед по дороге.
А он растерянно шел сзади, и ему нечего было сказать. Все про него она уже сказала.
Было стыдно и плохо.
***
На следующий день Лидия Кузьминична зашла в магазин. Около прилавка стоял пьяненький дед и в который раз рассказывал:
– Пришел злюшший. «Есть, дед, чо выпить?» Я к Раиске, за самогоновкой. Денег-то он дал. Седа тихой. А тут выпил сразу цельный стакан и – хрясь табуретовкой по полу. Табуретовка – вдрызг! Я ему: «Ты чо делашь? Табуретовку сломал!» А он мне грит: «Дед, у меня жисть сломата, а ты – про табуретовку! Дурак, грит, я, ох и дурак! И за голову себя хвать, вот так! – показывал дед. – У его плант какой-то на жисть был. Чо-то у его не сладилось. От ведь… – он сокрушенно покачал головой. – А сёдни по утрянке и уехал.
В очереди слушали с интересом. Деревенские успели полюбить баяниста. Жалея, кивали головами: «Вот ведь как в жисти бывает!..» Таисия Матвевна понимающе усмехнулась: «Как Антонида Екимовна там пела? «Всё померкло, прошло… Голоса панихиды...»? А не надо, Юрий Петрович, с романтичками связываться! С Лидой бы ты табуретки не ломал!»
Лидия Кузьминична увидела зачарованно слушающую Любаню. Та поймала ее взгляд, подошла к ней.
– Это он из-за меня, Лида! И ушел с гулянки из-за моего танца с физруком! Я знаю, – уверенно сказала Любаня. Она уже поверила в реальность своей любовной истории с таким пронзительным концом. Как в «Девчатах»… Рыбников – хрясь часами об пол, да еще каблуком… Это любовь! Она приедет и расскажет Оксанке. Та скажет с восхищением: «Любань! Как в кино!»
– Ну что ж делать! Бывает... – улыбнулась Лидия Кузьминична, купила хлеба и пошла к выходу.
– А за сломатую табуретовку-то он денег дал. Купи, грит, дед, новую. Это – да. Брехать не буду. И на опохмелку дал. Хороший мужик.
2. Роза вуду
Тоська проснулась затемно. Захотелось пить. Она потихоньку, чтобы не разбудить девчонок, выбралась из-под теплого одеяла и на цыпочках прошла на кухню. Бр-р-р… Холодина… Печка за ночь остыла.
Она зачерпнула воды из ведра. Сделала несколько холодных глотков. Подошла к окну. Шел сильный снег. Не уютный, а нервный, с ветром, который швырял его в беспорядке. Единственный фонарь на столбе мотало из стороны в сторону, и освещенное пятно на снегу металось за ним.
От холода и нервозности ее передернуло, и она поспешила в постель. Шмыгнула под одеяло, сохранившее остатки ее тепла. Свернулась клубочком, подоткнула себя одеялом со всех сторон.
Сон прошел. От ветреной погоды на душе стало неспокойно, одиноко, грустно.
Вспомнила Юрия Петровича. Как глупо всё получилось… Шмыгнула носом. Промелькнула перед повлажневшими глазами его улыбка, лицо, смеющиеся глаза, красивые руки на баяне…
Вспомнилась их прогулка. Дятел на снегу...
Может, не надо было так? Ну поругала бы… Он же не злодей какой! И всё было бы хорошо. Нет, не было бы… Как у Булгакова? Левий Матвей отказался от службы у Понтия Пилата. Как Левий Матвей сказал? «Ты будешь меня бояться… Тебе нелегко будет смотреть мне в глаза, после того как ты его убил…»
Кажется, так.
И Петрович тоже это понял и потому уехал. Этот выстрел никуда бы от нас не ушел и стоял бы между нами всегда. И утяжелял бы любые возникающие разногласия. Даже если бы я и постаралась забыть, он бы, из-за меня не забыл…
Эту маленькую беззащитную живую игрушку на осине...
Картонного дятла на новогодней елке в детстве…
В детстве... Новый Год. Мягкий стук в окно… Она бежит мимо наряженной елки. От воздушной волны сдуваются в сторону свисающие с колких веток серебряные нити «дождика», закручивается на нитке блестящий картонный «дятел»Она забирается на широкий подоконник, открывает форточку и взвизгивает от радости и восторга. На оконной решетке между форточными рамами лежит что-то волшебное. Тоська просовывает голову между прутьями решетки, высовывается в форточку, вертит головой, но от Деда Мороза – только глубокие следы на снегу.
«Надо же, гранат!» – восхищаются домашние.
Она видела гранат впервые. Лакированная шкурка была как на маминой старой кожаной сумочке. Шкурку осторожно снимали. Под ней, спеленатые белой пленкой, тесно прижимались друг к другу прозрачные рубиновые зернышки. Из зернышек она сначала выкладывала на кухонном столе бусы. Выдавленный сок слизывала языком. На худеньких, вымазанных соком пальчиках зернышки выглядели драгоценными камушками. И только потом собирала их в ладошку и губами осторожно забирала в рот, прижимала языком к нёбу, медленно высасывала кисловато-сладкий сок и перемалывала зубами белые косточки.
– А мне Дед Мороз принес гранат на Новый год! – похвалилась она соседу Витьке.
– А-а... Это мамка на работе достала. Твоя мать попросила.
– Неправда. Все дома были. Кто ж тогда в окно постучал и гранат положил?
– Да ты не заметила! Кто-то из твоих и подложил! Или попросили кого! – небрежно разъяснил материалист Витька и по-взрослому цыкнул в сторону слюной сквозь зубы.
Витькина мать работала буфетчицей в ресторане на железнодорожном вокзале и могла достать всё или почти всё, что одно и тоже. Такое доставала, что Тоська и до сих пор так и не попробовала. Однажды на кухне у Витьки она увидела стеклянную банку необычной формы, которая была плотно набита зелеными виноградинами, и из каждой уголком торчало что-то белое.
– Это, как его… оливы, – объяснил Витька, – а в них орехи засунули.
– Вкусные?
– Не-а… Так… Кислые…
Когда начались перебои с хлебом и стояния в длинных очередях, Тоська с Витькой бегали вечером на вокзал, в ресторан. Витькина мать встречала их у служебного входа.
Вела в подсобку. Так она называла комнатку, где официантки переодевались. Тоська разглядывала белую кружевную наколку, прямо стоящую на ее желтых кудряшках, и кокетливый передничек, узорчатым углом воздушно примостившийся на высокой груди, и не могла понять, как вся эта красота держится и не падает? Витькина мать сама была теплая и пышная, как булки, которые она давала им. Витька клал батон за пазуху, мать приказывала: «А то какие-нибудь хмыри отберут, когда через пути побежите». Тоська тоже запихивала батон под кофточку. Получалась грудь, как у взрослой. Витька искоса поглядывал и хмыкал. Потом они бежали, взявшись за руки, через железнодорожные пути, в темноте опасаясь хмырей. Батон болтался уже где-то на животе, как грудь у соседской бабки Чуфистовой. Дома Тоська выкладывала добычу на стол. Батон был еще горячий, отпотевший и хранил тепло ее детского тела.
И земля была велика и обильна. И всё на ней было в порядке…
Тоська крепко спала, завернувшись в одеяло с головой. Девчонки уже встали, затопили печь. Готовили завтрак. Собирались в школу. Тоське надо было идти к третьему уроку, можно поспать подольше.
– Мы ушли! Не проспи! И дров подложи! – разбудили ее девчонки перед уходом.
– За водой сходи! – уже из дверей крикнула Валь Санна.
– Угу! Уже встаю! – она высунула голову из-под одеяла. В избе было тепло. Уютно потрескивали дрова в печке. За окном спокойно падал снег. Она потянулась, полежала с закрытыми глазами, сладко подремывая, пытаясь удержать и сложить в цельную картину ускользавшие сновидения, но не получалось: висел на елке только картонный дятел. Крутился на нитке, как и обрывки ее мыслей…
– Уж замуж невтерпеж… А роза упала на лапу Азора… На дворе трава, а на траве – дрова… Я послал тебе черную розу в бокале… черную розу в бокале... Интересно, зачем послал и почему черную? – спросила себя, и вдруг ясно, как бывает со сна, возник ответ: а затем, чтобы приворожить прекрасную Незнакомку. Черная роза – это не что иное, как приворотная Роза! Как кукла вуду! В розу даже иголки втыкать не надо – сама шипастая! А золотое Аи – для усиления любовного приворота! Символы, символы…
Тоська окончательно проснулась, вскочила с кровати, развела руки в стороны, помахала ими, накинула халат, напевая, протанцевала до умывальника, умылась остатками воды из настенного рукомойника, надела ватник, на голову – мамин пуховый платок, сунула ноги в валенки, взяла ведро и вышла на крыльцо. Глубоко вдохнула морозный воздух.
Огляделась.
Везде топились печи, шел дымок из труб и пахло хлебом. Сказка! Тоське стало радостно от окружающей ее красоты, которая сулила непременное счастье! Она засмеялась и, помахивая пустым ведром и пританцовывая, побежала по уже протоптанной в снегу дорожке к колодцу.
Вернувшись в избу, поставила ведро с водой на табуретку в углу, зачерпнула воду ковшиком и наполнила рукомойник. Подложила дрова в печку. Подождала, пока огонь, с треском запрыгав по толстой коре, обхватил поленья, и закрыла дверцу. Налила горячего чаю. Стоя попила с остатками печенья. Наскоро ополоснула чашку и принялась за работу.
Достала черную креповую бумагу, ножницы. Села за стол, отрезала полоску бумаги, свернула ее, нарезала на листочки, скрутила каждый с одного конца, надавила для выпуклости с другого и собрала листочки в бутон. Закрепила проволочкой и посадила на проволочный стебелек, который плотно обернула и оклеила черной бумагой.
Вспомнила, как давно, еще в школе, в младших классах, они делали бумажные цветы и прикрепляли их на ветки березы. Ветки срезали заранее и ставили дома в воду. Клейкие листочки появлялись не к середине мая, как положено в природе, а в апреле. Они несли на первомайской демонстрации этот цветущий сад и громко скандировали: «Мы знаем – город будет. Мы знаем – саду цвесть! Когда такие люди в стране советской есть!»
И кричали: «Ур-р-ра!»
Вырезала чашелистики. Про чашелистики она прочитала в книге «Занимательная ботаника» А.В. Цингера. Книжка домашняя и уютная, изданная в 50-х годах. Такие книжки в детстве она брала в городской библиотеке. «Непритязательные беседы любителя». Там был стишок-загадка про чашелистики у розы:
Постарайся угадать,
Кто такие братьев пять:
Двое бородаты,
Двое безбороды,
А последний, пятый,
Выглядит уродом:
Только справа борода,
Слева нету ни следа.
Природа мудро создала приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне. Пять каемок закрывали пять щелей, и бутон был защищен. «Ах, если бы так можно было спрятаться от грубой жизни!» – подумала Тоська и прикрепила чашелистики к основанию розы. Расправила.
Получилась черная роза Блока. Приворот был готов.
Любуясь, она подняла руку с розой вверх. И внезапно у нее загорелись уши, а в ее воображении тут же возникла картина… вот у кого-то они тоже загорелись, и он с непониманием потер их и посмотрел на небо. А оттуда уже тянется… тянется от нее нить космической связи... И никуда ему не деться! Прошла нить сквозь него, зацепилась внутри за сердечную мышцу, сладко заныло сердце и потянуло его к ней, к неведомой… Открывай двери, встречай! Или выходи на лунную дорогу. Вон он идет по снегу, отбрасывая длинную тень и удивленно озираясь вокруг. Неведомая сила ведет его к ней…
«По ушам моим узнает меня…» – засмеялась Тоська и поставила приворотную Розу в бокал. Еще нужно было золотое Аи – для усиления приворота! Тоська представила, как придет в сельмаг и спросит у продавщицы Пани в капроновой косынке на голове:
– Паня, тебе Аи сегодня не завозили?
– Не-е... – лениво ответит она. – Завезли шипучку Клико и Моэту. Брать будешь?
– Нет, «…изменяет пеной шумной оно желудку моему!» – поморщится Тоська.
– Так Аи – та же шипучка! – удивится Паня, поправит косынку и, подняв глаза к потолку, вспомнит: «Аи любовнице подобен / Блестящей, ветреной, живой, / И своенравной, и пустой...»
– Мне, Пань, не для питья! Мне – для усиления эффекта привораживания!
– А, так сразу бы и сказала, что для привораживания! Для энтова дела – лучше всего самогонка! К Раиске за ей ступай!
«Я послал тебе черную розу в бокале,
как слеза росы самогона от Раи!» – веселилась Тоська.
Только не будешь же постоянно с собой бутылку самогонки в сумке таскать! Нужно что-то другое. Например, красивое платье! Оно действует сильнее самогонки. Нужно будет придумать его и сшить. Швейная машинка есть у Валь Санны.
Тоська достала из тумбочки полузаграничный таллинский журнал мод «Силуэт», привезенный ею с Большой земли, улеглась на кровать, удобно подоткнув под голову подушки, свою и девчонок, и стала перелистывать страницы, разглядывая и прикидывая фасон платья, подходящий для усиления приворота. Ничего подходящего не находилось… А ведь еще нужен объект любви. Кого привораживать-то?
Она отложила журнал, встала с кровати и подошла к окну.
На улице светило солнце. Снег больше не шел. Вид был – как на картинке из детства. Правда, на картинке еще скакал на коне жизнерадостный, румяный молодец. Он олицетворял мужской идеал. Она засмеялась. Отошла от окна и стала собираться на уроки. В детстве о таких молодцах можно было только мечтать!
В младших классах школы в нее влюблялись хулиганы из шахтерского поселка. Бибиковская шпана. Тоська их боялась. Неразвитые физически, недокормленные, поодиночке они были трусливы. Но их остерегались, подчинялись им, старались не связываться. А уж оказать внимание девочке, которая кому-то из них нравится! Это было опасно! Могли сильно избить.
Были у них и лидеры. Их боялись по-настоящему.
Тоська запомнила фамилию одного. Баландин. Мелкий, худой, в дешевом, растянутом на шее свитере и вытянутых трикотажных шароварах, с обманно расслабленной мускулатурой и равнодушным взглядом. Была недетская дерзость и жестокость в его прозрачных глазах, а в расслабленном теле – сжатая пружина. Чувствовалась в нем непонятная внутренняя сила, которая вызывала не уважение, не интерес, а страх и желание подчиниться.
Для домашней, романтичной Тоськи это был другой, непонятный ей мир со своими неправильными жестокими правилами и несправедливыми порядками. Он существовал и затрагивал ее, а она не знала, как себя вести в этом мире, как отгородиться от него и как от него убежать. Что можно ему противопоставить, чтобы не покориться, не быть в его власти?
Тогда всё решилось просто. После седьмого класса бибиковские ушли в ПТУ.
В институте она, молодая красивая девушка, также не смогла сама сделать свой выбор. Просто не успевала. В нее влюблялись и начинали ухаживать раньше, чем она могла определить свои чувства. Писали стихи: «…Счастье б тебе дарить и отводить все беды… Только я для тебя никто, просто не существую…» Это трогало, волновало. Но не более того. Иногда смешило: «…не смейся, не надо, на мои откровенья души…»
Теперь она – взрослый человек. Уже работает, сама других учит и может выбирать. Кого? Объект любви она представляла себе смутно: мужественный, с приятным мужским запахом. От его взгляда, голоса и прикосновения будет кружиться и теряться голова. «Такой, как Петрович…» – грустно подумала она.
Но такие в деревне не водились.
Есть еще один человек. Он отличался от других ее ухажеров. Удивлял его безукоризненный художественный вкус. И ухаживал он за ней, не как другие: приносил ей книги, открывая для нее новых авторов, доставал билеты в филармонию на концерты известных музыкантов, водил на фильмы любимых режиссеров… С ним было интересно. Только почему она чувствовала себя с ним одинокой?
Цурэн Гениальный. Она стала называть его так после того, как он дописал сонет Стругацких «Как лист увядший падает на душу…»
Как лист увядший падает на душу,
Так милый образ твой
В тот миг, когда воспоминанья душат,
Таинственный покров приподымает свой.
Так лес осенний, золотой наряд свой сбросив,
Нам открывается и пуст, и сер, но мил,
И каждый лист, упав на землю, просит,
Чтоб ты его, как золото, хранил.
Лес отгорел, и листья все опали,
Укрылось золото в подземных кладовых,
И мертвый лист, что, падая, задел меня, едва ли
Я отыщу средь множества живых…
И пусть земля хранит свой клад бесценный,
Я сохраню в стихах твой образ драгоценный.
Б.Б.
Да, он был и остается другом. Сейчас он служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. Она его не привораживала. Он как-то приворожился сам. Он – хороший, добрый друг.
– Но не более того… – еще раз уверила она себя. Оделась, поправила перед зеркалом челку, придала лицу строгое, учительское выражение и отправилась в школу.
***
Урок еще не закончился. В коридоре было тихо.
В учительской за столом сидела, нервно перелистывая учебник, историчка Римма Яковлевна с пятнами малинового румянца на щеках. Верный признак, что что-то случилось или случится.
– Директор сегодня на урок ко мне обещал пожаловать, – пытаясь саркастически улыбнуться, сообщила она. Вместо улыбки получилась гримаса.
Римме Яковлевне не повезло с предметом.
Директор был учителем географии, но считал себя знатоком истории, особенно современной, которую он понимал как политику, в которой он в силу своей должности, безусловно, разбирался. Он требовал от Риммы высокого идейно-политического уровня изложения материала, без субъективизма! Какой субъективизм? Она и так ни на шаг от учебника не отходит! Римма не могла понять, что директор от нее хочет, отчаянно боялась его посещений и завидовала учителям, преподающим другие предметы. Владимир Трофимыч был не силен в точных науках, в языках, в литературе...
Тоська помнила, как однажды на уроке в присутствии директора, она, заговорившись, назвала Салтыкова-Щедрина крепостным писателем. Замечание по уроку было одно: «Вот хорошо вы, Антонида Екимовна про этого писателя, как его… Евграфыча… сказали, что он из бедных, из крепостных, но выбился в люди. Только надо было упор на этом сделать! Больше внимания к его бедности!»
– Римма Яковлевна, а вы рассказывайте не про современную историю, а про какой-нибудь век пятнадцатый. В средних веках никто не силен! Особенно в их идейно-политическом уровне!
– Ну как же… Ведь по программе, по программе же надо… – Римма обреченно уставилась в учебник.
Тоська жалостливо вздохнула, открыла портфель, достала тетрадь с конспектом урока. В глубине портфеля синела обложкой книга. «Анна Каренина». Как-то под настроение ей вдруг захотелось перечитать. Перечитала, а вернуть в библиотеку всё забывала.
Она полистала конспект…
Темой урока была статья В.И. Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Сложная тема. Тоська готовилась к ней по учебной методичке. Историчка с шумом перелистнула страницу. Тоська оглянулась на нее и взялась за конспект.
Тишину разорвал громкий звонок. Перемена.
Вслед за звонком – чудовищный грохот топочущих ног (куда можно так бежать?), дикие визги и вопли…
Римма Яковлевна, уткнувшись в учебник, закрыла уши обеими руками.
В учительскую потянулись усталые учителя с журналами, указками, стопками тетрадей. И каждый со своими заботами...
Прозвенел звонок с перемены. И Тоська, захватив журнал девятого класса, в котором она вела классное руководство, пошла на урок. В единственном девятом классе учились одни девочки. Мальчики, окончив восьмилетку, поехали в район учиться на трактористов.
На уроке все сидели тихо. Но слушали невнимательно. Даже про такую, казалось, близкую им «крестьянскую мечту – жить по справедливости, своим трудом», слушали без интереса. А многие и не слушали. Просто терпеливо ждали, когда Антонида Екимовна отговорит.
– Писатель Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России… – отговорила она и вдруг спросила:
– А вот скажите, кто из вас слышал, как в лесу весной растет трава?
– А разве это можно услышать?
– Толстой услышал и описал это.
Тоська открыла «Анну Каренину», нашла нужный текст и стала читать вслух.
«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав. «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы…»
Потом она прочитала дальше описание охоты. Все сидели так же тихо, но слушали уже с интересом. Лица оживились. Весенний лес, охота – всё это было близко и понятно им.
– А где это он так всё про охоту написал?
– Это в романе «Анна Каренина». Но роман – не про охоту.
– Антонида Екимовна, а вы кого боле жалеете: Анну или ее мужа? – вдруг спросила рыжая Маня.
Все удивленно уставились на нее.
– Маня, а ты что, читала «Анну Каренину»? – справляясь с удивлением, спросила учительница.
– Читала, – смутилась Маня. – Еще в прошлом годе. Мамка в клубе, в библиотеке брала. В ней – про любовь!
– Не только, в ней и про общественную жизнь… – даже растерялась Антонида Акимовна и от растерянности задала глупый вопрос:
– Ну и как тебе? Поняла что-нибудь?
– Всё поняла. Так кого вам жальче?
– Ну Анну жалко. И мужа тоже. И сына. Всех жалко.
– А Вронского?
– А чего его жалеть?
– А мамка сказала, что его пожалеть тоже надо! И еще сказала, что всё это несчастье из-за того получилось, что Анна не по любви замуж за Каренина вышла. Без любви замуж никак нельзя!
– Да? – глупо переспросила учительница.
– Да, – по-взрослому кивнула Маня. – Я тоже так думаю.
Класс с интересом слушал. Потом все разом заговорили.
– А Татьяна Ларина? За старого пошла!
– Она его уважала! Он – генерал. Он сражался и был изувечен! И он ее любил!
– Это раньше: богатый – на богатой, бедный – на бедной!
– За богатством шли. Теперь не так… – продолжали делиться ученицы житейской мудростью.
– А как?
– Теперь по любви. Все равны. Вот как!
– Чо тогда разводятся?
– Значит, ошиблись: не любовь была…
– А какая она любовь? Как понять, чтобы не ошибиться? А? Антонид Екимовна? – наконец класс обратил внимание на учительницу.
«Я не знаю!» – хотела честно сказать растерявшаяся Тоська, но глаза учениц ждали другого ответа, а ей, как назло, на ум приходили лишь поэтические строки. Красивые, образные, возвышенные – они не давали ответа на конкретный вопрос о любви. Опять выручил Лев Николаевич.
– Знаете, если обратиться к роману, то Анна Каренина говорит так:
«…если сколько голов – столько умов, то и сколько сердец – столько родов любви…» – процитировала она и продолжила: – Я думаю, надо воспитывать в себе любовь. Любовь, а не злость… Вы согласны?
Девочки неуверенно закивали. Маня не кивала, думала.
– А Кити тебе понравилась?
– Да.
– Чем?
– Как она на балу танцевала. Ее все приглашали танцевать. У нее было красивое платье. И бархатка… Это вот здесь, – Маня показала на шею. – Я бы тоже так хотела: в красивом платье, на балу! Ее веснушки запылали, потому что по классу пробежали легкие смешки.
– Да, платье у нее было красивое, – согласилась Антонида Екимовна и задумчиво продолжила, – тюлевое на розовом чехле…
– Из тюля, что на окнах? – живо поинтересовался кто-то.
– На окнах – не для платьев! – поторопилась она сказать, увидев в глазах учениц уже практический интерес и, чтобы отвести их мысли от платья из тюля на окнах, обратилась к Мане: – А платье у Анны на балу тебе понравилось? Оно, ведь, тоже очень красивое!
Маня неопределенно пожала плечами, упрямо пробормотав:
– Мне у Кити, розовое…
«Как на Маню подействовала толстовская бело-розовая гамма платья! У Наташи Ростовой, ведь, тоже было белое дымковое платье на розовом чехле! И Варенька – в белом платье с розовым поясом…» – вспомнила Тоська, Прозвенел звонок. Урок закончился. Закрывая журнал и собирая свои вещи со стола, она украдкой оглядела учениц: оставили ли они мысли о тюле на окнах? А то ведь поснимают, соорудят себе из них платья! Но девчонки говорили уже о другом – только у Мани всё еще пылали веснушки. «Прощай, тюлевая занавеска!»
«Мне образ юных дебютанток уже не подойдет! Мне, скорее, как у Анны!» – думала Тоська, идя из класса в учительскую.
Там директор разбирал урок исторички: «…и без субъективизма… Без субъективизма, Римма Яковлевна…»
Тоська подсела за стол к Василисе.
– Мне черный бархат нужен. Не знаешь, где можно достать? – тихо спросила у нее.
– Так в сельпо! Посылка из Посылторга пришла. Паня заказывала клеенку, а вместо нее прислали штуку бархата.
У Василисы мать работала в Посылторге. По части товаров Васька, как называли ее подруги, знала всё и в разговоре деловито сыпала торговыми терминами: «ящик бутылочного пива», «штука ткани», «горшечные растения», «бочковые огурцы»… «Затоваренной бочкотары» – не было.
– А тебе зачем? – с интересом прищурилась она.
– Платье хочу себе сшить.
– Пошить платье? – удивленно, как ученицы на Маню, посмотрела на нее.
– Да.
– Ну как сошьешь, зови смотреть! И поспеши, а то Паня собирается бархат назад отправлять! Здесь он никому не нужен!
Уроки закончились, и Тоська по пути домой зашла в сельмаг: «Аи не завозили?..»
***
Вечером она уже сидела за шитьем романтического платья из черного бархата, как у Анны Карениной на балу. Вместо венецианского гипюра обшила платье кружевами, которые спорола со своей импортной кофточки. Вместо нитки жемчуга (откуда?) сшила аккуратную бархатку. На третий вечер платье было готово! Тоська надела его, пробежала пальцами по кружевам. Вытянулась, подобралась в гордой позе. Бархатка красиво обхватила стройную шею.
– У Кити только бархатка прелесть? А у меня и всё остальное – прелесть! И сама я – прелесть!
Довольная, она закружилась перед девчонками: «Что за прелесть эта Тоня! Хороша, голосиста, молода!..»
И процитировала по памяти: «Она возвратилась к своему любимому состоянию любви к себе и восхищению собой!»
– Как ты про себя!
– Это не я! Это Толстой! И не про меня! А вообще про женщин!
– Интересно, откуда он только про эти женские чудачества знал? Это же не про войну или охоту писать!
– Да и про платья тоже!
– А он описание нарядов жене поручал. Писал на полях рукописи «Соня, одень их!» Давал жене установку: цвета бело-розовые и черные с лиловым! И – вперед! Она переписывала рукопись и одевала.
На следующий день посмотреть на платье пришли Полина с Василисой. Тоська снова с удовольствием надела новое платье, туфли и продефилировала по комнате походкой манекенщицы. Повернулась и замерла в позе из журнала мод: рука – на бедре, нога – в сторону, голова вполоборота, загадочная улыбка…
Непосредственная Полина аж взвизгнула: «Ой, Тонечка! Как здорово!»
Василиса деловито пощупала бархат:
– Хлопковый, смесовый…
В сенцах застучали ногами, обтряхивая валенки от снега. Пришли Таня с Валь Санной.
– Ставьте чайник, мы пирожки принесли! – закричали с порога.
– Где взяли?
– Угостили! Чаю с ними попьем.
– Какой у вас чай? Черный байховый? – уточнила Васька.
– Он, родимый. Третий сорт.
– Рассыпной неликвид! – определила она.
– Чай – неликвид! Зато пирожки – ликвид в один момент!
Девчонки засуетились, поставили чайник, достали чашки. Румяные пирожки из газетного кулька прошуршали в плетеную хлебницу. Заварили чай и уселись за стол, впятером, по – домашнему. Под уютным кремовым абажуром Петровича.
– Ой, девчонки, сегодня смешно было! – жуя пирожок и прихлебывая чай, начала рассказывать Васька. – На уроке развивала воображение у своих оболтусов. Всё делала, как написано в методичке для начальных классов. «Дети, – говорю я, – послушаем тишину. Все сидим тихо и слушаем звуки тишины!»
Все сидят, головой вертят, сопят, прислушиваются, сопли подтягивают…
– Ну, кто что услышал? – спрашиваю. Сама жду от них ответов про шорох падающего снега, звонкую тишину там… Сама не знаю чего… Ну как в методичке написано.
Молчат. Потом сплетница Симка, вся в мать, руку тянет. Радостно так.
– Я услышала!
– Молодец, Сима! Рассказывай! Какие звуки тишины ты услышала?
– Услышала, как директор с уборщицей из-за халата ругается.
Тут все наперебой:
– Ага. Мы тоже услышали. Уборщица дома его одиёт. И снашивает.
– А директор не напасется на нее!
Симка громче всех орет: «А вот моя мамка чо рассказала…» У меня аж голова кругом пошла.
– А в методичке что в таких случаях рекомендуют делать?
– В методичке уборщица с халатом не предусмотрена!
– А интересно, что Симкина мать рассказала? Она всегда всё знает. Ты хоть послушала?
– А как же! – Васька сама любила посплетничать. – Она про баяниста рассказала. Оказывается, у него любовь с акробаткой Любаней намечалась.
– А он-то об этом знал?
– А то! Звал ее с собой в Новосибирск! Или, говорит, если хочешь, здесь с тобой останусь. Только скажи!
– А она что?
– А она ему отказала.
– Это почему же? Такому красивому мужчине?
– У нее, оказывается, жених в городе остался. И она Петровичу сказала: «Я не могу так, с двумя сразу! Я – не такая!»
– Ну надо же! А Петрович что же?
– Он сначала, чтоб она приревновала, за училками приударил! А она – нет, всё равно, говорит, к жениху поеду. Я, мол, другому отдана… Тут наш Петрович с горя и напился, всё у деда поломал, чуть самого не убил и уехал. Вот так.
– Как в кино! – засмеялась Валь Санна. – Ох, уж эта Любаня! Правильно Вольдемарт сказал – настоящая артистка!
– А мужики говорили, что охота неудачная была. Вот и уехал, потому что никого не подстрелил!
– А может, потому что подстрелил? – сказала Тоська.
Девчонки с интересом посмотрели на нее, ожидая продолжения. Но она только пожала плечами: а, может, так оно и есть, как сказала Любаня? Подружки переглянулись, а деликатная Полина тряхнула кудрями (она каждый вечер накручивала волосы на бигуди для прически в школу), огляделась, на что бы перевести разговор, и увидела черную Розу в бокале.
– Ой, какая красота! – она встала, пальцем осторожно потрогала ее лепестки и неожиданно спросила:
– Тоня, а ты где Новый год встречаешь?
– Здесь, наверное. Одна. Девчонки уезжают.
– И что делать будешь?
– Елку в лесу наряжу! Хороводы с зайцами буду водить!
– А с волками не хочешь?
– Можно и с ними! В разношерстной компании всё веселее!
– В клубе танцы будут на Новый год! Из Посылторга посылка пришла с модными пластинками! Песни в исполнении артистов социалистических стран! Югославский певец Ивица Шерфези «Лолу» поет! – сообщила всезнающая Василиса. – Потвистуешь в новом платье…
– С кем? С Пронькиным или дядь Лёней?
– С Вольдемартом!
– У него, случайно, уши недавно не горели? – изобразив серьезную раздумчивость, Тоська даже поднесла палец ко лбу.
– Какие уши? Почему? Ты про что? – удивились девчонки. А чуткая Полина спросила:
– А у кого-то должны были гореть уши?
– Если верить магии, то – обязательно!
Девчонки опять не поняли, а Полина что-то поняла и сказала:
– Поехали со мной в Новосибирск! Я на Новый год домой еду. Покажу тебе город, погуляем! Хочешь?
– Очень!
***
Конца декабря Тоська ждала как начала чего-то нового. Ждала, что вот они поедут... Сумка давно уже была собрана.
Роза лежала вместе с бархатным платьем.
По эффективности магии она была сродни пятаку, подложенному студентом под пятку на экзамене. Пятак связывался с некоей магической силой, которая должна обязательно помочь на экзамене – ну, там, чтобы билет полегче, чтобы у педагога настроение получше… А знать предмет – это уж сама! Вот и сейчас, казалось, роза уже готовит какие-то связи с незнакомыми людьми, а дальше, как и с пятаком – уже сама!
Билеты на самолет в Новосибирск и обратно были куплены заранее. Назад Тоська улетала раньше Полины: не хотелось злоупотреблять ее гостеприимством.
Ранним зимним утром деревенский шофер вез их на грузовичке в аэропорт, в Сибирское. Шофера звали Платон. Его родители были учителями истории. Философом он не стал. Уже есть один с таким именем. А вот шофера с именем Платон нет – он один такой!
Полина с Тоськой вдвоем сидели на пассажирском месте. Платон, как всегда, молчал. Молчали и училки. Каждый думал о своем.
Тоська смотрела на бежавшую под колеса зимнюю дорогу, на нескончаемый снежный лес. Белая картина снаружи и тепло кабины внутри усыпляли и погружали то ли в сон, то ли в воспоминания…
...К концу последнего курса в институте поползли слухи, что распределять их факультет будут в Армению.
– Это правда? – спросили у декана на лекции. Он подтвердил. Тоську это развеселило. Недавно она посмотрела фильм «Не горюй!». Театральная жизнь кавказских людей, которую она увидела в фильме, понравилась ей своей безыскусностью.
Она ловко начеркала на листочке армяно-грузина (в то время она не видела никакой разницы между ними) с большим носом, в кепке-аэродроме, торгующего дынями вместе с русской красавицей, и подвинула листочек соседке, старосте группы, серьезной и некрасивой девице. Та в это время отмечала в журнале присутствующих на лекции, зорко оглядывая аудиторию. Несмотря на серьезность дела, она фыркнула, и почеркушка последовала дальше, оживляя студентам нудную лекцию.
Такие почеркушки Тоське удавались лучше, чем зачеты по философии.
Но чего стоила вся эта философия по сравнению с ее молодостью и красотой? Это понимали и преподаватели-мужчины. И философски оценивали этот дар выше, чем ее знания. Экзамены, зачеты она сдавала без затруднений.
То, что красота – дар, стоящий многого, она поняла потом, но перестроиться так и не смогла. Главное – душа, внушали ей с детства. При красоте душа мешала. Ее душевную доброту люди принимали за хитрость.
И спустя много лет, посмотрев «Настю» своего любимого режиссера Данелии, она была ошеломлена его проницательностью. И благодарна ему.
Но веселая, солнечная Армения не состоялась. В строгой, холодной Сибири выпускники их факультета оказались нужнее.
Чем ближе было окончание института, тем сильнее паника среди студенток. Выгодные замужества, рождение детей, болезни родителей должны были обеспечить дальнейшее благополучие их жизни. Благополучие же сулил им только город. И уж никак не Сибирь!
Тоську распределение не волновало. Город, где прошла студенческая жизнь, был уже не интересен для новой взрослой жизни, и оставаться в нем не хотелось, да и не было того, с кем хотелось бы благополучия здесь.
И она поехала в сибирскую деревню, которую по жребию (по ее просьбе) вытянула староста группы Клава. У нее была легкая рука. Когда на первом курсе в сентябре всех традиционно посылали на помощь колхозам, и на две параллельные группы пришли разные заявки: одна – «на картошку», другая – «на яблоки», то старосты групп тянули жребий. Клава вытянула «яблоки». И их группа всё теплое бабье лето провела в яблочном раю, собирая невероятно сочные, сладкие, с чуть кислинкой коричные яблоки, вдыхая их легкий аромат.
А вокруг осенний лес, озеро… Райское место… Недаром на противоположном берегу – дача первого секретаря обкома партии, отгороженная высоким забором от людских глаз! А в летнем кинотеатре показывают «Кавказскую пленницу». И, сидя на деревянной скамейке, Тоська весело смеется над товарищем Сааховым, прохиндеем Джабраилом, смешной троицей… И главная героиня, такая же, как и она – студентка, комсомолка и, наконец, красавица поет песню про медведей. И влюбленный сокурсник говорит, что она похожа на главную героиню… Даже красивей ее! И Тоська опять смеется! Всё так радостно и беззаботно!
Легкая Клавина рука вытянула ей деревню Покровское. И она поехала.
Из Новосибирска, куда на поезде прибыли целой группой распределенные в Сибирь, Тоська уже одна добралась до райцентра. Отметилась в районо и стала ждать, когда за ней приедут из деревни, куда ее направила учительствовать Родина.
Приехавших отбывать в деревнях трудовую повинность было много. Все жили в местном клубе на раскладушках, как курортники на юге по дешевым путевкам, ели вкусные самодельные пельмени в местной столовой, торчали в книжном магазине, ходили смотреть кино в местный клуб.
Наконец из деревни приехали за Тоськой.
На стареньком грузовичке с откидными бортами.
Шофер был одет в ковбойку, старые брюки заправлены в резиновые сапоги. Возраст определить она затруднилась: тридцать, сорок? Симпатичный, большой.
«Настоящий сибиряк», – отметила она с удовольствием. Ее чемодан он закинул в кузов. Подождал, будет ли еще что-нибудь: кошелка или пакет с едой, что обычно берут с собой в дорогу. Оглядел ее худенькую фигурку в летнем платьице, сумочку в руках и понял, что ничего такого не будет.
Сибирскую породу он подтвердил своей неразговорчивостью. За время поездки на ее вопросы он отзывался междометием «Ну». Какие чувства он выражал этим «ну», она так и не разобралась.
Они ехали по узкой дороге, проложенной среди леса. Тоська смотрела на бегущий по сторонам дороги лес. В красках начинающейся осени он был прекрасен! Внезапно шофер отъехал на обочину дороги, и остановился. Она вопросительно взглянула на него, но он, поглядывая в окно (ей показалось, что поглядывает на нее!), зашарил рукой под сиденьем и вытянул... ружье! «Он не шофер!» – пронеслась в голове страшная мысль.
– Вы чего? Вы зачем? – напряглась Тоська и на всякий случай взялась за ручку дверцы – чтобы, если что, распахнуть ее, выпрыгнуть и бежать… Но дальше произошло неожиданное…
Шофер молча выбрался из кабины, хлопнул дверью, перешел дорогу и вошел в лес.
– Эй, стойте! А я? Ничего не понимаю… Эй! Вы куда? Стой! – кричала она ему вслед. – Господи, что ж делать-то? Куда это он? Дикарь сибирский…
И вдруг грохнул выстрел! Совсем близко!
Она выскочила из машины и растерялась: вокруг лес, через дорогу мшистое болотце с зеленым тростником и торчащими шоколадными палочками.
В сторону болотца шофер и ушел.
Посмотрела наверх. Ясное голубое небо. Из космоса виден пестрый океан леса, тоненькая черточка дороги и на ней – маленькая точка. Это – она. Ее большие страхи не вмещались в эту точку. Ей стало спокойно.
Кровожадные сибирские комары загнали ее назад в кабину. Она выгнала их оттуда, злых и голодных, подняла стекла. И стала ждать.
Через некоторое время шофер появился, неторопливо подошел, забросил что-то в кузов. Запрятал под сиденье ружье, завел машину. Поехали.
Когда приехали в деревню, уже начинало темнеть.
Подъехали к какой-то избе. Остановились.
– Здесь, что ли, я буду жить?
– Ну…
Принес чемодан. Потом, пошарив в кузове, бросил что-то к ее ногам.
– Чирок… Повечеряешь... Костер запалишь? – наконец услышала она его голос. – Дрова там! – махнул большим пальцем через плечо.
– Ой, спасибо! – обрадовалась она его вниманию. – Костер? Смогу! Я вот знаете в походе...
– Колодец там! – мотнул он головой в другую сторону. – А чирка ощипать?
– Что? А кто это?.. Да! Я всё могу! – Тоська уверенно махнула рукой.
Он усмехнулся, протянул ей ключ, коробку спичек и уехал.
Она подняла то, что он бросил. Это была утка.
Это ее он подстрелил. Она провела пальцами по перышкам. На них была кровь. «Зачем? Чтобы повечерять? Да я и есть-то не хочу, – сказала и тут же почувствовала, что голодна, – ну что ж, вечерять – так вечерять! Есть хочется!
Пошла к избе, открыла ключом замок, вошла, поставила чемодан, огляделась. В сумраке белела печь. Упало и зазвенело ведро, о которое споткнулась. Больше никакой посуды она не обнаружила.
«Зажарю, как шашлык», – решила она и вышла на улицу. Насобирала щепок, взяла из поленницы несколько поленьев потоньше – для костра. Выбрала чурбан побольше, чтобы сидеть. Села, взяла утку, стала разглядывать.
– Как он сказал? Чирок? Почему чирок? Утка как утка… Попробовала выдернуть перышко и поняла, что вечерять ей не удастся…
Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и искоса поглядела на Платона…
…Усмехнулся, протянул ей ключ, коробку спичек и уехал. Сегодня он вез человека с другой планеты. Дикая какая-то, тонконогая. Всего боится! Испугалась, думала грабить буду или еще чего… А чо там грабить! С одним чемоданишком! Даже чо исть с собой не взяла. Не озаботилась…
Он зашел к себе в дом, прошел на кухню, включил свет.
– Ты чего? – вышла сонная жена в ситцевой ночнушке.
– Да вот училку привез. Поисть ей…
– Сала возьми! С ледника.
– Да я чирка подстрелил. Похлебку приготовит. Юрка спит?
– Да, весь день гонял где-то... Еле домой загнала...
– Ну, иди ложись... Не жди... – он взял котелок, ложки, соль, лук, лаврушку, хлеб. Вернулся к избе, где во дворе задумчиво сидела та, с другой планеты, с чирком на коленях.
Запалил костер. И всё приготовил…
…Потом они вместе вечеряли во дворе, у костра. Был теплый августовский вечер. Дым от костра разгонял комаров. Тоська ела необыкновенно вкусное, чуть жестковатое темное мясо, пила ароматный бульон и, смеясь, рассказывала ему о своих сегодняшних страхах.
– Я же не поняла, зачем ты ружье взял, а потом в лес пошел…
– Ну…
И было всё безыскусно и театрально, чего ей так не хватало в ее прошлой жизни. И чего она так и не получит в будущей…
Подъехали к аэропорту.
– Спасибо, Платон!
– Ну… Как вернетесь, звоните в правление. Приеду.
Он уехал. Подруги вошли в здание аэропорта. Вместе с остальными пассажирами погрузились в самолет и полетели в Новосибирск.
Тоська летела навстречу своей судьбе. Она в это верила. Роза вуду лежала вместе с бархатным платьем в сумке.
***
В аэропорту Новосибирска Полину с Тоськой не встречали. Приезд Полины должен был быть сюрпризом для родителей!
Они ехали по городу в троллейбусе. Тоська разглядывала пассажиров.
Городская девушка в аккуратно сшитом по ней пальто с норковым воротником и в норковой шапочке сидела прямо перед ней. Свежее, румяное от мороза лицо ее было спокойно, как бывает у человека, уверенного в себе.
Сапожки были в тон пальто, сумочка, перчатки – тоже.
Тоська вспомнила, как на последнем курсе института поехала в Москву, отстояла очередь в ГУМе за импортными сапогами. «Выбросили» разных цветов. Но, когда подошла ее очередь, остались сапоги только рыжего цвета. Жаль было потерянного времени. И Тоська взяла. В тон к ним ничего из одежды у нее не было. Тогда она перекрасила свою любимую, вязанную розами шапочку в рыжий цвет. На улице это выглядело ансамблем. А в помещении она брала шапочку в руку и таким образом уравновешивала рыжее пятно сапог. Цветовой ансамбль она чувствовала интуитивно. Было у нее врожденное чувство композиции и стиля. Другое дело, что составлять ансамбль было не из чего. В магазинах ничего хорошего для рядовых граждан не было. А она была из семьи рядовых – в смысле материального, не духовного. С духовным было всё в порядке. Мама переживала из-за своей непрактичности, старалась соответствовать деловитости соседкам и коллегам по добыванию дефицита. У нее это не получалось: заводить нужные знакомства она не умела.
Девушка напротив была не рядовой гражданкой. Она и вышла из троллейбуса в квартале красивых, парадных домов.
В таких кварталах были свои гастрономы, в которых отоваривались ухоженные интеллигентные женщины с гладкими полными лицами в норковых шапочках и солидные мужчины в каракулевых «пирожках». Они всегда были учтиво-вежливы, но требовательны к продавщицам в накрахмаленных, как у поваров, колпаках. Как-то Тоська, еще будучи студенткой, оказалась в подобном гастрономе и услышала разговор «пирожка» с «норкой». Речь шла о шкурке дефицитного окорока, которую продавцы, оказывается, обязаны были снимать перед его реализацией. Обычные рядовые покупатели этого не знали и не привередничали, хватали окорок со шкуркой, радуясь, что «выбросили» деликатес и им повезло напасть на него.
Родители Полины жили в районе кирпичных серых пятиэтажек, без парадных лепных украшений. В один из таких домов они и направились.
За дверьми квартиры родителей стоял праздничный шум. Дверь долго не открывали: из-за шума не слышно было звонка. Наконец дверь распахнулась: «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам...»
– Спасибо. Мы только оттуда, – в никуда ответила Тоська, и под звуки песни они вошли в полутемный коридор с гирляндой тусклых разноцветных лампочек под потолком. Сюда же вывалилась толпа празднующих. Среди них были родственники и родители Полины. Казалось, что они не понимали, кого встречают.
Полина выудила из толпы своих родителей и, как тряпичных кукол, прижала к себе. Прямо перед Тоськой оказались их лица, каждое одной щекой прижатое к щекам Полины. Они были как неподвижные маски с растянутыми в улыбке ртами.
– И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у… Э-эй-йа– э-эй-й-й!!!
Родители оторвались от Полины и вместе с танцующими гостями затанцевали назад в комнату в комнату, к телевизору, к следующей «Песне года».
– Средь шумного бала, случайно… – пропела Тоська и посмотрела на растерянно улыбающуюся Полину. – Что делать-то будем?
– Надо было их предупредить, конечно. Тонь, ты извини, что так получилось. Понимаешь, они у меня непьющие, но если выпьют – всё. Ничего не соображают! Не умеют пить. Да и устают. Они на заводе в цеху работают.
– Ну что ты, не извиняйся. Переночевать-то есть где? Чтоб им не мешать.
– Есть, конечно. Пошли.
Полина прошла вперед по коридору, толкнула дверь в комнату.
Вошли. Как будто попали в аквариумный уголок в зоопарке. Вся комната была заставлена аквариумами разных размеров. Один из них, как сервант, закругленный по углам, занимал полстены. Стекло с водой увеличивало, и казалось, что среди могучих волнующихся зарослей плавают огромные, как акулы, рыбы, разевающие рот, будто что-то говорящие. В других – рыбы, как экзотические бабочки, парили в воде. Работали компрессоры, бурлила вода. Светила подсветка. Было неуютно и прохладно: поддерживалась нужная для рыб температура воздуха.
– Они сюда не придут! Когда гулянки, отец сразу предупреждает, чтоб никто сюда ни ногой! Гости говорят: «Витька, мы знаем!» Отца Виктором зовут.
– Понятно. А спать-то где?
– А вон диван. Вон там, в самом углу. Узкий, конечно. Ну, ничего. Валетом уляжемся. Чем-нибудь укроемся...
– ...белой шкурою медвежьей от Кола Бельды... – пошутила Тоська.
Потихоньку вышли в коридор. Из открытой двери неслось радостное нестройное пение:
«Мы играем на гармошке у прохожих на виду-у-у...» По стенам комнаты закрутились тени: «У-у-у-ууу...» Кто-то изображал прилетевший голубой вертолет. Веселье не утихало.
Умылись. На кухне поставили чайник на плиту. Заварили чай, сделали бутерброды. В углу на тумбочке в пятилитровой банке плавала маленькая рыбка. На толстом сером брюшке ее чернела точка.
– Она – беременная, – объяснила Полина. – Это – гуппи. Отец в форточку всегда курит, чтобы ей дым не мешал. Скоро она «затанцует», выпуская из себя мальков. И они тут же начнут самостоятельную жизнь.
– Не как у людей!
– Да. Им проще!
Захватив кружки с чаем и бутерброды, они вернулись в комнату к рыбам.
– Как в живом уголке! – жуя и оглядываясь вокруг, сказала Тоська.
– Это отец увлекается. Я привыкла. Мне даже нравится. Вот смотри сюда! Знаешь, что это за рыба?
В аквариуме плавала совершенно прозрачная рыба. Можно было увидеть ее скелет. Как на рентгене! И даже ее утробу.
– Это – стеклянный окунь. Загадка природы. Но такой он – только когда молодой. Повзрослеет и станет как все! – объяснила Полина. – Здесь много чего интересного!
И она стала показывать Тоське диковинных рыб.
– Сиамский разноцветный петушок. Правда, смешной? А вот – Лямиус Толстогубый. Губы как у нашего лаборанта Кольки. А вот смотри. Гурами Целующийся... Ути какой! Ну, давай поцелуемся, – засюсюкала Полина, прилипая к аквариуму.
– А золотая рыбка есть?
– А как же! Вон туда посмотри!
Среди густых зарослей зеленой и красной подвижной травы плавали, отсвечивая красно-оранжевыми оттенками чешуи, золотые рыбки. И вдруг из глубины аквариума таинственно появилась и тут же исчезла черная, с серебристой тусклостью рыбка в облаке дымчатой вуали, которая шлейфом тянулась за ней!
– Какая красивая! – ахнула Тоська.
– Это – вуалехвост, одна из разновидностей золотой рыбки, – пояснила Полина.
– Лучше – вуалехвостая... «И странной близостью закованный, смотрю за темную вуаль...» – протягивая звуки, продекламировала Тоська.
– Черная – самая редкая. По китайскому обычаю, в аквариуме должно быть нечетное число золотых рыбок и одна черная.
– И что тогда?
– Будет счастье, богатство и удача в семье.
– А у вас здесь нечетное число?
– Нечетное. Только не спрашивай, почему мы небогатые. Так мама всегда кричит, когда они с отцом ссорятся.
– И что отец отвечает?
– Молчит. Он всегда молчит. Что он скажет...
Тоська подошла к этажерке с книгами по аквариумистике. Их было много.
– Вот здесь – про золотых рыбок, – Полина протянула открытый журнал.
Тоська прочитала, что этих рыбок вывели в Китае. И что предками их были «серебряные караси». И еще – что только на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки. Все остальные – в аквариумах. Это – грустно.
Она открыла сумку, чтобы достать халат, и наткнулась на платок с черной Розой. Развернула, и бумажные шуршащие звуки сложились в забытую Тоськой фамилию – «Шершнева».
– Шершнева! – обрадовалась она. – Как я про нее забыла? Поля, у вас телефон есть?
– Откуда? На улице есть телефон-автомат. А зачем тебе?
– У меня здесь подруга живет. Марина Шершнева. Я про нее и забыла совсем. Мы с ней вместе раcпределялись в Сибирь. Она сразу замуж вышла за какого-то начальника. Теперь здесь живет.
– Ты что, хочешь к ней поехать?
– Позвоню сначала. Мы же на этом диване вдвоем не уместимся! Ты хоть одна выспишься. А?
– Конечно, Тонь. Ты извини меня.
– Ну что ты! Всё хорошо!
Тоська накинула шубу и побежала звонить.
«...Касил Ясь канюшину, пагляда-ал на дзявчыну...» – звонкоголосо заводили «Песняры» из комнаты с гостями.
Дозвонилась. Марина обрадовалась: «Давай приезжай, познакомлю с нужными людьми. Жду!» Продиктовала адрес, объяснила как доехать.
Тоська прибежала назад, взяла сумку, чмокнула Полину, по коридору провальсировала под Магомаева до входной двери и, уже закрывая ее за собой, увидела в щель вышедшего в коридор мужчину. Это был отец Полины. Виктор. Он обернулся на закрывающуюся дверь. Тоська быстро захлопнула ее во избежании вопросов и сбежала по ступенькам к выходу.
Пробегая по дорожке рядом с домом, над ее головой распахнулась широкая форточка, за стеклом блеснул огонь от спички, и в морозном воздухе запахло папиросным дымом…
«Это Виктор закурил, – остановилась она. – Да, вот его лицо… Курит в форточку… Бережет беременную гуппи…»
Потом высунулась мужская рука, сбрасывая пепел, и блестящие искорки разлетелись в вечернем морозном воздухе.
Тоська проследила за их полетом и побежала по скрипучему снегу к автобусной остановке.
Виктор глубоко вдохнул морозный воздух. Выдохнул, выгоняя хмель. Хмель не уходил. Промелькнуло то ли видение, то ли воспоминание о дочери… Вот, кажется, увидел ее… Вот совсем недавно… А где, когда? Не вспомнил… – мысли тяжело зашевелились в голове и пришли в привычное русло. Виктор стал думать о своих рыбках. О них он мог думать в любом состоянии. Аквариум был его страстью, любовью на всю жизнь!
Больше всего он любил гуппи. Виктор любил этих дружелюбных, разноцветных рыбок за их игривый, легкий характер. И еще за то, что своими узкими тельцами с роскошными хвостами и плавничками они напоминали ему подружек его молодости в летящих широких юбках плиссе из шелка модной расцветки. И в легких шифоновых косынках того же тона и рисунка. И характер у них был тогда такой же – легкий и игривый.
Виктор мечтательно вздохнул и выпустил дым.
А одна – удивительная! Виктор улыбнулся в форточку и, сдерживая излишнюю нежность, глубоко затянулся. Она стала его тайной любовью, потому что напоминала наряд его жены, когда он в первый раз увидел ее и пригласил на танец. Легкая, в мелкие складочки, широкая книзу белая юбка. По полю – черные пятнышки разной величины. Край – с черным ободком. И такая же косынка на плечах. Он до сих пор помнил ощущения шершавости шелка под пальцами. Они кружились в вальсе, юбка взлетала на поворотах... Она смеялась и придерживала ее рукой.
Давно это было.
Так давно, что он забыл, как жена смеется и радуется .
Виктор опять вытянул руку в форточку и стряхнул пепел. Завтра он собирался сходить к Сергею Леонидычу. Посмотреть на его хваленые фантастические экземпляры! Сергей Леонидыч жил в этом же доме над ними, на втором этаже. Он преподавал в институте сопромат, как он говорил, «сопромуть», и больше всего на свете любил разводить рыб. Его жена каждое воскресенье уходила к своей матери. Тогда Виктор поднимался к ним. В эти дни квартира превращалась в мужской клуб по страстям. Если визит Виктора начинался с приготовленного хозяином сюрприза – фантастического зкземпляра, который вызывал восторг и дальнейшее бурное обсуждение, то про приготовленную в холодильнике бутылку «Московской» вспоминали только к концу визита. Сергей Леонидыч обсуждал сюрпризы темпераментно, с ярким вдохновением, не растраченным на лекциях по «сопромути». Виктор выплескивал свои эмоции, скопившиеся от домашнего молчания, коротко и скупо и не так ярко и образно. Разница между ними только в том, что один привык работать языком, а другой – руками. Но здесь был их общий праздник. И стайки блестящих молодых гуппи, чувствуя настроение, носились по аквариуму разноцветным фейерверком!
Виктор последний раз затянулся, щелчком отправил окурок в окно, закрыл форточку и пошел к гостям. Приоткрыл дверь к своим любимицам.
Рыбы спокойно плавали в аквариуме.
– Ну, плавайте, плавайте… – Виктор закрыл дверь.
«…Благодарю тебя... за смех и за печаль… за всё тебя благодарю-у…» – задушевно вместе с Магомаевым пели гости. Жена медленно кружилась под музыку, закрыв глаза, то прижимая руки к груди, то плавно взмахивая ими, как балерина. Мерцала огоньками новогодняя елка. Огоньки отражались в больших стеклянных шарах.
Виктор подошел к елке, приблизил свое лицо к одному из них и засмеялся своему смешному верблюжьему отражению.
***
Подруга жила в большом хорошем доме в центре Новосибирска. Открыв дверь и увидев Тоську, она тут же представила себя на ее месте. В искусственной шубе, в валенках, с большой сумкой – в просторной прихожей удачливой подружки.
Только не это!
Она жалостливо обняла подругу, поцеловала, раздела и потащила в спальню.
– Переодевайся!
Стала в дверях, скрестив руки на груди, и участливо спросила:
– Ну и как ты там, в деревне?
– Нормально, – только и ответила Тоська, стягивая через голову вязаное платье.
– А ты как?
– Меня мой Генрих в таку-ую школу устроил! – взмахнула руками Марина и уселась на пуфик перед трюмо. – Ты себе и представить не можешь! Школа престижная. Для детей больших людей! Элита! Все туда рвутся пристроить своих чад. Но у нас только строго по знакомству! Тонь, а какие подарки родители делают! О-о-о... – закатила глаза Марина. – Тонь, ко всем праздникам! Ко дню рождения! А что делается первого сентября!
Марина взяла себя руками за голову, изящно растопырив пальчики.
– У них, у родителей каждого класса, даже соревнование по подаркам учителям! И между родителями – тоже! Вон посмотри, в углу свалены... У меня и так всё есть… И есть кто может достать...
Тоська оглянулась на лежащие на полу разноцветные коробки с яркими блестящими бантами.
– И ты что? Даже не посмотрела, что за подарки?
– Не-а... Потом. Вот лучше глянь, что мне Генрих подарил.
Она выдвинула ящичек трюмо, бережно взяла какую-то вещицу и протянула Тоське:
– Смотри!
На ладони Марины лежала изящная старинная шкатулочка.
– Что это?
– Красиво? Это – антиквариат! Фамильный. Генриха.
И, подумав, как будто вспоминая, сказала:
– По периметру крышки – драгоценные камни! По бокам – эмаль... и кан-фарение…
Запнулась и гордо добавила:
– Камни настоящие! Очень дорогая!
– Похожа на пудреницу. Или это — табакерка?
– Не знаю. Еще не придумала, как ее использовать. Пусть пока так лежит.
Марина забрала коробочку у Тоськи, положила в ящичек и задвинула его.
– А что такое канфарение?
– А черт его знает! Так Генрих сказал, а я запомнила! Мы теперь антиквариат собираем! Только настоящий. Старинный! Кое-что Лавский подкидывает. Он директор комиссионки. Я тебя с ним сейчас познакомлю. Но и Генрих сам может. У него, знаешь, какие связи! – болтала, не останавливаясь, Марина. – Представляешь, оказывается, в Сибирь многих ссылали...
– Ты про декабристов? Только узнала? – улыбнулась Тоська и натянула на себя бархатное платье. Подошла к Марине:
– Застегни молнию!
– Нет. Про них я знаю, – Марина с вжиком потянула молнию вверх. – Готово!
Опять уселась на пуфик и продолжила: – Я про тех, кого при советской власти... Врагов-буржуев...
– И что? – Тоська всунула ноги в туфли на каблуках, подошла к трюмо, согнала с пуфика Марину, оглядела себя в зеркало.
– А то, что у них, как раз, и есть этот самый антиквариат. Смогли, вывезли! Надеялись на что-то... А в деревнях зачем эти безделушки нужны? Кто там в этом понимает? Вот Генрих мой...
– Повезло тебе с мужем! – прервала надоевшую болтовню Тоська, приводя лицо в порядок.
– Еще как! – не поняла ее иронии Марина. – А ты после деревни куда собираешься? Снова в школу?
– Не знаю пока, – Тоська стала начесывать волосы в прическу.
– Понимаешь, Тонь, в такие школы, как у меня, – только по большому блату. У тебя блат-то есть? Ну понятно. Вот то-то и оно! Хотя знаешь, Тонь, сейчас, говорят, в любой школе родители стараются учителей подмазать, чтоб с их оболтусами поаккуратней. Так что не пропадешь! Ладно, я – к гостям, а ты давай, заканчивай и приходи.
Марина, оттеснив Тоську от зеркала, поправила пышный парик, стремительно обгладила пальцами в перстнях свое длинное модное платье из пестрого ацетатного шелка. Тоська поморщилась от свистящего звука. Наэлектризованная ткань тут же облепила ее ноги. Марина завертелась, тряся подолом юбки.
– Электричество стряхиваю… – пояснила она. Довертелась и уже в дверях поторопила: – Давай скорее! Я тебя с такими людьми познакомлю!
Тоська достала шуршащую розу и приколола ее на платье английской булавкой. Оглядела себя в зеркало, дала толстовский настрой: «Что за прелесть эта Тоня!» И пошла к гостям.
В просторной гостиной переливалась под огнями цветной гирлянды серебряная мишура на елке. Работал телевизор.
– Разбрэли-ись возлэ ти-ихой рэки-и
Васыльки-и, васыльки-и, васыльки-и-и... – звучало грузинское многоголосие ансамбля «Орэра».
Шла всё та же «Песня года».
Марина стала представлять Тоське гостей. Делала она это очень странно. Проговаривая скороговоркой имена-отчества, она обстоятельно рассказывала, что гость может.
Женщина в седом парике, корпусная в талии, работала в книжном магазине и могла доставать любые модные книги, вплоть до собраний сочинений. Она была похожа на беременную гуппи, которая плавала в пятилитровой банке из-под огурцов на кухне родителей Полины.
Рыжая тощая девица с толстыми полуоткрытыми губами, как будто ждущими поцелуя, работала в обувном, но могла, кроме импортной обуви, достать хрусталь и сервиз «Мадонна». Тоська окрестила ее Гурами Целующаяся.
Молодой человек с комком волос, в который упирался лоб, в ядовито-пятнистой сине-красно-розовой рубахе был ответственен за билеты в цирк, кино и филармонию. «Сиамский разноцветный петушок...» – мысленно назвала его Тоська.
Лямиус толстогубый с надменным взглядом водянистых глаз мог достать любой продуктовый дефицит. И не только. Он мог достать абсолютно всё. Даже югославскую «стенку». Юная, очень подвижная подруга его в блестящем облегающем платье была вылитым мальком гуппи.
Мужчина с лукавыми блестящими глазами под круглыми очками с сильными линзами, чем-то похожий на детского врача («пучеглазый телескоп» – тут же определила его Тоська), сидел на стуле, смешно скрестив короткие ноги, и что-то оживленно говорил полулежавшему в кресле директору центральной комиссионки – сому с нависшей верхней губой, шевеливший ею так, будто собирал со дна корм. Продолжая говорить, «телескоп» с интересом остановил свой взгляд на Тоське. И вдруг встал и наклонил в приветствии голову.
Тоська кивнула и протянула ему руку. А он (о боже!) поцеловал ее и сказал: «Рад знакомству!» «Надо же, какой воспитанный!» – улыбнулась ему она, убирая руку, потому что его подруга («актриса театра», – шепнула Марина) тут же оказалась рядом. С фужером шампанского золотой вуалехвостой рыбкой проплыла она мимо, равнодушно-внимательно скользнув по Тоське отработанным сценическим взглядом.
И уплыла в сторону, вильнув вуалью воздушного розового пояса.
Марина взяла Тоську под руку и быстро утянула в сторону. «А он что может достать?» – автоматически спросила Тоська. Марина в ответ быстро прошептала: «Ничего! Спецраспределитель!» Тоська с уважением оглянулась на очкарика: «Значит, врач. Хоть один приличный человек в этой компании!»
Последним был толстолобик с такими полированными залысинами, что в них отражался свет хрустальной люстры. Что мог он, Марина объяснила как-то неразборчиво.
Потом Марина представила Тоську, как сельскую учительницу. И все сразу потеряли к ней интерес. Кроме «пучеглазого телескопа», который продолжал с интересом наблюдать за ней. Но «вуалехвостая» подруга его не теряла бдительности, держа его в поле зрения. Из чего Тоська заключила, что врач, хоть и приличный человек, но «ходок»!
– ...Улыба-аются лю-удям они-и-и... – закончил песню «Орэра».
Тоська вышла, зашла в спальню, сняла черную розу, убрала в сумку. И пошла по огромной, ярко освещенной квартире…
Заглянула на кухню.
Спортивного вида девушка с короткой стрижкой сидела за столом и лепила пельмени.
«Наверное, домработница», – подумала Тоська.
– Любите пельмени? Присоединяйтесь! – и, оглядев Тоськино бархатное платье, показала на кухонный шкафчик: – Там фартук. Возьмите.
Тоська послушно завязала фартук и села лепить пельмени. Возвращаться в комнату-аквариум к гостям-рыбам не хотелось. Приготовилась отвечать на дежурные вопросы: откуда она, почему в деревне… ох да ах… Врать не хотелось, правду говорить... Она вспомнила реакцию гостей.
Но «домработница» ни о чем Тоську не расспрашивала. Не потому, что неинтересно, а из такта. Это Тоська почувствовала. Был в ней какой-то стержень. Было воспитание. Была порода.
Они лепили пельмени и говорили о литературе. Она оказалась начитанной девушкой.
Из гостиной доносился шум гостей, потом – звуки рояля. Кто-то по-ученически плохо вспомнил сонатину Клементи. Потом прозвучал «Собачий вальс» в четыре руки. И, наконец, фальшиво был исполнен «Полонез» Огинского. Гости захлопали и опять зашумели.
Тоська с иронией прокомментировала репертуар. Девушка сдержанно улыбнулась: «Да, не Рихтер. Но здесь ведь и не филармония...»
– Вы правы, – признала Тоська, – дурацкая привычка всё ядовито комментировать.
– А, вот ты где! – на кухню вышла покурить Марина. – Уже успели познакомиться?
– Познакомились. Только не представились. Я – Нина.
– А я – Тоня.
– Ма-аленькая справочка о Тоне, – начала Марина, намереваясь повторить то, что сказала гостям про Тоську.
– Нет, как говорил Райкин, давай большу-ую справищу! – засмеялась Нина. – Мне Тоня уже все о себе рассказала. Я сейчас вернусь. Мне позвонить нужно.
Она вышла.
– А про Нину ты тоже всё знаешь?
– Нет. Она что? Твоя домработница?
– Да ты что! – Марина от возмущения не заметила, что сунула сигарету фильтром наружу и, чиркнув зажигалкой, подавилась дымом. Чертыхнулась, выбросила сигарету в открытую форточку.
– Ты что, правда не знаешь? Это же наша знаменитость. Капитан женской команды! Хоккей на траве! В федерации состоит!
Взяла новую сигарету, проверила фильтр, закурила.
– Слышала? У нее мама – ведущая актриса нашего театра.
Марина назвала фамилию.
– Знаешь такую? Нет? Ну и ладно. Я с ней через Гундяеву Лильку знакома. Лилька – тоже актриса. Да я тебя с ней сегодня знакомила. Красивая такая. Помнишь?
– Красивых не помню. Все страшные были, – отомстила вредная Тоська гостям. – На рыб похожие.
– На рыб? Да, если приглядеться, есть что-то... Особенно Дрисина. Она на сушеную стерлядь толстогубую похожа. Ой, не могу, – смеялась Марина. – А Лавский – на сома... Ой, Тонька, ядовитая ты, но глаз-алмаз... Молодец!
– А твой Генрих Осипович на какую рыбу похож? И где он? – вспомнила Тоська о муже Марины.
– Кстати, о Генрихе, – посерьезнела Марина. Затянулась последний раз и выбросила непогашенную сигарету в форточку. – Ты где ночуешь?
– Я думала у тебя. Что? Места-то вон сколько!
– Место-то есть, только мы завтра на дачу собираемся всей компанией. Ну ты понимаешь. У нас еще Гундяевы ночевать остаются. Они далеко живут.
– Господи, да ты постели мне где-нибудь. У вас столько комнат! Как в гостинице...
– Тонь, ну представь, завтра нам собираться, ехать на дачу, Гундяевы, опять же... А тут ты под ногами… Не обижайся. Но ведь так?
– Ну почему под ногами? Я утром встану и уеду. Куда я сейчас, ночью-то?
– Кто и куда ночью собирается ехать? – вошла на кухню Нина.
– Да вот Тоньке ночевать негде. Мы завтра рано утром на дачу едем.
– Тоня, а поедем к нам. У нас большая квартира. Места хватит. Мама будет рада.
– Спасибо. Если это удобно.
– Удобно, удобно…
– Нина, только ты не подумай, что я Тоню прогоняю. Нет, пожалуйста, пусть остается. Просто ей самой будет неудобно: завтра рано вставать, мы будем спешить...
– Да ничего я такого не думаю. Сейчас Саша заедет на машине. И мы поедем к нам. Пойдемте одеваться? – обратилась она к Тоне.
– А пельмени? – вспомнила Марина.
– Мне нельзя. У меня спортивный режим. А Тоню я дома покормлю. Угощай своих гостей!
Марина задержала Тоську за руку: «Ты точно не обиделась?»
– Точно. Ну не обиделась! Не обиделась! – она освободила свою руку от Марины и вполголоса спросила: – А кто он, этот Саша? Муж?
– Не-ет... – с любопытством глядя на Тоську, протянула Марина. – Брат. Интересный... Неженатый... Стихи пишет! – голосом свахи проговорила она и, не удержавшись, насплетничала вполголоса: – У него с Лилькой, которая актриса... Ну я знакомила тебя с ней… У них роман был! Но сейчас уже всё! Она теперь с Антоном Львовичем...
– Это который в очках, врач?
– Ты что! Какой врач! Он больше, чем врач! Он может помочь в исключительных случаях, если... что такое случится. У него, знаешь, какие связи! Марина уважительно подняла указательный палец.
– А что такое может случиться?
– С тобой в этом смысле ничего не случится! – засмеялась Марина и подтолкнула Тоську. – Ну, иди, переодевайся. Удачи!
***
Переодеваться Тоська не стала. Достала черную розу и снова приколола на платье. Игра началась, и роза откликнулась на нее, прошуршав «Са-ш-ш-а». Прошуршала такое знакомое имя! Так звали мальчика в школе, который был влюблен в нее. Они дружили. Давно это было...
Распрощавшись с Мариной, которую Тоська в очередной раз поклялась больше не знать, вышли на улицу.
Мороз тут же приморозил туфли к ее ногам. Ноги одеревенели. Начесанные волосы от теплого дыхания схватились морозом и стали похожи на вязаную шапочку из серебристого мохера. Такой мохер завезли осенью в сельпо. И она купила себе два мотка, чтобы связать крючком легкой ажурной вязкой берет и шарфик, как в журнале «Силуэт». Вязать крючком ее научила старушка-соседка в детстве.
Тоська стояла на одеревеневших ногах в примерзших к ним туфлях, в мохеровой шапке волос, в шубе из искусственного меха, которая продолжалась вниз черным бархатным платьем. Роза, привораживая, призывно выглядывала из полураспахнутой шубы… Представила себя со стороны:
«Анна Каренина отдыхает... – спрятала за спину сумку с валенками и одеждой, – ...в Ницце!» И улыбнулась.
Нина деликатно не замечала ее странностей.
Во дворе уже стояла машина «Победа». Из нее вышел высокий парень в дубленке. Нина помахала ему рукой, подхватила Тоську под руку, чтобы та не сковырнулась с каблуков, и они заковыляли к машине.
– Саша, познакомься!
– Я – Тоня.
– Александр.
– Очень приятно.
– И мне тоже.
– Саша, я Тоню пригласила к нам в гости.
– Отлично! Давайте садитесь в машину, а то замерзнете! Вам помочь? – протянул он руку к Тоськиной сумке.
– Нет. Спасибо, – отказалась Тоська: из-за валенок сумка не закрывалась.
Они сели в машину.
– Слушайте, а ведь в начале декабря открылась выставка ледяной скульптуры, – вспомнила Нина. – Здесь рядом. В сквере. Давайте сходим. Когда еще сюда выберемся? А?
– Я – за! А Тоня? Как она на каблуках по снегу? Сможет?
– А у меня валенки с собой. Пимы, как у нас говорят в деревне.
– У нас так же говорят!
Тоська скинула холодные туфли, надела валенки. Отстегнув розу от платья, сунула ее в карман шубы. Повязала на вздыбленные начесом волосы пуховый платок.
Вошли в сквер. Свет фонарей преломлялся в переплетенных заснеженных ветках деревьев. Ниже на сучках сидели ледяные совы, загадочно сверкая желтыми круглыми глазами.
– Как будто Снежная королева их заморозила. Сейчас очнутся и…
– Ух, ух ух, – заухал Саша и уселся на скамейку рядом с ледяными фигурами. Деревянная скамейка просвечивали сквозь фигуры своими ребрами.
– У моей подруги рыбки такие есть, стеклянные окуни! – обрадовалась Тоська. – Только они прозрачные, когда молодые. Вырастут и становятся как все!
– А через меня скамейка просвечивает? Нет? Значит, я вырос и уже такой, как все! Ничего интересного во мне не-ет! Нет… Нет… – закричал он эхом. – Как все-е-е! Я как вс-е-е!
И покатился с гиканьем по раскатанной ледяной дорожке:
– Э-эх, прокачусь…
Встал в конце дорожки. Растопырил руки. Спортивная Нина профессионально разбежалась, прокатилась до конца и даже еще подпрыгнула, перебрав ногами. Тоська подобрала свое платье, разбежалась и с визгом заскользила. Уже в конце, не устояв, замахала для равновесия руками, бросив платье. И, запутавшись в нем, влетела в расставленные Сашей руки. Он подхватил ее. Близко мелькнуло его смеющиеся лицо и глаза… как у Петровича! Прижал ее к себе. Тоськино сердце подпрыгнуло к горлу и схватило его так, что Тоська перестала дышать.
Всё это длилось мгновение. Она глубоко вдохнула близкий Сашин запах. От него пахло теплом, снегом и легким свежим ароматом. «Тройной мужской»! Знакомый, близкий запах Петровича. Слишком быстро подбежала Нина. Стала отряхивать Тоську. Потом они взяли ее под руки с двух сторон. Вовремя. Тоська могла бы сейчас взмахнуть руками и полететь! Вместо этого она расправила концы платка на груди и боярышней торжественно последовала дальше вместе со своими спутниками. В центре сквера стояла большая ледяная ель. На ней покачивались сверкающие гранями шишки-сосульки. Снег колкими льдинками падал на них, и они отвечали легким звоном...
– Слышите? Дин-н – дон-н… – Нина приложила палец к губам, а потом подняла его вверх. – Слышите, хрустальный звон – в морозном воздухе? Рождественский звон снежинок!
– Вечерний зво-он… Бо-ом! Бо-ом!..
– Сашка, не так громко!
– Смотрите, прямо хрустальная империя Сваровски! – Тоська показала на хоровод зверушек вокруг ели. – Я такое в Москве в ЦУМе видела!
Искусно вырезанные изо льда, подсвеченные снизу фонарями разных цветов зверушки были как из настоящего цветного хрусталя. Аметистовые, голубые, бледно-розовые… Цветные блики от этого света попадали на ледяную ель и смотрелись на ней украшениями.
Подошли к последней скульптуре, и Тоська ахнула. На хрустальном срезе льда был искусно вырезан матовый рельефный рисунок снежной розы. Роза казалась черной от причудливой игры теней! Саша стал рядом, снял шапку и принял позу поэта: вздернул подбородок, воздел руку к небу и нараспев продекламировал:
«Я послал тебе черную розу…»
Тоська вытащила из кармана розу вуду, протянула ему:
– Эту?
Он с удивлением глянул, взял ее, опять поднял руку вверх, уже с розой. И застыл в морозном воздухе. Красивые, одухотворенные черты его заледенели, лицо – как маска, кудри от колкого льдистого снега – словно вырубленные изо льда. Мраморное изваяние! Гермес!
– Похож я на Блока?
– Похож! – воскликнула Тоська. – Точно как у Волошина. Праксителев Гермес. «Мраморным холодом веет от этого лица!».. – понизила она голос, как в страшной сказке.
– Вот так и буду стоять... Превращусь в ледяную скульптуру. Все будут меня рассматривать и восхищаться моей красотой! А я буду звенеть вдохновением от падающих с неба льдинок!
Ему нахлобучили шапку и потащили из сквера.
Тоська согревалась в машине и копалась в своих ощущениях.
Ощущение радости, как на прогулке с Петровичем. Тот же запах. «Тройной мужской», запах морозной свежести.
И даже от прикосновения Сашиных рук она чуть не упала. Правда, это произошло в обратном порядке… Ну так что?
***
Они ехали по празднично украшенному новогоднему городу. Тоська смотрела на ярко освещенные витрины магазинов, кафе, ресторанов, на бульвары с уличными фонарями. Саша включил кассету с музыкой и, неразборчиво подпевая хриплому певцу, умело вел машину.
Над магазинами светились неоном вывески.
– Гастроном, – прочитала Тоська и пошутила: – Интересно, а здесь перед продажей снимают шкурку с окорока?
– Наверное. Мама всегда приносит окорок без шкурки.
Тоська представила их маму: спокойную, полную, с гладким лицом, в норковой шапочке...
Подъехали к красивому дому с башенками, колоннами и лепниной на фасаде. Такие дворцы в 50-е годы были построены как образчик будущего для всех граждан. Потом оказалось, что – не для всех. Всех – много, а таких домов мало! Ухоженный освещенный двор с аккуратно расчищенными дорожками. Рядом сквер. Уютный свет матовых шаров-фонарей из-под искрящихся снегом деревьев.
Вошли в парадное. В нем могла бы разместиться вся их деревенская школа! И изба-интернат в придачу. Консьержка с высоким начесом на голове, похожая на Таись Матвевну, встретила их внимательным взглядом и, узнав, дружелюбно закивала головой. Поднялись на лифте. Тихонько, стараясь не шуметь, вошли в квартиру.
Но из глубины коридора уже слышались легкие шаги...
– Нина, Саша, – театрально воскликнул красивый женский голос, – ну почему же так долго? Дети, я волновалась…
Тоська выглянула из-за спины Саши.
В прихожей стояла худенькая светловолосая женщина в шелковом пеньюаре.
«Не полная, не гладкая…» – успела подумать Тоська.
– Вы не одни? Извините, я не одета.
И она исчезла.
– Это мама. Не беспокойтесь, она после спектакля всегда перевозбуждена и долго не может заснуть. Она в театре служит. Раздевайтесь. Я вам помогу.
Они вошли в большую комнату. В двухкомнатных «хрущевках» с дежурным набором мебели такие комнаты назывались залами. А здесь тогда что? Гостиная? Нет, зал с гостиной. Просторный, с высокими потолками, с большими окнами. И мебель здесь была другая. Овальный стол. Вокруг стулья с высокими спинками. Над столом шелковый светло-изумрудный абажур с бисерной бахромой по краю. На столе – ваза. Цветы. На стенах – картины в золотых рамах. Старинный буфет-горка. Часть зала – как отдельная комната: диван, кресло, секретер. Изящный торшер со светло-зеленым абажуром и столиком из светлого с разводами камня, небольшой стеллаж с книгами. Комнатный рояль. На рояле – цветы. В глубине зала – высокая воздушная елка, украшенная, как в детстве, игрушками, конфетами, мандаринами, свечками.
«А книг-то у них немного для интеллигентной семьи», – отметила Тоська.
– Ну, познакомьте меня с нашей прелестной гостьей, – опять раздался красивый приветливый голос. – Меня зовут Ирина Николаевна.
Хозяйка была под стать интерьеру зала. Или – наоборот?
Одежда и прическа, как у английской королевы. Просто и элегантно.
Тоська однажды видела прием у королевы по телевизору. Дамы, одетые как положено по этикету, приседали перед ней в полупоклоне и пожимали протянутые королевой кончики пальцев. Тоське тоже захотелось присесть в своем бархатном платье в полупоклоне, склонив немного голову, пожать кончики пальцев Ирине Николаевне и сказать по-английски: «My name is Tonya».
Она, следуя этикету, спросит: «Are you okey, Tonya?»
И Тоська ответит, как положено: «I’m fine!» Эти две фразы Тоська запомнила, когда смотрела американский фильм на кинофестивале в Москве. Герои говорили своими голосами на экране. А переводчик через микрофон читал перевод. Эти две фразы герои произносили так часто, что Тоська к концу фильма знала их наизусть.
– Меня зовут Тоня, – сказала по-русски и, не удержалась, сделала книксен. А потом от неловкости добавила: – Можно, как в школе: Антонида Екимовна!
Стало совсем неловко. Саша улыбнулся. А Ирина Николаевна, как будто не заметила ее неловкости.
– Антонида! Красивое забытое имя! Осталось в памяти народной! – легко и немного по-театральному произнесла она. – Так звали дочь Ивана Сусанина. Помните: «Не о том скорблю, подруженьки...»?
– Конечно! – поторопилась сказать Тоська. – Это из оперы Глинки...
– Если бы Сусанина звали Еким, то со школьным именем Тони было бы полное соответствие! А опера бы называлась «Еким Сусанин»! – пошутил Саша.
И они все вместе рассмеялись. Неловкость ушла, и Тоська, оглянувшись на елку, сказала:
– Какая у вас красивая елка! Такую даже жаль выбрасывать!
– Ей еще долго стоять. В детстве у нас елка стояла все зимние праздники до Крещения. Мамина традиция. Я продолжаю ее, – объяснила Ирина Николаевна.
– «Раз в крещенский вечерок...» – вспомнила Жуковского Тоська. – Вы тоже гадали?
– Нет, – засмеялась Ирина Николаевна. – Мама ходила в церковь на праздничную службу. А вот в театре мы, молодые артистки, в Крещенский сочельник, конечно, гадали! Тайком!
– Какое красивое название! Крещенский сочельник! Жаль, что этих традиций уже нет!
– Да. Они не мешали...
– Я Тоню обещала накормить, – заглянула к ним Нина.
Отправились на кухню, которой бы больше подошло название столовая. Из-за ее размеров.
Голодный Саша присоединился к голодной Тоське, и они вдвоем с аппетитом съели целую сковороду жареной картошки с грибами. Потом все вместе пили чай с вареньем, ели восхитительные пирожки. Их, к удивлению Тоськи, пекла сама актриса. Пирожки были все аккуратненькие, одинаковые, как из кулинарии.
– Не удивляйтесь, я очень люблю готовить. А пирожки с мясом, печенкой и визигой – мое коронное блюдо!
– Очень вкусно! Спасибо! Пирожки необыкновенные! – искренне поблагодарила Тоська. Пирожки она любила. Хотя сама так и не научилась их готовить. Ее мама была не очень искусной кулинаркой. Не было для этого у нее времени и возможностей. Пирожки она пекла только с капустой, и в «Чудо-печке». Иногда просто жарила на сковородке. Пирожки были неровные, разной величины. Тоська их очень любила, особенно свежими, горячими. Надрежешь плоский бочок... и кусочек сливочного масла – в золотистую капусту-начинку. Масло сразу тает. А сверху присыплешь солюшкой...
– Где мы уложим спать Тоню? Наверное, лучше в кабинете? Там ей утром никто не будет мешать своими хождениями. А я со всеми прощаюсь. Всем покойной ночи. Хотя уже почти утро... «Светает! Ах, как скоро ночь минула...» – удаляясь, продекламировала актриса.
Нина повела Тоську в кабинет. Тоська вошла и второй раз за сегодняшний день ахнула.
Просторная комната с высокими потолками была настоящей библиотекой. В несколько рядов – стеллажи с книгами. В глубине комнаты – письменный стол с красивой зеленой лампой и большой кожаный диван.
На нем Нина постелила Тоське постель. Включила и придвинула лампу поближе к изголовью: «Дедова, «гвардейская», если почитать захотите».
– Вряд ли. Спать хочу. Очень устала за сегодняшний день.
– Я тоже. Покойной ночи, Тоня.
Тоська всегда говорила «Спокойной ночи». И теперь не знала, как сказать. Покойной говорить было непривычно. Поэтому ответила, как привыкла, но проглотив букву «с».
Нина ушла, закрыв за собой дверь.
Тоська сняла свое бархатное платье, легла. Вытянула усталые ноги. Полежала, потом, привстав на локте, с интересом разглядела настольную лампу. Солидная подставка из цельного куска оникса... «Гвардейская», сказала Нина. Наверное, из-за зеленого шелка на абажуре и из-за оторочки желтой тесьмой и золотыми кистями! Как в музее! Тоська, как кошка, потянулась, протянула руку и, нажав на кнопку, выключила лампу.
«Где ты была сегодня, киска?» – «У королевы у английской!» И тут же уснула.
***
Проснувшись, Тоська встала, прошла по комнате, разглядывая книги.
В углу стоял шкафчик с множеством ящичков.
– Надо же – картотека... Как в настоящей библиотеке!
Она надела халат и выглянула в коридор. Было тихо. Спят или никого нет?
Тихонько прошла в ванную комнату. Умылась, привела себя в порядок. Вернулась в библиотеку, переоделась в связанное мамой платье. И пошла по квартире в поисках хозяев. На ароматный запах кофе заглянула на кухню. Урчала кофеварка. Саша доставал из кухонного шкафа чашки.
– Доброе утро, – сказала Тоська и про себя добавила: «Гермес Праксителев в ковбойке».
Получилось смешно. Она хмыкнула.
– Доброе утро!
«А про себя, небось_ добавил... Антонида Екимовна», – подумала Тоська. Она заметила, как вчера он улыбнулся, когда она так представилась Ирине Николаевне.
– А Ирина Николаевна с Ниной еще спят?
– Они уехали. Мамина подруга позвонила. Что-то у нее случилось. А меня оставили кормить вас завтраком и развлекать. Всё готово. Прошу к столу.
Они сели за стол и оказались почти лицом к лицу. Ну точный Блок. Только – не Праксителев, а, скорее, с портрета Сомова. Такой же домашний, толстогубый. Рот приоткрыт, как будто нос заложен. А платок надень, так получится родовитая бабка с тяжелой нижней челюстью вперед, будто платок подпирает. Только глаза, как у Гермеса, бледно-прозрачные. Интересно, Блоку нравился этот портрет?
– Что, нашли сходство с кем-нибудь? – вдруг спросил Саша, улыбнувшись. Лицо и глаза сразу ожили, и сходство пропало.
– Да нет, с чего вы взяли?
– У меня мама – актриса. Она любит проверять на мне выразительность своего лица. Вот сейчас у вас было выражение ее лица в такой сцене. Героиня внимательно и нежно смотрит на героя и пытается вспомнить, кого он ей напоминает. Вспоминает. И герой ей становится ближе и понятнее. Она успокаивается и начинает пить кофе. Чего и вам желаю. Берите пирожки.
– Спасибо! – она отхлебнула кофе. – А почему успокаивается? Может, настораживается? Герои разные бывают! Откусила пирожок: с визигой… Запила кофе и продолжила: – Только думаю, Ирина Николаевна сыграла бы этот эпизод тоньше, чем вы его трактуете. Думаю, вот так.
Тоська напряглась, вспоминая недавно читанный текст бородатого классика:
– Героиня смотрит на героя блестящими, казавшимися темными от густых ресниц серыми глазами. Смотрит дружелюбно, внимательно, как будто признает егo. Крупный план. Камера смотрит глазами героя и видит сдержанную оживленность, которая играет в лице героини и порхает между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Уф! Как?
– Ну мне остается только добавить, что вы это говорили с неудержимым дрожащим блеском в глазах и улыбкой, которая обожгла меня.
И засмеялся, довольный, увидев ее удивление.
– Не удивляйтесь. Анну Каренину мама репетировала дома. И про все эти серые с неудержимым блеском глаза и румяные губы я слышал еще ребенком. Детская память крепкая. А вот вы как это запомнили?
– Мне по работе положено. Я в школе литературу преподаю.
– Ну... Положено – одно, а знать – другое.
– Я еще и книги читаю.
– А, это меняет дело. Тогда вам должна быть интересна наша библиотека! Еще кофе?
– Нет, спасибо. Пойдемте книги смотреть!
Они пошли в библиотеку.
– Вы как лорды английские живете! Тоську продолжало тянуть на английское.
Саша засмеялся:
– Эту библиотеку два поколения собирали! Дед начинал. Он лордом не был!
– А давайте представим, что мы... ну... какие-нибудь лорды. Вы – лорд. А я – лордиха. Леди.
Тоська приподняла воротничок платья и приняла аристократическую позу: сложила руки перед собой, как певица.
– Я вхожу и говорю: «Hey, Alex! Are you okay?»
А вы – мне: «Hi, Tonya. I’m fine!» Ну как? Похоже?
Новоявленный лорд рассмеялся.
– Извините меня за мой дурацкий смех, Тоня. У вас просто смешно получилось! Ну и потом... Так могли разговаривать какие-нибудь простые американские парни из... ну, скажем, «Полуночного ковбоя». Смотрели? Классный фильм. Там Дастин Хофман и Джон Войт в главных ролях. Но это неважно! Англичане, тем более, лорды, так, как вы это представили, не разговаривают!
– Ну и как же они разговаривают?
– Вы как лордиха, извините, леди, заходите в библиотеку и видите, что ваш муж, лорд, чем-то удручен. Вам он уже давно неинтересен, но, будучи леди, вы спрашиваете его: «Are you all right, darling?» – на хорошем английском, высоким голосом леди, сказал он. А я как лорд, но уже не старающийся быть джентльменом в глазах старой надоевшей жены, отвечаю: «Quite well, thank you». Потом я одеваюсь, чтобы выйти из дома, а слуга спрашивает меня: «Сэр, если леди пошлет меня за вами, скажите, где вас не надо искать?» Это такой английский юмор.
– Дарлинг, а вы не помните, когда у вас последний раз горели уши?
– Это такой русский юмор?
– Это такой серьезный русский вопрос! Ответьте со всей ответственностью!
– Отвечаю! По старинной примете, леди, если горят сразу оба уха, то это указывает на то, что кто-то вас вспоминает. Причем это воспоминание очень сильное. И еще – уши горят к скорой встрече с тем, кто о вас думает.
– Ну и... У вас-то как, сэр, с ушами? Горели?
– Горели ярким пламенем! Совсем недавно. Но это не вы, леди, меня вспоминали, к сожалению. Потому что мы еще с вами на тот момент не были знакомы!
– Как знать! А предчувствие... – лукаво начала Тоська и, помедлив, замолчала, не зная, рассказать или не рассказать про свой ритуал привораживания.
– Предчувствие! – Сашин взгляд вдруг стал каким-то отвлеченным. Он как будто ушел мыслями в себя и уже думал о чем-то другом. Даже нахмурился, а потом улыбнулся чему-то и начал быстро говорить, как будто заспешил куда-то:
– Ну, леди, какие книги вас интересуют? Что вам показать? Или вы сами управитесь? Сами? Вот и чудесно. А чтобы меня, как лорда, не искать там, где меня нет, говорю: меня не надо искать в моей комнате. Мне надо немного поработать. Я вас покидаю!
Он чинно поклонился, наверное, по-лордовски, вышел и закрыл дверь.
Его неожиданный уход озадачил Тоську. «Совсем как лорд от опостылевшей леди! Неужели я ему так быстро надоела? И про уши не закончили...»
Она постояла, чего-то подождала... Потом сделала книксен в сторону закрытой двери, показала язык и рассмеялась: «Надо было бархатное платье надеть! И розу нацепить! Тогда бы точно не ушел!..» Подумала: «А если б все-таки ушел?»
Представила себя в бархате с обвисшей от унижения розой и прыснула: «Вот тогда было бы обидно! А сейчас ничего... Переживу!»
Она огляделась. Заняться было чем. Подошла к стеллажам.
Начала с полки на букву «А». Медленно проводя пальцем по корешкам стоящих книг, она отвлеченно подумала: «А вот Петрович ушел бы?» – И отрицательно затрясла головой: «Не-а! Нет! Он бы остался и говорил мне о любви… Чувство, которое ни с чем не сравнимо! Оно делает человека счастливым и несчастным! И вот все эти книги, почти все – об этом!..»
Она взяла в руки маленькую книжечку, лежащую отдельно. Иннокентий Анненский. «Кипарисовый ларец». Вторая книга стихов. Посмертная. «Гриф». С каким вкусом сделана обложка! Художник – А.Арнштам… Александр Арнштам…
Тоська вспомнила это имя.
В сатирическом журнале «Сигнал», который редактировал Чуковский, кажется, в 1905 году, были рисунки именно этого художника. Потом его имя было связано с мирискусниками… Потом… Не помню… Куда-то пропал. Больше это имя нигде не встречала.
Тоська опять обратилась к поэту.
«Кипарисовый ларец»! Красиво и символично! В шкатулке из кипарисового дерева Анненский хранил свои рукописи. Тоська открыла книгу на титульном листе. 1910 год издания. Анненский умер в 1909-ом. Стала листать. Как жаль, что мало времени! Хочется читать и наслаждаться… Каждое стихотворение – смятение своей собственной души… Как изящно названы разделы: «Трилистники», «Складни», «Разметанные листы»… А вот и любимое, которое уже не читается, а напевается с мелодией Вертинского: «Среди миров, в мерцании светил...»
А это что? Ксерокопия. Стихи, не вошедшие в сборник стихов. Открыла... Пролистала...
К портрету А. А. Блока
Под беломраморным обличьем андрогина
Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.
Стихи его горят – на солнце георгина,
Горят, но холодом невыстраданных слез.
И подпись от руки: «Четверостишие, возможно, относится к портрету Блока кисти К. Сомова, репродукция которого была помещена в журн. "Золотое руно" (1908, 1)».
«Нет, – ответила Тоська на вопрос, который она задала себе утром, – не нравился Блоку портрет Сомова!» Потом подумала и сказала менее категорично: «Ну не должен был нравиться!»
***
Ближе к вечеру вернулись Ирина Николаевна с Ниной. Тоська так увлеклась книгами, что не услышала их голосов. Она спешила. Решив, что вечером поедет к Полине(нельзя же злоупотреблять гостеприимством), хотела успеть просмотреть всё самое интересное в библиотеке.
И уже подошла к концу алфавита. «Х». В.Ходасевич. Она знала этого поэта плохо. В институте было несколько факультативных лекций. Она открыла маленькую книжечку его стихов «Путём зерна». 1920 год. Полистала… «Обезьяна»… Стала читать.
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –
Не холодна ли – блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце…
Тоська прервала чтение. Перед глазами встала картина, как будто написанная густыми мазками: кадмием – красным юбка обезьяны... сажей – сам серб, худой и черный... белилами отсвечивает на его груди серебряный крест… Мысленно рисуя, Тоська еще раз медленно прочитала тягучие, не рифмованные строчки вслух... И они что-то напомнили ей! Что? Еще раз прочитала, вспоминая...
Вспомнила!.. Она взяла томик Блока, нашла... «В дюнах».
А вот с этих строчек Ходасевича, на которых она остановилась, со статики картины, которую увидела, начинается блоковская динамика… Прямо продолжение стихотворения(только «платье» на «юбку» заменить!):
...скрестила свой звериный взгляд
С моим звериным взглядом. Засмеялась
Высоким смехом. Бросила в меня
Пучок травы и золотую горсть
Песку. Потом — вскочила
И, прыгая, помчалась под откос...
Я гнал ее далёко. Исцарапал
Лицо о хвои, окровавил руки
И платье изорвал. Кричал и гнал
Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
И страстный голос был – как звуки рога.
Она же оставляла легкий след
В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
Когда их заплела ночная синь…
Тоська остановилась. Пришла в голову крамольная мысль сочинить продолжение: что сделал бродячий серб, худой и черный, когда обезьяна удрала от него?..
Она засмеялась, уселась на диван, разложила рядом книги и стала искать рифмы.
Ирина Николаевна, постучав в дверь, заглянула в библиотеку.
– Добрый вечер! Ну как? Не скучали? Не голодали?
– Нет... Что вы!.. Какое там скучать! У вас такая библиотека! – с трудом оторвалась Тоська от хулиганского сочинения, встав ей навстречу. – А Саша не дал мне ни скучать, ни голодать. Он утром напоил меня кофе, показал библиотеку, – добросовестно перечислила она, – а потом сказал, что будет у себя в комнате и что ему надо поработать… И я его больше не видела… Тоська развела руками.
– Ушел в свою комнату и оставил вас одну? – удивилась Ирина Николаевна.
– Мило! Ах, Саша, Саша… – огорченно покачала она головой.
– Ну что вы! Он спросил, не нужна ли мне его помощь… И вообще... он – молодец, – заступилась за Сашу Тоська, пожалев, что выдала его и расстроила Ирину Николаевну. Вздохнула и сказала:
– Ирина Николаевна, спасибо вам за гостеприимство! Но я должна ехать. К подруге...
– Нет, нет! Без ужина я вас не отпущу!
Она вышла из библиотеки и громко крикнула:
– Мы будем сегодня ужинать в зале! Всем помогать! Нина! Александр!
Накрыли стол в зале белой скатертью. Из горки достали тарелки, приборы, салфетки.
Гусь с яблоками, оказывается, уже истомился в духовке. Достали гусятницу, открыли крышку... Запах пошел необыкновенный! Тоська сразу почувствовала, что голодна.
«Это называется, Саша немного поработал? Весь день, что ли, его готовил?.. Запихнул гуся в духовку, и пусть томится. Чем же лорд остальное время занимался? Даже ко мне не заглянул!..» Тоська искоса взглянула на Сашу. Он был в каком-то приподнятом настроении. Чем-то воодушевлен.
«Ну не гусем же, как Паниковский! Гусь, даже такой, – проза жизни. А его воодушевление другое, возвышенное, похожее на вдохновение! Вон как кудрями взмахивает! Может, что сочинил? Поэму в стихах, музыку? Может, роман пишет?» – иронизировала Тоська, задетая его невниманием.
Ароматного, с золотистой корочкой гуся порезали на порционные куски и сложили как целого в большую фарфоровую гусятницу. Обложили по бокам затомившимися яблоками с лопнувшей кожурой. Достали из холодильника шампанское. Расставили фужеры.
– Мама, мне воду или морс. Я шампанское не буду. У меня режим!
– Ниночка, но пригубить-то ты можешь?
– Мам, ну каждый раз одно и то же. Я и гуся есть не буду!
– О Господи… Ну всё, всё. Не сердись! Молчу.
– Мам, раз Нинка не пьет и не ест, давай Дмитрия Харитоновича позовем для компании!
– А почему бы и нет? Я сейчас ему позвоню.
– Не надо. Ты его только испугаешь. Он подумает, что у нас торжество и надо соответственно одеться. И постесняется. Не придет. Я сам схожу за ним. Скажу, что зовем просто, по-соседски, скоротать вечер...
– Хорошо. Ступай. Пригласи.
– А кто этот Дмитрий Харитонович? – спросила Тоська, когда Саша ушел.
– А... Это очень интересный человек. Доктор психологических наук, профессор. Преподает в нашем университете. Мы уже знакомы сто лет. Соседствуем. Суперанский Дмитрий Харитонович. О-очень милый, интеллигентный человек. Не без странностей, конечно, как и все профессора. Он вам понравится.
Александр же, сказав, что надо сходить за профессором, а не звонить ему, на самом деле лукавил. У него к профессору была личная просьба, о которой никто не должен был знать. Он изложил ее Дмитрию Харитоновичу на лестнице. Дмитрий Харитонович обещал постараться.
Профессор пришел в старенькой фланелевой рубашке в клетку, домашних брюках и тапочках. Несоответствие одежды и торжественного стола его абсолютно не обеспокоило.
Учтиво поздоровавшись со всеми, он подошел к Тоське.
– Дмитрий Харитонович. Сосед.
– Антонина Акимовна. Учительница русского языка и литературы, – официально представилась Тоська: профессор все-таки, – но можно просто Тоня. И опять не удержалась, сделала книксен.
– Преподаватель философии и социологии. С вашего позволения, коллега, – профессор шаркнул тапочками и по-гусарски боднул головой, так что чуть не слетели очки. – Но, думаю, вам будет не с руки называть меня просто Димой.
– Давайте-ка за стол. Гусь стынет. Шампанское греется, – пригласила Ирина Николаевна.
Хлопнула пробка. Саша наполнил фужеры. Разложили гуся и яблоки по тарелкам. Хрустально чокнулись. «С Новым Годом!» Выпили искрящееся пузырьками шампанское. И принялись за гуся!
Гусь был сочный и ароматный. Кисловатая, разваренная в гусином соусе антоновка таяла во рту.
– Вы уж извините мне мое старческое любопытство, Тонечка. Кому же вы преподаете русский язык и литературу?
– Я работаю в деревенской школе. Деревенским ребятишкам и преподаю.
– Любите литературу?
– Очень. Сегодня целый день провела в библиотеке Ирины Николаевны!
– Понимаю! Их великолепную библиотеку я давно знаю. А сами вы откуда будете? Еще раз простите старика.
Тоська сказала. Она не чувствовала никакого неудобства. Наоборот, ей даже льстило внимание профессора.
– Вы замужем? – выдержав укоризненный взгляд Ирины Николаевны, спросил профессор.
– Нет.
– И не были?
– Нет.
– Ну а жених, конечно, есть?
– И жениха нет.
– Не думала, Дмитрий Харитонович, что вы так любопытны. Налейте-ка, налейте бокалы полней! – пропела она своим чудесным голосом.
– Всегда восхищался вашим талантом, Ирина Николаевна! Для меня вы были всегда...
– Зачем столько слов, когда бокалы полны? – театрально воскликнула актриса.
Тоська подумала, что Ирина Николаевна могла бы замечательно сыграть пани Конти.
Ирина Николаевна встала, подошла к роялю, поставила фужер с шампанским на его блестящую крышку, присела на стоящую рядом банкетку и стала тихо наигрывать и напевать.
Подошла Нина, села рядом на диван. Саша остался сидеть за столом. Задумчиво покручивал фужер с шампанским на столе, держа его за тонкую ножку.
Тоська хотела подойти к роялю, но профессор задержал ее очередным вопросом.
– Тонечка, а как вы относитесь к творчеству Солженицина Александра Исаевича?
– Я читала его. Не много, правда. «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор».
– И что вы можете сказать об «Одном дне»?
Тоська напрягла память.
– У нас в институте факультатив читал Владимир Яковлевич. Фамилию забыла. Так вот, он говорил, что Солженицын имеет честную гражданскую позицию. Что он смог сказать долгожданную правду. Что без правды в литературе общественная жизнь не может идти вперед. Всё, что идет с недомолвками, в обход, в обман, приносит только вред. И литературе, и нашей жизни. Владимир Яковлевич сказал еще так: Если бы Солженицын был художником меньшего масштаба и чутья, он, вероятно, выбрал бы самый несчастный день самой трудной поры лагерной жизни Ивана Денисовича. А он рассказал об одном самом обыкновенном дне. И это было страшно. Тоська перевела дух и закончила:
– По словам Твардовского, в рассказе предстал «лагерь глазами мужика», а вот Залыгин предложил свою формулу: «через событие явлена личность».
– Это очаровательно! Нет слов! Я восхищен! – Дмитрий Харитонович развел руки как для хлопанья, потом скрестил их на груди и, поблескивая стеклышками очков, продолжил. – Солженицын уже стоит вровень с Толстым, особенно в изображении народного характера.
Профессор говорил искренне и взволнованно.
– Как хорошо, что в институте еще читают лекции умные педагоги! И как хорошо, что есть кому слушать, учиться, запоминать! Это я про вас, Тонечка!
– Спасибо. А знаете, я читала интервью с одной писательницей, очень талантливой и знаменитой. Так вот, она не читала ни Данте, ни Сервантеса. Не осилила ни Толстого, ни Достоевского. Но это ей не мешает писать свои талантливые рассказы. Я это к чему веду. Вот вы знаете, как пекут пирожки? Нет? Ну неважно. Одни кулинары изучают досконально рецептуру, ищут старинные рецепты, анализируют. Трясутся над начинкой: доложить того – не переложить этого… А другие – интуитивно, по наитию, без анализа, без знания прошлого опыта других! Тесто – взяв за пример понравившийся образчик. И какой-нибудь ма-аленький секрет: положить только желток, не взбалтывая, к примеру. А начинку с такой фантазией сообразят, что даже посвящённые крякнут. Скажут, это похоже на сумасшествие. Так не принято. А пирожки получаются такие, что все едят и восхищаются. И не могут понять суть процесса. Это и есть талант! Как вы думаете?
– Хм... Сразу так не скажешь. Надо подумать. Но что-то в этом есть, – профессор снял очки и, рассеянно улыбаясь, стал протирать их носовым платком, который извлек из кармана брюк.
— А мне кажется, талант — это если такие пирожки будут есть и потом, — вдруг сказал Саша, молчавший до сих пор. — Через много лет. Если они станут классикой... Вот как мамины пирожки.
Тоська и профессор одновременно посмотрели на него.
— Вот вам и вся теория литературы на простом примере пирожков! — рассмеялся профессор.
Саша пожал плечами:
– Я так думаю!
– Дмитрий… извините, забыла ваше отчество, – настроение у Тоськи было хорошее и благодушное.
– … Харитоныч, – подсказал профессор.
– Дмитрий Харитоныч! Давайте споем! Есть хорошая песня «Зацветает степь цветами». Мы ее в деревне в хоре поем.
– Нет, нет, нет. Увольте! – испугался профессор, водружая очки на нос.
– Это уже без меня. Никогда в хоре не пел. Да и пора честь знать. Ирина Николаевна, позвольте откланяться. Должен вас покинуть.
С профессором попрощались, и Саша пошел его проводить. В прихожей они остановились.
– Да, забавный получился разговор про литературные пирожки… – профессор с улыбкой пригладил затылок и взглянул на Сашу: – Ну ты-то хоть всё узнал, что хотел? Помог я тебе?
– Да. Спасибо.
– Ну и то слава Богу. А сам-то что? Не мог спросить?
– Да неудобно как-то выспрашивать.
– Неудобно ему. А меня дураком выставлять удобно? И что, эти знания – замужем, не замужем, откуда родом, жених там, даже ее отношение к Солженицыну – были так важны для тебя?
– Не то, чтобы очень важны. Просто я как-то уверенней себя чувствую и веду себя уверенней, когда знаю о человеке такие подробности.
– Ну и спросил бы! Вы же подружились, целый день были дома вместе.
– Да нет, не целый день. Утром кофе пили, болтали… А потом я у себя в комнате писал. Сонет написал. Это она меня вдохновила. Как муза. Ушами. И я ей его посвятил.
– О Боже! Она его ушами вдохновила! – почти простонал профессор, воздев глаза к потолку. – Тебе бы самому уши надрать! Ну и… прочитал ей свой сонет?
– Не успел. Я потом еще гуся готовил. Мама задание дала, – Саша уже сам чувствовал всю нелепость своих каких-то мальчишеских объяснений. Поэтому он расправил плечи и, как ему казалось, по-мужски, небрежно спросил:
– А вообще, как она вам?
– Как муза? Очаровательна! – профессор снял очки, достал платок и стал протирать стекла очков. Потом близоруко посмотрел на поэта, прищурив глаза: – Так же, как твоя бывшая муза Лиля.
– Я серьезно, – с досадой поморщился Саша.
– А уж я-то как серьезно.
– Как вы думаете, она мне подходит?
– Я бы спросил так: подходишь ли ты ей?
– Хм… А почему это я ей не подхожу? Не дурак… Не урод какой…
– Сонеты пишешь… – с легкой иронией продолжил профессор. – Только ей с тобой будет одиноко.
– Вот вы про Лильку сказали… – не слушал профессора Саша. – Но они – разные. Тоня – другая. Она – воплощение настоящей женственности! Не театральной.
– В поэзии уже была Вечная женственность. Была и Прекрасная Дама. Всё уже было, – профессор водрузил очки на переносицу. – Тебя никогда не интересовало, почему от Блока ушла Любовь Дмитриевна, его муза? Ушла к другому поэту. От гения – к таланту.
– Как говорят, женская душа – потемки, – пожал плечами недовольный поворотом разговора Саша.
– Так говорят про чужую душу, – профессор как-то обреченно вздохнул и развел руками.
– Ну и… как мне быть?
– Не знаю. Разбирайся-ка ты, милый друг, сам. Всё, что нашел нужным, я тебе сказал. Всё выспросил. Теперь сам.
Он потрепал Сашу по плечу и открыл дверь.
– Ну всего хорошего! Провожать не надо. Гусь ты лапчатый… с яблоками!
***
Профессор ушел. Саша растерянно остался стоять в прихожей. Он всегда чувствовал себя с Дмитрием Харитоновичем мальчишкой, а сегодня просто «лицо потерял». Вел себя, как ребенок: «Что мне делать? Как она вам?.. Ушами вдохновила… Мама задание дала…» Так глупо! – досадливо вспоминал он и морщился. Тут еще некстати вспомнился недавний разговор с Лилькой.
– Ты – не мужчина! – безапелляционно заявила она. – Ты – «Облако в штанах», а мой Антон Львович похож на Бабеля!
– А то Бабель – мужик, – возразил он. – Мелкий, очкастый...
– А то! – передразнила она его. – Конечно, мужик! За то и пострадал.
– Так его ж – за политику...
– Как же! За – баб.
– За баб не сажают.
– Смотря за каких! Ему ж надо было обязательно с женой наркома связаться. Красавица была, между прочим. А ты говоришь – мелкий, очкастый! Мужик. И мой Антон Львович похож на него.
– Ну и что? А я похож на Блока!
– Вот я и говорю, – почему-то обозлилась она, – что ты – «Облако в штанах»!..
«Между прочим, в молодые годы Блока сравнивали с Аполлоном! И Тоня в парке назвала меня «Праксителевым Гермесом»! – обозлился сейчас и Саша. Он стоял, собирался с мыслями. А они разбегались… Почему ей будет со мной одиноко? Я могу быть веселым, компанейским. У меня много друзей. Ей не подхожу? Ерунда… Как мы утром хорошо болтали! С ней было легко… Ей со мной, думаю, тоже… Оставил ее одну? Так я такой сонет написал! Услышит его – поймет меня! Потом она мне нравится. Профессору тоже понравилась, а он в людях не ошибается...
Из зала доносилось пение. Пела мама. «Злоты перщчёнэк, злоты перщчёнэк на шчестье...» Это из «Варшавской мелодии». Она любила эту роль. Саша вошел в зал. Нина с Тоней сидели рядом на диване, слушали.
Тоська в студенческие годы смотрела этот спектакль в театре и легко представила молодую Ирину Николаевну в роли Гелены.
– «…на мое шчестье, на шчестье каждэй дзивчыны…» – закончила петь Ирина Николаевна и повернулась к ним.
– Ну, что еще спеть?
– А не поздно? Соседи не будут стучать? – спросила Тоська на всякий случай.
– Я негромко. Помню, Иван Семенович рассказывал, что Надежда Андреевна Обухова у себя в Брюсовском частенько принималась петь в первом часу ночи. Вы слышали Обухову, Тонечка?
– Да, дома была ее пластинка.
– Она – великая певица. Ее меццо-сопрано можно сравнить разве что с голосом Ренаты Тибальди! Я слышала Обухову-Кармен в Большом. Как она пела! А как они пели дуэтом с Козловским «Ночи безумные»!
Ирина Николаевна, закрыв глаза, покачала головой.
– А вы знали Козловского?
– Да. Он был женат на моей подруге. Актрисе Гале Сергеевой. Смотрели фильм «Пышка» Ромма?
– Нет. И актрису такую не знаю.
– Да, конечно! Ведь это было так давно! Если интересно, я расскажу.
– Очень интересно!
– Галя сама родом из деревни. Мы с ней вместе учились во ВГИКе в мастерской Льва Кулешова. Потом служили в театре-студии Рубена Симонова. Михаил Ромм искал актрису на роль Елизаветы Руссэ для фильма «Пышка». Пробовали многих актрис. Меня – тоже. Ромм сказал, что я слишком интеллигентна для роли героини, у которой не всё в порядке с нравственностью. Он был очень тактичен. А Галя подошла для этой роли. Как про нее говорили: у нее фигура французская. А Фаина Георгиевна, она госпожу Луазо играла, увидев Галю в костюме для фильма, сказала: «Не имей сто рублей, а имей двух грудей!». Рому это очень понравилось. Под этим девизом он и снимал фильм! Вам интересно?
– Очень!
– Тогда я продолжу. Галя была необыкновенно красива. Потом, уже после фильма мы отдыхали с ней в Мисхоре. Это было... кажется, лето 1934 года. Да, так. Был такой Дом отдыха «Нюра». Мы были очень молоды! Вот там мы и познакомились с Козловским. Он тут же влюбился в Галю. Она тоже увлеклась им. Оба были не свободны. Приехали в Москву. Галя развелась со своим Габовичем. Года через три жена отпустила и Ивана Семеновича. Они расписались, и Галя стала жить в «Ласточкином гнезде». Так называли дом ВТО в Брюсовском. Там жила и Обухова. Она, кстати, была против их женитьбы. Говорила, что эта «свиристелка», которая на 14 лет моложе, погубит талант Козловского! Но тем не менее они жили вместе. В разговоре со мной Галя называла его «Ванюрчик». А дома обращалась к мужу на вы и по имени-отчеству. Отношения у них были сложные. На людях – красивая, счастливая пара, а дома – как чужие. Потом она от него уходила – возвращалась. В общем, как часто бывает в артистических семьях. Вот так... Не утомила своим рассказом?
– Нет-нет, очень интересно!
– Потом она ушла к одному профессору. Кажется в 53-ем. Иван Семенович больше не женился. Не знаю, может, сейчас уже женат? Он был как ребенок. Суеверен! Это после того, как однажды пустил петуха! На сцену идет, уборщицы срочно проверяют, нет ли пустых ведер. Если увидит, мог отказаться петь!
Она задумалась, вспоминая, потом продолжила:
– Говорил всё время тихо, кутал горло. Голос берег. А какой он был «Юродивый» в «Борисе Годунове»!
Она опять прикрыла глаза и покачала головой.
– Он был гениален, а она – просто очень красивая женщина! Хотя... Кто знает, может, это – равновелико? И гений, и красота – от Бога. В моей жизни было много встреч с очень интересными людьми, достойными и не очень, с простыми и знаменитыми...
Она опять задумалась и загрустила, вспоминая.
– Я поняла в этой жизни не многое. Но знаю, что в любую пору жизни, особенно в отрочестве, очень важно, чтобы рядом находился учитель, спокойный, мудрый человек, который поможет советом, подскажет, научит. И еще: очень важно, чтобы ты был открыт для него, верил, чтобы ты был готов учиться у него самой малости, любым крохам. И со временем откроется главное для тебя, и этому можно следовать всю жизнь.
Тоська неожиданно вспомнила Викторию Казимировну. Уж столько времени прошло... Она отмахнулась от грустных воспоминаний и предложила:
– А хотите, я спою? Тихонько...
– Конечно, хотим! Что вы будете петь, Тонечка? Я вам могу подыграть.
– Старую народную песню. «У церкви стояла карета». Знаете?
– Конечно. Начинайте, я подстроюсь.
И Тоська запела. Тоже негромко. Без напряжения. По-народному. Наполненный голос красивого тембра вел знакомую мелодию. У Тоськи была природная культура пения. В ее исполнении не было ничего лишнего. Как обкатанный морем и временем голыш.
«У церкви стояла карета, там пышная свадьба была-а-а... – голосом заиграла, как камешки посыпались, – ...все гости нарядно одеты, невеста всех краше была-а-а...»
Ирина Николаевна начала подыгрывать, но услышав пение, перестала, чтобы не мешать. Заслушалась.
– А «На Муромской дороге...»? – попросила, когда песня была допета.
И Тоська грудным на низах голосом запела: «На Муромской дороге... – и тут же, вольно вверх открытым звуком – стояли три сосны, прощался со мной ми-илый до будущей весны...»
Закончила. Ей зааплодировали. Браво, Тонечка! Ах, какая молодец!
– Бабушка очень любила эту песню, называла ее городской романс. И часто пела… – сказала Нина и вздохнула.
– Да. Она жила с нами. Ее уже нет, а голос звучит, – вздохнула и Ирина Николаевна. – А ваши, Тонечка, бабушки, дедушки живы?
– Папины – нет. Их убили немцы в войну. В Белоруссии… А мамины… Ее отец умер в тюрьме по доносу… Так что дедушку я не видела. А бабушку… Я видела ее всего пару раз в детстве. Она жила в деревне. А мне всегда хотелось, чтобы, как у подружек! Их бабушки жили с ними. Из школы встречали супом… – Тоська прерывисто вздохнула. И Ирина Николаевна тут же перевела разговор на другую тему.
– Я недавно слышала чудесную певицу. Жанну Бичевскую. У Тони удивительно похож тембр голоса и манера исполнения. Только Бичевская еще играет на гитаре. Ее стиль определяют, как фолк-кантри. Сравнивают с Джоан Баэз. Тонечка, вам бы еще играть на гитаре...
– А я играю. Только гитары с собой нет.
– Как это нет! Нина, Ольга уже забрала свою гитару?
– Нет. Она здесь. Нести?
– Конечно!
Нина принесла гитару. Тоська настроила ее под себя.
– Что петь?
– Давайте что-нибудь безыскусное и... театральное!
Тоська взяла несколько вступительных аккордов: «Если знаете – подпевайте!»
У окна стою я, как у холста.
Ах, какая за окном красота
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж…
Ирина Николаевна с Ниной подхватили:
Над Москвой встает зеленый восход.
По мосту идет оранжевый кот.
И лотошник у метро продает
Апельсины цвета беж…
Тоська играла и пела свое любимое. Ирина Николаевна и Нина подпевали. Саша не пел. Смотрел на Тоську. Слушал ее пение. Она ему всё больше нравилась. Он слушал и представлял их будущий разговор: он начнет с того, что напомнит ее вопрос о «горящих» ушах, и она засмеется... Потом он скажет, что ушел из библиотеки и оставил ее одну не потому, что не хотел быть с ней, а потому, что вдруг услышал в их разговоре поэтические строки, что-то вроде – «окрасились уши багрянцем – приметою будущих встреч...», и ему захотелось как можно скорее сочинять дальше... Уже слышалось блоковское «Предчувствую тебя…» и легкая ирония над собой: «И ты уж не тайна, а Тоня… Судьба моя – ты!» Она поймет. Потом он скажет, что посвятил ей это стихотворение и прочитает его. А у нее вот так же заблестят глаза, как сейчас... и станут родными и близкими... Он поцелует ее. И она ответит на его поцелуй...
Ночь получилась музыкальная. Опять легли спать под утро.
***
Тоське не спалось. Была перевозбуждена. Как Ирина Николаевна после спектакля.
И опять вспомнилась Виктория Казимировна.
Тоське было лет десять, когда эту аккуратную сухонькую старушку, интеллигентную и милую, подселили к ним в пустующую комнату. Конечно же, мама рассчитывала, что эту комнату отдадут им. Как-никак их пять человек в двух комнатах! Не отдали. Какой-то закон не позволял!
«Эх, хорошо страной любимой быть...» – пела Тоська в хоре. Но не всем же такое счастье – быть любимой страной!
Крайней оказалась подселенная. Мама находилась в том возрасте, когда из-за любой мелочи возникает раздражение. А здесь уже совсем не мелочь! В общем, маму Виктория Казимировна раздражала. Тоська была маленькая, но настроение мамы ей передалось. Она тоже недолюбливала соседку. Старалась ее не замечать. Виктория Казимировна была по-настоящему интеллигентным человеком. Смолянка. С прекрасным образованием и знанием французского и английского языков. Обученная рукоделию. Начитанная. Воспитанная. Как много она могла дать Тоське!
Виктория Казимировна самоотверженно прорывалась через хамское Тоськино отношение к ней. Она привыкла к доброму общению. Умная, она стала учить Тоську вязать крючком. Они распускали старые нитяные чулки, пахнущие больничной чистотой, и вязали для Тоськиной куклы берет, шарфик, носочки, панамку, сарафанчик. Во время вязания Виктория Казимировна тихим голосом пересказывала Тоське «Сказания о титанах» своего любимого Якоба Голосовкера, много рассказывала и о самом писателе. Они были знакомы. Она восхищалась этим незаурядным человеком. Кого-то цитировала: Голосовкер – ученый и писатель необыкновенный, как и его облик – голова Маркса с глазами Тагора. Тоська не всё понимала, но детская память цеплялась за имена, названия и оставляла в себе эти обрывочки как основу для будущих знаний. Виктория Казимировна пыталась заняться с ней французским языком, но Тоська срывалась во двор к ребятам. Там было интереснее.
Первые уроки нравственного воспитания: «Тонечка, грязную бумажку с пола, которую ты уронила, лучше поднять самой. Человеку постороннему это будет сделать не очень приятно!» Тоська надулась, но подобрала. Правило осталось на всю жизнь. Может, со временем, они и нашли бы общий язык и сдружились. К этому всё шло. Помешала трагедия.
У Виктории Казимировны был сын Лёва. Врач. Алкоголик. Лёву выгнали с работы. Семья его выгнала из дома. Он пришел к матери. Отбирал деньги. Жил у нее и пил.
Маленькая, слабая старушка оказалась сильной. Она дала яд сначала Лёве. А потом отравилась сама. У нее не хватило сил дойти до своей постели. Упала рядом. На столике лежала аккуратная стопка белья, скромные деньги и записка, написанная ее рукой: «Здесь всё для моих похорон». Пришла семья Лёвы. Очень интеллигентная жена, взрослые воспитанные дети.
Сказали, что возьмут только ценные вещи Лёвы. Вещи его матери им не нужны.
– А фотографии? – спросила мама.
– Оставьте себе. Или выбросьте.
Фотографии, эти толстые картонки со светло-коричневыми снимками, где была вся жизнь Виктории Казимировны, оставили себе.
Третья комната перешла к ним. И оказалось, что в нее почти нечего было ставить.
Фотографии долго хранились в их семье.
И Тоська, разглядывая молодую, с нежным овалом лица, доверчивым взглядом, достойную счастья Викторию Казимировну, вспоминала старушку, которая была по-настоящему несчастна в старости, но находила силы для радости и жизни. А когда поняла, что сын слаб и она ему уже не поможет, совершила этот поступок!
«Простите меня, Виктория Казимировна!» Тоська заплакала. Заснуть она так и не смогла.
***
Утром Тоська стала собирать сумку. Аккуратно сложила бархатное платье, так и не выполнившее миссию усиления приворота. Золотое Аи, наверное, надежнее! Так ведь и шампанское вчера тоже пили! И что? Не помогло! Надежнее самогонки ничего нет! «Я послал тебе черную розу в бокале самогона...» – засмеялась она, вспомнив свои деревенские фантазии. Видно, не с Сашей космическая связь была! А уши его горели «ярким пламенем», потому что «золотая рыбка» Лилька его вспоминала. С «пучеглазым телескопом» Антоном Львовичем только о бывшем возлюбленном и думать!
Да и сам приворот не подействовал! Тоська поискала розу… В сумке ее не было. Проверила платье. Там – тоже нет.
«Объект» любви оказался призраком. А что такое призрак? Как сказал «бедный, выбившийся из крепостных» писатель Евграфыч? Он сказал, что призрак – это такая форма жизни, которая силится заключить в себе нечто существенное, жизненное, трепещущее, а в действительности заключает лишь пустоту. Пустоту! Вот в эту пустоту роза и канула… Не судьба! Или судьба?
Тоська оделась. Прислушалась. Показалось, что кто-то говорит. Вышла в коридор.
Сидя за столиком, Нина разговаривала по телефону. Увидела Тоську, замахала ей рукой и протянула трубку: «Это – Марина. Что-то важное...»
– Алло...
– Привет! – послышался возбужденный голос Марины. – Ты что, до сих пор у них? Что, и ночуешь у них?
– А где же еще? Ты же меня прогнала.
– Так я и знала, что ты обиделась! Я же тебе все объяснила!
– Ну не обиделась, не обиделась. Ты чего звонишь-то?
– Слушай, у меня к тебе одно дело. Кон-фен-ден…цен... Черт… В общем, секретное дело! Ты ко мне можешь сейчас приехать? Срочно.
– У меня больше дел нет, как к тебе ездить! – сухо сказала Тоська.
– Тоня! – закричала Марина. – Тоня! Я умоляю. Это для меня вопрос жизни и смерти! Я тебя очень, очень прошу, как подругу. Мне больше некого просить! Ну Тонечка-а-а! – чуть не плакала она.
– Ладно, приеду, – сдалась Тоська.
– Ой, Тонечка, спасибо тебе! Ты – настоящая подруга! Только – побыстрее, ладно? Вопрос жизни и смерти! Тоня!!!
– Ладно. Сейчас оденусь и поеду к тебе. Кофе-то напоишь?
– Все, что захочешь! Тоня! Жду!!!
Нина вышла в прихожую с большой спортивной сумкой и клюшкой, напоминающей перевернутую трость с закругленной ручкой.
– Тоня, я на тренировку убегаю. Уже опаздываю. Так что завтракайте без меня.
– А есть кто дома?
– Нет. Мама – в театре. А Саша куда-то ушел.
– Нина, я тоже должна уйти. Меня Марина просила срочно приехать к ней. А потом у меня самолет в Балабинск. Жаль, что не смогла попрощаться с Ириной Николаевной и Сашей. Вы им передайте от меня, что я их буду с теплотой вспоминать и помнить! Как и вас, Нина. Спасибо за гостеприимство!
Они обнялись. И Тоська ушла.
Возбужденная Марина открыла дверь.
– Как хорошо, что ты приехала, – как-то сразу успокоившись, совершенно искренне сказала она. – Проходи. Иди на кухню. Я тебя покормлю.
На кухне стол был уставлен тарелками.
– Остатки с барского стола?
– Не вредничай. Садись. Ешь. Вот кофе.
Марина уселась напротив. Закурила. Взглянула на Тоську с любопытством. – Ну и как, понравилось тебе у них? Что интересного было?
– Понравилось. Все было интересно.
– Ну, например... Ты ешь, ешь...
– Я ем. Ну, например, приходил профессор, который со мной разговаривал о творчестве Солженицина. И для убедительности приврала: – Часа два.
Марина засмеялась.
– А что это тебя так рассмешило? – обиделась Тоська.
– Ну в то, что профессор мог прийти, я могу поверить. К ним профессора ходят. Но то, что профессор с тобой, с дурой, разговаривал о Солженицине два часа! Тонь, без обиды. Вспомни, как мы его проходили в институте. Так что извини. Не верю.
– Тоже мне Станиславский! Это ты проходила... мимо. А я его читала. И профессор со мной разговаривал! Ну, не два часа... У меня свидетели есть. Можешь у Нины спросить!
– А у Саши? Могу спросить? – лукаво улыбнулась Марина. – Как он тебе? Понравился? Лилька до сих пор переживает! Хотя и называет его... Знаешь как?.. Облако в штанах! – засмеялась Марина, но тут же посерьезнела:
– Тонь, ты помнишь Антона Львовича? На Новый год… У нас...
– Пучеглазого телескопа?
– Ну зачем ты так? – укоризненно покачала головой Марина и вышла. Вернулась, положила на стол сложенный лист бумаги.
– Что это?
– Это – его номер телефона! Он просил передать тебе! Ты тогда уехала с Нинкой, а он о тебе расспрашивал! Но я ему телефон Нинкин не дала!
– И зачем звонить?
– А ты не понимаешь? Глаз на тебя положил!
– А Лилька?
– Ее побоку! Не впервой! – с какой-то радостью говорила Марина и внимательно смотрела на Тоську. – Звони! Если согласишься – считай, счастливый билет вытянула! Всё сделает! И из деревни заберет, и здесь обеспечит! Повезло тебе! Звони! Не упускай свой шанс!
– Зачем меня из деревни забирать? Мне там нравится. Какой шанс?.. – не выдержав, разозлилась Тоська. – Марин, ты меня для этого сюда звала? Это и есть вопрос жизни и смерти?
– Дура ты, всё-таки! Подумай! – она подвинула ей бумагу. Тоська, не трогая ее, выжидающе смотрела на Марину.
– Эх ты! – с сожалением усмехнулась та. – А звала я тебя не за этим. Вернее, не только за этим, – она пять посерьезнела. – Ты когда-нибудь врала?
– Ну приходилось.
– А можешь еще соврать? Ради меня?
– Смотря что. Ты объясни толком.
– Ну, в общем, помнишь, когда ты ушла с Ниной, я тебе говорила, что мы на дачу едем?
– Помню. И про Гундяевых помню. Ну и что?
– Тонь, я тебе соврала. Ни на какую дачу мы не ехали. И Гундяевы тоже не оставались ночевать.
– А Генрих Осипович где был?
– Вот. В самую точку. Его не было. Он был со своими друзьями. Есть у них место такое… охотничья заимка... Там охота, баня, покер. Свои дела. Секреты… Но там без женщин.
– Можешь дальше не рассказывать. Кому соврать, я поняла. Что соврать-то? И кто он, твой адюльтерщик? Толстолобик с залысинами, который ничего достать не может?
– Ну, Тонь, зачем ты так! Сеня же не виноват, что он инженер! Между прочим, он может на своей ЭВМ распечатать портрет Джоконды! Программу составил, в машину заложил – и готово! Он уже всем распечатал. Тебе не надо? Сеня сделает! В деревне на стенку в избе повесишь!
– Обойдусь. У меня в деревне оригинал висит!
– Ну да! – ахнула Марина.
– Шучу! Ты бы уж лучше с этим разноцветным петушком роман закрутила. Он бы тебя в цирк водил. Или в кино.
– С Жоркой? Я тебя умоляю! Тоня, поверь, у меня это было в первый раз! А сушеная стерлядь Дрисина всё Генриху разболтала. Когда только успела и как? Ума не приложу! Он позвонил. А я сказала, что это ты у меня ночевала. Генрих не верит. Говорит, что я придумала. Тонь, скажи ему, что это ты ночевала. Соври!
И подольстилась:
– Ты же артистка!
– Когда врать-то надо? У меня самолет.
– Успеешь! Он скоро будет. Звонил. Короче. Ты у меня с того вечера и до сих пор – безвылазно! Стой на этом до конца!
И тут же раздался звонок.
– Успели! – Марина сжала кулаки и потрясла ими. – Тонечка, не подведи! Я в тебя верю!
Она выскочила в коридор и тут же вернулась:
– А похож он не на рыбу, а – на индюка! Состроила смешную гримасу, вытянув подбородок вниз, и побежала открывать.
Вскоре раздались голоса: возбужденный, угодливый – Марины и недовольный, строгий – Генриха Осиповича.
Тоська взяла со стола сложенный лист бумаги, развернула. Номер телефона. «Жду звонка! Антон Л.» Почерк прямой, твердый. «Если соглашусь, кем я стану? Любовницей? Нет. По-другому… Содержанкой! У этого всемогущего пучеглазого телескопа! Бр-р-р...» Она положила записку на стол, отодвинула от себя и стала настраивать себя на вранье.
Марина заглянула на кухню, сделала страшные глаза, выразительно двумя руками взяла себя за горло и громким, неестественным голосом сказала: «Тоня, наконец-то мы не одни! Муж Генрих Осипович приехал!» Тоська хмыкнула: показалось, что Марина сказала во множественном числе: «приехали»! И подала реплику тоном светской дамы: «Я очень рада. Познакомь же нас, наконец!»
Генрих Осипович сидел, раскинувшись, в кресле. Это был человек, про которого говорят: он сделал себя сам! Да, сам. Никто ему не помогал. В институте он учился серьезно. Все бегали по танцулькам и свиданиям, а он с энтузиазмом занимался общественной работой. Это замечали, его продвигали выше. В этом было что-то правильное. И в дальнейшем его целеустремленность не уходила в никуда, а материализовалась в высокие должности, хорошие зарплаты. И это ему нравилось. Когда понадобилось, он женился на засидевшейся в невестах дочери своего начальника.
И дальше усилия его нужны были только для сохранения спокойной семейной жизни. О его карьере заботился тесть. Жена была умна, преподавала французский язык в институте. Говорить дома им было не о чем. Как женщина она его не волновала. Любви и игры в их отношениях не было. Его это стало раздражать. Когда во время очередного раздражения, он высказал все это ей, она спокойно выслушала, не перебивая, и так же спокойно сказала: «Тю ля вулю, Жорж Данден!» И пошла на кухню ставить чайник. Он запомнил эти смешные французские слова, которыми был подведен итог их совместной жизни. Они не стали ничего менять в ней. Детей у них не было. Потом жена заболела. Ничего не задерживало ее на этом свете. И она умерла.
Женитьба на молодой Марине, казалось, даст ему то, что он не разрешал себе в молодости: беззаботную радость, возможность совершать маленькие глупости, легкомысленные поступки. Ему казалось, что с ней он проживет свою вторую молодость так, как должно жить молодому, и с женой, носящей имя девушки, которая ему очень нравилась в юности и которой он предпочел то, что имеет сейчас. Наверстает, как говорят, упущенное. Обманет судьбу.
Генрих Осипович часто вспоминал ту, далекую, Марину. В такие моменты он чувствовал себя молодым, и если бы было возможно всё вернуть назад, то точкой отсчета, от которой он хотел бы повторить жизнь по-другому, был бы тот осенний вечер в колхозе, где они студентами собирали картошку.
Вечером в клубе были танцы. И она пригласила Генриха на танец. Он до сих пор чувствовал шероховатую кожу ее обветренных рук и видел прямой пробор волос для двух косичек. Волосы были не гладко зачесаны, а пушились. Было шумно. Разговаривая, он наклонялся к ее уху. Ее волосы касались его щеки, и от них пахло осенними листьями и дождем.
Обмануть судьбу не получилось. Нынешняя молодая Марина видела в нем старика и вела себя с ним, как его ровесница. Молодые прелести скоро пресытили его. И не его одного. А другого капитала у нее не было. Не было ничего за душой! Его ждала старость, хоть и очень хорошо обеспеченная – он всё сделал для этого, – но с чужим человеком. Тю ля вулю…
Тоська поздоровалась. Посмотрела на Генриха Осиповича. Вылитый индюк. У Марины – тоже глаз-алмаз.
– Здравствуй, здравствуй... Тоня, кажется? Марина говорила, что ты в деревне работаешь? Ну и как там? Справляешься?
– Справляюсь.
– Марина сказала, что ты у нас жила эти дни... Что тебе ночевать было негде...
– Да. Извините, так получилось.
– Ну и чем вы здесь занимались?
– На выставку ледяных скульптур ходили.
– И что там было интересного?
Тоська перечислила всё увиденное подробно, как на уроке.
– И что, все эти дни одни были?
– Одни. Нам с Мариной и одним интересно. Столько воспоминаний! Столько рассказов! Мы так давно не виделись! – как можно задушевней говорила она. – А сегодня я улетаю. И Марина очень обрадовалась, что вы вернулись! Она очень без вас скучала. Много рассказывала о вас...
«Господи, что я несу? – испугалась Тоська. Взглянула на него. Генрих Осипович сидел, покачивая головой, и внимательно смотрел на нее. Так смотрел в кино «Адьютант его превосходительства» начальник контрразведки полковник Щукин. А кто этот Генрих Осипович? Интересно, где он работает? Он же всё знает!
Ей показалось, что он сейчас встанет и строго, как в детстве надменная учительница Анна Георгиевна, спросит: «Кто тебя, Тоня, врать научил?»
И Тоська не сможет стоять до конца, как просила Марина. Ей станет стыдно, и она уйдет. Она посмотрела на Марину. Та слушала ее скромно, немного растерянно, улыбаясь, переводя взгляд то на мужа, то на нее. Так на учителей смотрят матери двоечников, когда их детей вдруг начинают хвалить.
– Ну и что же ты замолчала? Что она рассказывала тебе обо мне? – строго спросил полковник Щукин.
«Нет, Щукин не стал бы тыкать. У него воспитание. А этот, видно, привык с подчиненными так вести... Сказать ему, чтобы не тыкал? Не на работе!» – пронеслось в мыслях Тоськи. Но, ради Марины, она вежливо ответила:
– Вы знаете, ничего интересного... И, увидев взметнувшиеся брови и удивленный взгляд индюка, поспешила закруглиться.
– Большое спасибо за ваш гостеприимный дом, – второй раз за сегодня произнесла Тоська. – Я здесь хорошо отдохнула и с новыми силами еду на работу на селе!
Спектакль закончен. Аплодисментов не было.
– Ну, мне пора!
– Tu l’as voulu, Georges Dandin! – усмехнулся Генрих Осипович.
Потом поднял руку в прощальном жесте: «Успехов в работе!»
В прихожей Марина обняла Тоську и жарко прошептала ей в ухо: «Спасибо! Ты меня спасла!» Сказала опять очень искренне, от души. Отстранилась, потом снова припала к уху: «Какой-то он странный сегодня. Ты поняла, что он там сказал про тю-ля-лю-ля... по-ненашему?»
– Он сказал по-французски: «Ты этого хотел, Жорж Данден», – прошептала Тоська в подставленное ухо.
– А кто этот Жорж? – испугалась Марина.
– Твой муж! Книжки надо читать! – шепнула Тоська и спросила: – А где он работает?
– В органах! – в ухо ей прошелестела Марина, отстранилась от нее и значительно покивала головой.
«Ох, и дура же ты, Шершнева! И я – тоже... Нашли, кому врать...» – подумала Тоська. Но сказала другое, шепотом, искренне и от души:
– Он у тебя, может быть, и индюк, но не дурак! Так что держись! Еще не вечер!
***
Оставив Марину в задумчивом недоумении, Тоська сразу поехала в аэропорт. Времени, чтобы заехать к Полине, уже не было: «Ничего, она волноваться не будет, а в деревне я ей потом всё объясню».
В аэропорту зарегистрировалась. Нашла место в зале ожидания, села, огляделась.
И увидела своего знакомого, «земелю», как говорили в деревне ребята, отслужившие в армии. Это был Генка Овчинников. Геныч, как все его звали, с районной автобазы. У Геныча были родственники в ее деревне, и он часто приезжал к ним в гости. Делал даже попытки ухаживать за Тоськой. Наблюдая за ним теперь, она подумала, что все деревенские люди ведут себя в городе, как дети. Вот и сейчас этот большой мужик бестолково суетился. Несколько раз пропустил очередь на регистрацию, ища куда-то засунутый билет. Мешал тулуп и шапка с торчащими в разные стороны поднятыми ушами.
Наконец зарегистрировался. Тоська хотела позвать его к себе. Но он уже пристроился, мешая всем, около справочной и регулярно спрашивал в окошко: «На Балабинск, не объявляли еще? Девчат, вы мне сразу скажите, если чо. Я тут рядом».
И вдруг Тоська увидела, как по залу, оглядывая пассажиров, спешно идет Ирина Николаевна в серой каракулевой шубке, прижимая к груди букет белых роз. В другой руке у нее была плетеная корзинка. Актриса растерянно оглядывала толпу…
Так могла выглядеть сцена встречи… Нет, скорее, сцена прощания из какого-нибудь спектакля. «Варшавская мелодия»? Ирина Николаевна – на сцене. Тоська – в зрительном зале. Она встала со своего места. Глаза их встретились, актриса радостно улыбнулась и поспешила к ней.
– Тонечка! Как хорошо, что я успела. Мне Нина сказала, что у вас самолет на Балабинск, – торопясь, заговорила она. – Мы на шефский концерт едем. На автобусе театра. Шофер Иван Егорыч был так любезен, что завернул к аэропорту. Я его попросила. Так что времени у меня немного. Это – от Саши.
Актриса протянула розы.
– Он утром за цветами для вас поехал. Хотел поблагодарить за пение, прочитать написанный им сонет и сказать вам что-то очень важное... – Ирина Николаевна внимательно посмотрела на Тоську.
– Я почему-то надеялась... А!.. – с досадой, изящно взмахнула она рукой. – Он вернулся, а вас нет. Александр расстроился, что вы его не дождались. Захандрил. А потом сказал, что это судьба. Или не судьба? Я не поняла. Саша – сложный человек с непростым характером… Весь в отца…
Ее голос звучал огорченно.
– А Нинка… опять на тренировке. Как говорила моя знакомая актриса, есть только два извращения: хоккей на траве и балет на льду. Но что делать? Ниночка увлечена… Я ведь им недостаточно уделяла внимания маленьким. Надо было больше… Надо было им помочь найти себя, правильно понять…
Она говорила и говорила, а Тоська слушала ее взволнованный красивый голос с чуть театральной интонацией, и монолог ее трогал, завораживал, как в театре… Хотелось плакать...
– Ирина Николаевна! У вас всё будет хорошо! У вас и так всё хорошо!
– Нет, Тонечка, это только так кажется! – она задержала дыхание и бодро закончила:
– Конечно, всё будет хорошо! Конечно! Тонечка, я должна бежать. Артисты ждут. На концерт нельзя опаздывать! Это вам...
Она поставила перед ней на скамейку корзинку.
– Пирожки на дорожку... Будете как Красная Шапочка. Только Волку не попадайтесь! Да, здесь бумага для цветов. Заверните, чтобы не замерзли. Тонечка! Наш дом всегда открыт для вас! Вот адрес и телефон...
Она протянула Тоське открытку.
– Спасибо, Ирина Николаевна!
Они обнялись.
– Чуть не забыла… Вот… Саша просил передать, – Ирина Николаевна вынула из кармана шубы и положила в руку Тоське… ее розу вуду.
– А Александр… Как в «Варшавской мелодии»? Женщина отступает, но не предает свое чувство, и лишь расходится мрак, готова начать всё сначала… Мужчина же сдается сразу и навсегда… – грустно улыбнулась Ирина Николаевна и, чуть усмехнувшись, добавила: – Он сказал, что нашел ее в библиотеке, на диване! Счастливого пути!
Она поцеловала Тоську в щеку и поспешила к выходу.
Тоська завороженно смотрела ей вслед. Это была всё-таки сцена прощания... На такой высокой ноте, что Тоська не смогла взять ее. Надо было сказать что-то важное, значительное! А она не нашла нужных слов. «...Не предает свое чувство… чуть расходится мрак… готова начать всё сначала?»
– Нет, это не про меня. Я сдаюсь сразу и, наверное, навсегда. Как с Петровичем. А с Сашей… «А был ли мальчик?» Была бы я ему нужна – приехал бы в аэропорт… Сказал бы то важное... Прав Евграфыч про призрак!
Тоська вздохнула, положила на сиденье цветы, убрала открытку и розу в сумку. Она уже не роза вуду, а просто – бумажный самодельный цветок. Наверное, прекрасная Незнакомка так же возвратила Блоку его черную розу. Возвышенная многозначность символа превратилась в пошлую дешевую аллегорию. «Черная роза – эмблема печали…» Вот так ничем и закончилась моя мистическая игра в розу вуду! И кто виноват? Может, роза старалась и делала всё, что было в ее силах? А я, как на экзамене с пятаком под пяткой, просто предмета не знала?
– Тонь, привет! Чо это за дама такая?
Тоська не заметила, как подошел Геныч.
– Привет, Геныч! Актриса. Ирина Николаевна, – с удовольствием повторила ее имя Тоська и шмыгнула носом.
– А чо это она тогда тебе цветы дарит, если артистка? Ты ей должна!
– А я что тебе? Не артистка, что ли?
– Какая ж ты артистка?
– Хорошая. Сегодня подруга спектакль устраивала по пьесе «Генрих Осипович, или Одураченный муж». Я там главную роль играла. Почти по Мольеру. Знаешь такого?
– Я много чо другого знаю. И цветы за это дали?
– Нет. Цветы – за другое. За песни. Это мне мой… поклонник передал. Знаешь, Геныч, если бы не этот дурацкий спектакль, может, я сегодня бы счастье свое нашла... – сказала и засомневалась: – А может, и нет!
– Не грусти! Еще найдешь! А песни ты здорово поешь! Мне нравится.
– Нравится... Чего ж тогда цветы не даришь?
– Всё. Заметано. С меня – цветы. С тебя – бутылка. Не пропустим самолет-то? А то я эту хренотень по радио не понимаю.
– Не боись. Я понимаю.
И тут же строго заквакал динамик: «посадка... Балабинск... всем... пройти...»
– Это нам, – сказала Тоська.
Геныч подхватил свою и Тоськину сумки, она завернула цветы в бумагу, взяла корзинку, и они пошли выполнять то, что им было наквакано.
В самолете были свободные места, и они уселись рядом. Геныч сидел в тулупе и в шапке. Тоська тут же пожалела, что сели вместе. Он прижал ее своим тулупом к иллюминатору. Она отодвинула его локтем и положила цветы на колени. От Геныча и его тулупа вкусно несло жаром тела, смешанного с запахом бензина и свежего перегара (еще один «Тройной мужской»!), и этот запах перебивал нежный запах цветов, запах еще не до конца утраченных иллюзий. Она опустила голову в цветы. Но запах Геныча был и там, вытесняя иллюзорный запах воспоминаний.
– Геныч, а ты любил кого-нибудь?
– Кого?
– Это я спрашиваю. Ты кого-нибудь любил? Или любишь? Ну так, чтобы по-настоящему.
– А как же! Любил. И сразу двух!
– Что же это за любовь, если сразу двух?
– Еще какая! Они мне обе нравились. Сначала – старшая. А потом – младшая. Файка с Розкой. Знаешь таких?
Тоська их знала. Две худенькие девушки, сестры, с раскосыми черными глазами. Из местных балабинских татар. Они работали вместе с Тоськой в школе методистками в младших классах. Что они делали как методистки, Тоська не интересовалась.
Сестры всегда присутствовали на собраниях учителей. Старшая Роза была очень активна в отстаивании своих и учительских интересов. («Девчата, я подниму вопрос... Поддержите!» – писала она на учительском собрании в записке и подвигала ее по столу училкам. Те терялись, потому что вопрос был всегда спорный и не такой уж и важный). Младшая Фаина была тихушницей. Всегда тихо сидела, смотрела в окно и ни в какие разборки не встревала. Но, как сплетничали, именно она и уводила всех женихов Розы! Из-за чего сестры постоянно находились в ссоре.
Обе были некрасивы: какая-то печать вырождения была на них. Но, судя по всё тем же сплетням, очень любвеобильны.
– Раз любил, чего ж не женился?
– А-а, – он махнул рукой. – Я в них запутался. Каждая тащит в свою сторону. Ругаются.
– Ты их и бросил...
– Ну.
– Ну... – передразнила Тоська. – Баранки гну. Чего же им так не везет-то на мужиков?
– А тебе везет?
– И мне не везет.
– А знаешь, почему не везет?
– Ну... – непроизвольно вырвалось у Тоськи.
– Ну, – передразнил теперь Геныч. – Баранки гну. Ладно, объясню. Вот тебе сейчас плохо, грустно. Я это вижу. Так?
– Ну... – Тоську заклинило.
– Я сижу рядом, молодой, сильный, здоровый мужик. Так ты, вместо того чтобы уткнуться в меня, в мой тулуп, и поплакаться, засунула нос в цветы и страдаешь в мечтах! А я бы тебя пожалел, и тебе легче бы стало.
– Не в каждую жилетку, Геныч, хочется поплакаться. У некоторых не жилетки, а слезонепробиваемые бронежилеты. Утыкаться неудобно. Плакать – неуютно. И слезой до души не пробьешь.
– Не понял. Это ты сейчас про что?
– Давай, Геныч, дальше. Не обращай внимание. Я тебя внимательно слушаю.
– Ну вот, значит. Я так понимаю: каждой бабе нужен мужик. Так? Ну вот я на примере птиц. Ты из той породы птиц, которым не все равно, с кем гнездо вить, где петь захочется и где дети вырастут...
– Кому же всё равно? Всем этого хочется.
– Не перебивай! А то – собьюсь! Вот птицы. Самки выбирают лучшего, сильного. Дятел должен молотить своим клювом громче и дольше своих соперников, до сотрясения мозга, чтобы добиться лучшей подружки. И прилетит к такому самая сильная. Не самая красивая, Тоня, а самая сильная! А ты – не сильная! Ты красивая и ро-мант-тическая, – споткнулся Геныч на давно не употребляемом им слове, – как эта, ну... Татьяна Ларина. Вот. Я ж видел, как ты черный цветок в сумку прятала. Как девчонка, ей богу!
– Розу вуду, – смущенно пробормотала Тоська.
– Розамунду? Знаю. Один мужик с автобазы научил. С войны песня. И Геныч, перебирая в воздухе пальцами, как по клавишам аккордеона, спел:
«Ro-оsa-а-munde-е, schenk mir dein Herz und sag ja-а!
Ro-оsa-а-munde-е, frag doch nicht erst im dana-а-ch…»
– Как ты без напряжения на немецком шпаришь. Учился хорошо?
– Мы все учились понемногу... – опять удивил он Тоську и перевел: – Это он ее просит, чтоб она ему сердце подарила и «да» сказала!
– Перевел тоже мужик с автобазы? – по привычке съязвила Тоська.
– Я сам – с усам. Так ты дальше слушать будешь?
– Такого-то полиглота? Конечно, буду! Давай!
– Так вот. Ты, если надо будет выбирать: с мужиком поцеловаться или книжку интересную почитать, а потом о ней трындеть с мужиком, так ты – лучше потрындишь, чем поцелуешься. Так? А добрая кума живет и без ума. Вот.
– Ну это смотря с кем. С одним – потрындеть. С другим – поцеловаться.
– Это можно. Но ты же хочешь еще и любви, в которой можно будет делать и то, и другое! Вот захочется тебе со мной поцеловаться. Зацелуемся вусмерть, так, что голова кругом пойдет. Все, кажется, любовь пришла. Но ты ведь потом захочешь со мной культурно потрындеть! А я не умею! И вся любовь! Таких, каких ты ищешь, не бывает в природе, Антонина! А потом спрашиваешь, почему не везет!
– Ну вот Василиса же вышла замуж за тракториста! И счастлива!
– Сравнила! Василиса… Васька, как Тимоху увидела вот таким, какой есть, сразу поняла, что он для нее – самый лучший. Вот она – сильная!
– Надо же, Геныч, какой ты умный. Ну хорошо, ладно. А Роза с Фаиной?
– Розка с Файкой – тоже сильные. Они знают, чего хотят. Только их беда, что они вдвоем. Им бы разъехаться. Но они ведь без родителей росли. Привыкли к друг дружке. Так и будут ругаться и жить – одни и вместе.
– А мне-то что делать, Геныч?
– Не знаю. Думай сама. Ты – умная.
– Я – дура. Мне сегодня подруга моя так сказала.
– Это та, что в пьесе про мужа этого обманутого с тобой играла?
– Геныч, я тобой восхищаюсь!
– Да ладно. Чо там. Ты вот лучше скажи: с тем, кто цветы прислал, целовалась? Только честно.
– Если честно, то нет. Мы и знакомы-то всего ничего... Какие поцелуи?
– Но потрындеть-то успели, попеть успела, а поцеловаться – нет? Значит, он – из породы трындежников. Для которого трындеж важнее поцелуя. А тебе хоть хотелось с ним целоваться?
Тоська задумалась: «А действительно, хотелось мне, чтобы он меня поцеловал?» Геныч искоса глянул на нее, усмехнулся.
– В тебе как будто два человека: женщина и девчонка. Только девчонка снаружи, закрывает собой женщину, которая где-то там глубоко внутри... Не дает ей проявиться!
– Интере-есно! – Тоська с удивлением посмотрела на Геныча. С ней так еще никто не разговаривал.
Геныч хмыкнул, и Тоська отшутилась:
– Я – ни женщина, ни девчонка! Я – училка!
– Это как?
– Уже не девчонка, но еще не женщина! Что-то среднее! – засмеялась она.
– Так хотелось-то тебе целоваться, училка?
– Ну... – начала Тоська и опять замолчала: «Вот тогда, в сквере, когда подхватил, как Петрович, хотелось. А потом, действительно, как-то не до этого было».
– Ну вот видишь. Молчишь. Значит, не хотелось. Трындеж важнее. Нет, Тонь, это – не твой человек!
«Может, я – не его?» – пришла вдруг простая мысль, но Тоська ее отмела как обидную для себя и сказала:
– Геныч, ты не прав! Как у птиц, про которых ты рассказывал? Сначала стучит клювом до посинения, чтобы привлечь внимание к себе? Так?
– Ну...
– Тот же самый трындеж до сотрясения мозга, чтобы привлечь внимание, только человека. Какая разница?
– Все-таки подружка твоя права. Дура ты! Дятел стучит, чтобы привлечь не курицу, не утку, а дятлиху! И только она откликнется на его зов. Потому что порода одна. Может, утка, курица и слышат зов дятла, но они понимают, что это – не для них!
– Геныч, ты – прирожденный философ! Разложил всё по полочкам. Это тебя надо было назвать Платоном!
Геныч на ее слова почему-то усмехнулся, а Тоська продолжала:
– Мне как-то на ум ничего не приходит, что тебе возразить. У тебя в роду ученых не было?
– У меня маманя – счетовод!
– Может, мне тебя полюбить и замуж за тебя пойти?
– Нет. Тонь, ты – не для деревни. Ты лучше домой поезжай. Там себе пару найдешь. Знаешь, как у птиц? Должны быть одной породы... Только ты, как глупая курица, против своей природы обязательно на зов какого-нибудь дятла побежишь.
– Думаешь? – грустно спросила Тоська. – А с любовью-то как?
– Любовь – это когда курица захочет стать дятлом. И это ей будет нравиться всю жизнь, – определил Геныч, подумал и добавил: – Мне так кажется.
Объявили о посадке в Балабинске. За полчаса все иллюзии, и без того уже траченные Тоськиными сомнениями, превратились в прах, как тронутый молью некогда живой, искрящийся мех.
***
В Балабинске надо было просидеть ночь в местном аэропорту. Без зала ожидания и буфета.
Только утром был рейс «кукурузника» на Сибирское. Пассажиров было немного. Все они были в тулупах и валенках, как ямщики. И спали на полу, на своих вещах. Геныч тоже соорудил себе спальное место из своей и Тоськиной сумок. И улегся спать. Тоська нашла пустую банку, налила воды из бака и поставила в нее цветы. Поудобнее уселась на табуретку, уместила ноги на перекладину и прислонилась спиной к стене. Каждый раз, засыпая, Тоська роняла себя с табуретки и от этого просыпалась. Проснувшись в очередной раз, под утро, она услышала гул самолета. Кажется, прилетевшего. Потом – раскаты мужских голосов за переборками, отделявшими служебные помещения.
Утром пришли работницы аэропорта: женщина-кассир, она же дежурная, и шустрая старушка-уборщица. Старушка засеменила греть воду для бака: «Капяток!» Дежурная сходила куда-то в глубь помещения. Вернулась и объявила в микрофон, что рейс «Балабинск – Сибирское» переносится на неопределенное время, может, даже на завтра. Сибиряки – народ терпеливый, спокойный. Переносится так переносится. Но Тоська еще раз спать на табуретке не хотела. Пошла выяснять, в чем дело. Дежурная спокойно, обстоятельно всё объяснила. Оказалось, что «когда черт кулачку еще не бьет», прилетел военный самолет. Тоська знала по Гоголю: «еще черти не бъются на кулачки» значит – «очень рано». Принесла его нелегкая! Военные летчики и пилоты с «кукурузника» оказались дружбанами. Вместе учились. Служили, летали. Одним словом, давно не виделись. И вот встретились на маленьком аэродроме Балабинска. На взлетной площадке действительно стоял военный самолет.
Летчики уже выпили за встречу. И будут продолжать. Сколько – неизвестно.
– Завтра улетите, – пообещала опытная дежурная. – Кипяток берите. Попейте и спите. Отдыхайте. Неча на работу спешить. От трудов праведных не нажить палат каменных.
– И то правда, – согласились пассажиры, – причина-то у летчиков уважительная. Рыжеволосая пассажирка в ямщицком тулупе сходила за кипятком, достала что-то аппетитно пахнущее и стала есть. Все последовали ее примеру.
– Кого бы съисть? – спросил Геныч, выразительно глядя на Тоськину корзину. Тоська вспомнила про пирожки. Геныч сбегал за кружками и кипятком. И они сели исть. Пирожков было много, с разной вкусной начинкой.
– М-м-м... – с полным ртом мычал Геныч. – Шанежки... м-м-м... как у Эльзы...
– А ты знаешь, кто их пек?
– Кого?
– Не кого, а кто! Геныч, я не пойму: то у тебя нормальная грамотная речь, вон по-немецки шпаришь, а то говоришь, как дед деревенский!
– А я и есть деревенский! Ну... Так кто пек?
– Актриса! Помнишь, в аэропорту меня провожала?
– Ну...
– Геныч, как с тобой трудно.
– С тобой очень легко. Все не так да не по тебе.
– Здрасте, приехали. Я безропотно, как лошадь, стоя о четырех ногах табуретки сплю. Отдаю ему, на поспать, свою сумку. Кормлю его пирожками. И со мной еще трудно. Клади шанежку назад. Я обиделась.
– Ага, она – на табуретке, а я – на королевском ложе! Как та принцесса. Только ей горошина спать мешала. Хрустко ей было из-за нее. А мне что? Может, твоя розамунда? Ты б ее забрала, может я и высплюсь!
Тоська вспомнила про розу, достала ее из сумки. Роза была плоской, как из гербария. Она ее расправила, отвернула верхушку бумаги у букета и всунула между белыми розами. Полюбовалось. Что-то в этом было. Подняла букет, опять уткнулась в него лицом.
– Guten Abend, gute Nacht mit Rosen bedacht,
Mit Naeglein besteckt, schlupf unter die Deck…
– Геныч!? – изумленно обернулась к нему Тоська. – Это что? Это ты сейчас сказал?
– Абер натюрлих... – засмеялся он. – Это я тебе спокойной ночи пожелал.
– Что, тоже мужик с автобазы научил?
– Я ж говорю, я сам – с усам!
– Ну, Геныч... – только и нашла, что сказать Тоська.
Он опять разложил сумки и улегся.
– Правильно я с тобой женихаться не стал, – вдруг сказал он, глядя в потолок. – Это когда ты замуж просилась.
– Это когда же я просилась? Помнится мне, это ты когда-то в клубе за мной ухаживал. Танцевать приглашал, провожал? Забыл?
– Ну. Это когда это было... А ты вон вчера, в самолете... Сидел бы сейчас, как чалдон, и за кипятком тебе бегал...
– А ты и так бегал, без жениховства. И еще побежишь! Чалдон ты и есть чалдон! – засмеялась Тоська и передразнила его: – Кого бы съисть!
Прошел день. За день все успели належаться, наспаться. И ночью никому не спалось. Пассажиры сидели или лежали, потихоньку разговаривая. Тоська опять сидела на табуретке. Геныч лежал рядом на сумках, в коконе своего тулупа.
– Не спишь? – спросила его Тоська. Ей хотелось поговорить.
– Нет.
– Что, опять горошина или еще что?
– Тебе виднее. Ты лучше знаешь, что в твоей сумке лежит.
– Слушай, а про какую Эльзу, которая шанежки хорошо печет, ты вчера сказал?
– Тетка моя. Из вашей деревни.
Геныч принял положение «сидя».
– А что-то я Эльзы не знаю в нашей деревне.
– Ее в деревне Лизаветой зовут, им так проще.
– Это которая? Штауб? Она что, тетка твоя? И она – Эльза?
– Ну... Я ведь тоже не Гена.
Геныч, прищурив глаза, взглянул на Тоську, как артист Соломин из фильма «Адьютант его превосходительства», который смотрели недавно в клубе: «Пал Андреич, вы шпион?..»
– Ой! Геныч, не пугай! Кто же ты?
Геныч удивлял Тоську всё больше.
– Не боись, как ты говоришь. Я – свой. Только имя при рождении другое дали.
– Ну... Какое? Не тяни!
– Меня отец Генрихом назвал.
Он смущенно хмыкнул. – Кто такое в деревне проговорит? Вот потому и Геныч.
– Надо же! Второй Генрих за день! Ну, первый хоть в городе! А здесь, в деревне... Что за традиция такая: то Платоном назовут, то Генрихом! Ну у Платона – родители историки. А тебя-то за что? Фамилия вроде русская – Овчинников.
– Это – матери фамилия. Она – Овчинникова Клава. А отец был Штауб Иван. Иоханн Карлович. Мать говорила: «Скажи спасибо, что Карлом в честь деда не назвал. Или Диром».
– Как? Диром?
– Ну... Так отец хотел. Долго объяснять. Мать засопротивлялась. Назвали Генрихом.
– Вот это да! – ахнула Тоська. – Так ты – Генрих Иоханнович Штауб? Так выходит?
– Ну...
– А о предках своих ты что-нибудь знаешь?
– Эльза рассказывала. Деда Карлом Ивановичем звали. В Харькове институт окончил, еще при царе. Работал инженером. Потом в Саратове – доцентом в каком-то высшем училище. А в 30-том году его с сыном, ну с отцом моим, арестовали. Потом что-то там доказать не смогли. Их отпустили. Дед опять стал работать в дорожно-строительном институте в Саратове, вроде как профессором. А потом война. Их депортировали в Сибирь. Бабка умерла по дороге. Красивая, говорят, была. Дед немного после нее прожил. Тоже умер. А отец хлипкий был. Как мать говорит, интеллигент, к физической работе не привыкший. Простудил что-то на лесных работах. Вот так. Мать мне свою фамилию выправила, чтобы легче мне жилось. И велела, чтоб Геной называли. Вот, Тонь, такие дела.
– Ну и как? Легче тебе жить Генычем Овчинниковым, чем Генрихом Штаубом?
– А то! Вон уже замначальника по снабжению на автобазе!
– Так, может, это потому, что ты – Штауб по природе своей, а не Овчинников! Потому и назначили!
– Да откуда, кто знает!
– Породу не спрячешь. Она, как трава, из-под камня пробьется.
– Это смотря какая трава и как ее придавить!
В зале было тихо. Все слушали рассказ Геныча. Когда он закончил, завздыхали. Каждому было что вспомнить.
– Вот времена-то были. Помню, как свезли к нам одних немецких баб депортированных. Кержаки их лопотанками называли. Спецпоселение. Они у нас на нефтеперерабатывающем работали. Поселили в бараке. Жалко их было. Это уже в 50-ом, после войны.
– А к нам перед войной. Лишенцев с семьями, со стариками и детишками. А потом – в трудармию молодых баб забирали.
– Да, баб жальче всего. Как про них всех говорили: «Проживают в утепленной конюшне колхоза имени Сталина...» Вся жисть в этой утепленной конюшне так и прошла.
– Ну нам, местным, тоже досталось! Не приведи Господь!
Повздыхали опять, вспоминая.
Так прошла в аэропорту вторая ночь.
Утром летчики долго прощались, хлопали друг друга по спине, смеялись, что-то обещали (наверное, еще встретиться на аэродроме). Когда военный самолет улетел, объявили посадку терпеливым пассажирам. Они погрузились в гражданский «кукурузник». И самолет взял курс на Сибирское.
***
Скамейки в «кукурузнике» были расположены вдоль салона. Тоська с Генычем оказались напротив друг друга. Началась болтанка. Немного мутило. «Интересно, а как летчикам? После такой встречи?» – вспомнила Тоська. Летчикам было хорошо. Слышались их веселые зычные голоса. Они были молодые, сильные, привычные... Тоська позавидовала им и посмотрела в окно.
Внизу – белым-бело, ничего интересного...
Тогда она переключилась на Геныча. Стала искать в нем немецкое, тевтонское. Вспомнила Цветаеву: «Длинноволосым я и прямоносым германцем славила богов». Оценивающе оглядела Геныча. Нос породистый, волосы светлые прямые, могли бы быть чуточку подлиннее. Но и так хорошо! Глаза серые, а когда небо отражается, то кажутся голубыми. Зигфрид, да и только! Брунгильда опять же рядом. По правую сторону Геныча сидела та, рыжая из аэропорта, полногрудая, крупная женщина. Медные густые волосы ее были стянуты на затылке в тяжелый узел, растрепавшийся от житейских передряг. Белокожая, с румянцем на щеках и редкой россыпью нежных веснушек.
Из распахнутого овчинного тулупа виднелось крепжоржетовое платье с глубоким вырезом, кирпичного цвета, в мелкие желтые цветочки, перехваченное по талии золотым поясом. Могучую шею обхватили крупные коричневые вперемежку с золотыми бусы, терявшиеся в ложбинке на груди. А на ногах – большие валенки. «Как и я, с праздника, из гостей, наверное... – подумала Тоська. – Ну чем не Брунгильда! И взгляд суров».
Тоська поспешно отвела от нее глаза. «А я тогда буду возлюбленной Зигфрида. Его Кримхильдой!»
Тоська еще раз оценивающе оглядела Геныча. Мысленно раздела его. Валенки снимать не стала. Зима, все-таки... Вывернула его доху наизнанку и перекинула через голое плечо. Прикинула... Не понравилось! Отрезала кусок от дохи и обернула вокруг бедер. Грудь, руки и ноги оставила голыми. Вот так лучше! Хорош! Закрыла глаза. Самолет тряхнуло. Громко гудящий мотор взревел сильнее и поддал еще мощи: тат-та-ра-та-а-а-ра…
– Тат-та-ра-та-а-а-ра... – повторила Тоська про себя. – Прямо Вагнер, полет валькирий!
Звуки мотора-оркестра слились у Тоськи в голове в музыку сумасшедшего полета. И Тоська полетела сама – тат-та-ра-та-а-а-ра... – сильная, как валькирия, раскинув руки, скаля зубы и устрашающе хохоча! Оглянулась, махнула рукой Брунгильде: «Айда со мной!» И та тоже ощерилась, освободила свое сильное тело от тяжелого тулупа, скинула валенки и платье, и полетела, свободно крутясь в яростных звуках полета. Распустив рыжие волосы, в одном золотом поясе! Коричневые с золотыми бусы, охватив спереди шею, летели сзади, перепутавшись с летящими огненными волосами. А музыка возбуждала, гнала вперед, свободой и желанием наполняя молодое сильное тело!
Самолет опять тряхнуло. Тоська открыла глаза. И увидела, что Геныч смотрит на нее с улыбкой, но каким-то бессовестным взглядом. Тоське стало стыдно. Ей показалось, что все ее развратные мысли проступили у нее на лице. И Геныч все прочитал. Она покраснела и спрятала лицо в цветы.
«Вот, хорошо аристократкам, – думала она, охлаждая щеки цветами, – их с детства учат, как лицом владеть. А у меня лицо, как проявитель: все мысли и чувства, которые в голове, тут же проявляет! Прекрасные Незнакомки Блока только шуршат упругими шелками и дышат духами и туманами. Небось тоже черт-те что в голове, а на лице – ни тени, взор надменный!»
Мысли от развратных перешли к крамольным.
Она вспомнила свое открытие в библиотеке. А может, именно это Блоку и хотелось? Черная роза в бокале, в кольцах узкая рука, близость – на расстоянии; за темной вуалью видно не лицо, а только очарованный берег и очарованная даль... И очи цветут – тоже на дальнем берегу... Черная бумажная роза в белых живых цветах... Может, ему и не хотелось, чтобы Незнакомки превращались в обыкновенных женщин с их плотскими желаниями, которыми бы они разрушали его внутренний мир, состоящий из одному ему ведомой стихии символов? Такая магия внушения! Такая аскетическая эротика! Или, как она где-то прочитала, в его стихи был вложен слишком интимный трепет?
Самолет еще раз тряхнуло. «Это кощунство – так думать!» – опять застыдилась Тоська.
Ее потрясли за плечо. «Кримхильд, прилетела уже!» – раздался голос Геныча. Она подняла голову.
– Что ты сейчас сказал? Как назвал?
– Пранавыход, прилетели уже! И не называл никак. А что? Опять что-нибудь не так сказал?
– Всё так, Зигфрид!
– Кого? Ну началось! Лучше бы я тебе не говорил про свое имя. Теперь как забудешь его, так и начнешь выдумывать. Как все. Забудут, а потом придумают какого-нибудь Герасима.
– Не боись, Герасим, я не забуду!
– Лучше корзинку свою не забудь!
***
Они вышли из самолета и направились к зданию вокзала узнать, есть ли автобус или попутка до центра.
У Геныча сразу нашлись знакомые. Погрузились в «козлик». И «вдарили по трассе», как сказал шофер, лихой парнишка в солдатской шапке на затылке.
– Ты сейчас куда? – спросил Геныч.
– Не знаю. Посмотрю, может, Платон на машине здесь. Если нет, позвоню в деревню, спрошу, когда собирается. В гостиницу пойду, если ждать надо будет. В книжный схожу.
Тоська покосилась на Геныча: будет ли реакция на книжный?
Но он думал о чем-то своем.
– Я к тетке Эльзе собирался на днях. Когда, еще не знаю. Сначала на базу заеду. Узнаю дела.
Они высадили Тоську в центре и уехали. «Прошла любовь – завяли помидоры. Прилетели, теперь до меня дела нет! Ладно, сама доберусь!» Тоська огляделась. Знакомой машины Платона не было.
Она направилась к двухэтажному зданию из серого кирпича. Над ступеньками висела вывеска, как будто писал неграмотный: Гостиница «Сибирское». А сбоку еще одна вывеска: Ресторан «Сибирское». «Машинка печатала с кавказским акцентом!» – улыбнулась Тоська.
Холл гостиницы был забит шабашниками, которые ждали транспорта, чтобы доехать до места, где они будут «зашибать деньгу». Деньгу-то небольшую. Тоська это знала. У них в деревне тоже приезжие шабашат. Голодные, по вечерам пьют дешевую самогонку: деньги экономят, в семью повезут.
Номер ей нашли. Тоська поднялась на второй этаж, открыла дверь. Холоди-и-на-а! Положила цветы, бросила сумку. И, не раздеваясь, в валенках упала на кровать. Заснула тут же. Еще бы – две ночи на табуретке! Спала, казалось, вечность. Проснулась от стука в дверь. Пришла дежурная. Принесла пустой графин и стакан. Вынула из кармана фартука смятую бумажку.
– Вот выдаю графин. Распишись. Будешь выезжать – сдашь.
Тоська, еще не очухавшись ото сна, расписалась.
– А что с ним может быть, с графином-то?
– Скрадут.
– Зачем?
– А самогонку культурно дома выпивать. Чтоб не из бутылки. Здесь все скрадывают: простыни, наволочки, салфетки.
– Какие салфетки? У меня здесь нет никаких салфеток! – бдительно уточнила Тоська и обвела взглядом комнату: картин нет, плафона нет, одна лампочка болтается.
– Ну вот! Уже салфетки скрали. Не уследишь!
– Ну это не я. Я только въехала. А буфет у вас работает?
– Уже закрылся. Теперь только вечером как ресторан будет работать. Можно даже потанцевать. Всё культурно! Если попить хочешь, могу ситра принести. Только с наценкой. Хочешь?
– Очень!
Дежурная ушла. Тоська посмотрела на часы. Она спала всего-то полчаса! И – выспалась. Выпив ситра с наценкой, Тоська взяла корзинку как сумку и пошла гулять.
На улице сияло солнце. Слепил снег. Настроение было хорошее.
***
Она пошла в книжный магазин. Здесь ее знали и пускали за прилавок, в служебные помещения. Там на стеллажах стояли книги, которые не выставляли на продажу, пока местные книголюбы их не просмотрят. В этот раз, видно, читающие интеллигенты уже прошерстили полки. Интересных книг было немного. Но она нашла кое-что для себя. Книгу стихов Брюсова.
– Валерочка. В суперочке! – ласково погладила она книгу.
– И чем же он вас так очаровал, коль вы его называете так ласково, Валерочкой? – раздался голос, интонацией напомнившей Тоське детские радиопередачи: «Здравствуй, дружок! Сейчас я расскажу тебе сказку... «Оле-Лукойе».
Тоська обернулась.
У окна за столиком, кутаясь в пуховый платок, сидела пожилая женщина и пила чай. Седые волосы ее были аккуратно прибраны под круглую гребенку. Улыбаясь, она приветливо смотрела на Тоську. Прической, живыми глазами и ямочками на щеках она была похожа на комсомолку 30-х годов, какими их показывали в кино. Только постаревшую.
– Ой, я вас не заметила! Здравствуйте!
– День добрый! Ну и чем же?
Тоська хотела сказать, что обрадовалась дефицитной книге, да еще в такой красивой суперобложке! Но застеснялась и объяснила свой щенячий восторг, как ей показалось, более уместно: «Брюсов – вождь русского символизма!»
«Комсомолка» засмеялась, как колокольчик зазвенел.
– Вождей так ласково не называют! Так называют своих возлюбленных! Вы же не хотите сказать, что влюблены в него?
– Нет, что вы!
– И правильно! Всех женщин, которые любили Брюсова без оглядки, постигла страшная участь! Он любил только себя и во имя литературы!
– Да, я что-то читала.
– Ну тогда вы, должно быть, читали о нем как о человеке с непривлекательными качествами партийного карьериста, антисемита... После этого трудно к нему и его стихам относиться с вашей нежностью и называть его Валерочкой!
– Я некоторые его стихи люблю! – Тоська вспомнила свои любимые и с подвыванием прочла:
Она прошла и опьянила
Томящим сумраком духов…
– Или вот еще. И опять с подвыванием:
Тень несозданных созданий,
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене…
«Комсомолка», взявшись за подборок большим и указательным пальцами, лукаво улыбаясь, слушала ее, склонив голову чуть набок. Когда Тоська закончила, она спросила:
– А вы знаете, что такое латании? Вот вы сейчас читали – лопасти латаний...
– Ну что-то нереальное... – растерялась Тоська. – Ну... Его видения... фантастический вертолет... вентилятор...
Необидный смех зазвенел колокольчиком.
– Латании – это красивые веерные пальмы. С острова Маврикий. Они дома в кадках стоят.
– Пальмы с острова Маврикий… Красиво… – сказала Тоська и тут же вспомнила: – А еще на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки!
– Так вот у Брюсова такая пальма стояла в доме на Цветном. У него в ранних стихах много декадентской экзотики в сочетании с простодушнейшим московским мещанством! Так сказать, тропические фантазии – на берегу Яузы, переоценка всех ценностей – в районе Сретенской части...
– Вы так говорите...
– Это не мои слова. Это слова поэта Ходасевича.
– За что ж он его так ругает?
– А он его не ругает. Отнюдь. Ходасевич писал, дай Бог памяти, что эта смесь очень пряная, излом острый, диссонанс режущий, но потому-то ранние книги Брюсова – лучшие его книги, наиболее острые.
– Не ругает? – запуталась Тоська. – А экзотика с мещанством, тропические фантазии на берегу Яузы? Знаете, как-то очень ядовито... Как про меня подруга говорит: ядовитая ты, но глаз-алмаз!
– Глаз-алмаз... – зазвенел колокольчик. – Не вы первая – про его ядовитость! Это, скорее, его острословие... А с творчеством Ходасевича вы знакомы?
– Не очень. Мы его в институте факультативом прошли. Но я знаю его сборник стихов «Путем зерна». «Обезьяну» знаю...
– Факультативом, – снова зазвенел колокольчик, – как смешно звучит: Ходасевича прошли факультативом... А «Обезьяну» я люблю… и она мастерски прочитала:
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война…
– Как трагически оно заканчивается... Верно?
– Да! – закивала Тоська. Ей стало стыдно за вчерашнее. Не дочитав стихотворение до конца, вырвала из него кусок и придумывала веселое хулиганское продолжение.
– А хотите почитать его прозу, стихи?
– Хочу!
– Вы ведь не местная?
– Я – учительница. Из Покровского.
– Я вам сейчас запишу мой адрес. Как приедете в следующий раз, приходите ко мне в гости. Я ведь не каждый день работаю. Пенсионерка уже. Увы! Каждый день нельзя.
Она достала свою сумку и стала что-то искать в ней, приговаривая, как считалочку:
Перешагни, перескочи,
Перелети, пере – что хочешь,
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи...
Сам затерял – теперь ищи...
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи…
– Ну вот, нашла, наконец! Она достала карандаш и записную книжку. Открыла, стала писать, потом вырвала листок и протянула его Тоське.
– Вот возьмите!
– А я думала, вы пенсне ищите. Вы же про пенсне и про ключи сейчас сказали?
– Это не я. Это опять Ходасевич!
Тоська почувствовала себя с ней – Генычем.
– Меня зовут Анна Константиновна. Мне удобно будет, если вы приедете в четвейг или в воскресенье.
«Четвейг» прозвучал очень трогательно и знакомо.
– А я – Тоня. Антонина Акимовна.
– Я с вами прощаюсь, Антонина Акимовна. Надо работать. А то меня уволят! – понизила доверительно голос и опять засмеялась, как колокольчик зазвучал.
– Спасибо! Я обязательно приеду к вам!
Тоська вложила её записку в книгу. Прошла в зал, заплатила за Брюсова и вышла на улицу.
Учителя
От ослепительного солнца воздух искрился снежными чешуйками. Тоська зажмурила глаза.
Постояла на крыльце магазина, вспоминая разговор с Анной Константиновной.
Как неожиданно встретить в этой глуши умного, образованного человека. Кто она? Откуда здесь?
В Анне Константиновне была какая-то, приятная сердцу, тайна. Тоська вспомнила ее «четвейг» и необидный колокольчиковый смех. Это она уже слышала… В детстве…
Тоська неторопливо пошла к гостинице...
«Четвейг» говорила и так же смеялась, звеня серебряным колокольчиком, Тоськина старенькая (как-то это слово ей не подходит) учительница музыки, добрейшая, нет, великодушнейшая Милена Алексеевна.
Как она попала в их провинциальный городок? Тоська никогда не задавалась этим вопросом. А жаль, теперь уже не узнаешь…
Милена Алексеевна жила одна в деревянном старом доме, который стоял за высоким забором в заброшенном яблоневом саду. Ученики, среди которых была Тоськина старшая сестра и сама Тоська, бегали к ней на уроки в этот дом. В просторном зале был камин, в котором всегда горели дрова (Милена Алексеевна мерзла) и стоял большой черный рояль. Потом Милена Алексеевна переехала. Наверное, в обыкновенную квартиру, а в ее доме разместился детский сад.
И Тоська стала заниматься с учительницей в классах музыкальной школы. Но это было потом.
Милена Алексеевна из-за своей полноты носила просторные платья темного цвета с красивыми узорными воротничками белого шелка. Узор назывался «ришелье». Волнистые редкие волосы были аккуратно уложены. Поверх седых волос аккуратно лежал темный бархатный ободок.
Сколько ей было лет? Помнится, кем-то называлась цифра восемьдесят... Вполне возможно. Она была из прошлого века. По культуре, воспитанию и образованию. Осколок его. Талантливая пианистка и педагог! Как же сейчас интересно было бы узнать ее судьбу, жизнь...
Тоська помнила, как заботливо относилась Милена Алексеевна к своим ученикам. Однажды Тоська попала под дождь, когда бежала на урок. Прибежала вся мокрая. Учительница переодела ее в свою фланелевую кофту, подвернув длинные широкие рукава, принесла толстые шерстяные носки, в которые Тоська сунула худенькие ноги, как в валенки, напоила чаем. И пока Тоська за роялем разогревала пальцы гаммами, развесила на стульях у камина ее мокрую одежду, пристроила ближе к огню промокшие тапки.
Потом присела рядом, и начался урок.
Не скучный – с месячным долбежом сонатины Клементи: отдельно – правой рукой... отдельно – левой… о-о-о!.. с постоянными запинаниями в этюдах Черни.
У Милены Алексеевны учебные сонатины быстро разучивались и сдавались, этюды азартно радовали становившимися с каждым разом всё более послушными и ловкими пальцами. Почему? Загадка!
Тоська любила, когда Милена Алексеевна, перебирая свои ноты, искала учебную «вещицу» для разучивания. Не салонную! Грамотную и вдохновенную. Чтобы развивала, воспитывала...
– Послушай вот эту... – открывала она ноты и играла, «читая» с листа. Полные белые пальцы мягко и легко касались клавиш. Тоська слушала выразительные звуки, как чей-то талантливый рассказ. Она улавливала новое для себя построение музыкальной картины, продиктованной чьим-то вдохновением и знанием. Она слушала (ей хотелось так же понимать язык музыки) и радовалась, что сейчас эти сказочные ноты на тонких матовых листах она возьмет в руки, сядет дома за пианино и будет разучивать, чтобы потом вот так же легко и выразительно сыграть, как ее учительница.
А потом Милена Алексеевна перестала преподавать в школе. Говорили, что она болеет, потом говорили, что она уехала в Москву. С ее уходом у Тоськи постепенно пропал интерес к урокам.
Новые учителя были молодые, постоянно куда-то спешащие, часто нетерпеливые и отстраненные. И снова: отдельно правой рукой, отдельно левой! О-о-о!..
Некоторое время уроки фортепиано давала Тоське музыкантша, которая была еще и певицей. Валентина Петровна. Она любила подпевать своим высоким надтреснутым голосом всему, что Тоська играла на уроке. Это мешало, но было занятно. Как будто Тоська аккомпанировала ее пению.
Занятия часто проходили в малом зале Дома культуры, на сцене, которая находилась в изящном «фонаре» здания с узкими высокими окнами до пола. Их загораживали белые шелковые шторы-маркизы. Сцена была маленькая и уютная – для камерных концертов. В центре ее стоял небольшой комнатный рояль. Тоська приходила вовремя, но певица всегда опаздывала. Тогда Тоська садилась на стул у высокого окна за сценой, поднимала штору и сверху (это был второй этаж) смотрела на сквер, через который должна была идти учительница. Всегда хотелось, чтобы она не пришла.
Но она появлялась на дорожке сквера, спешащая и спотыкающаяся на высоких каблуках, в узком синем костюмчике и голубом газовом шарфике, уложенным по вырезу воротника. Но это еще не значило, что урок состоится... Потому что уже заглядывал высокий мужчина с черной бабочкой на шее и интересовался, когда придет учительница.
Тоська знала, что он будет просить Валентину Петровну выступить в концерте. Здесь, рядом, в небольшом хоровом зале. Так уже бывало, и не раз. Сначала Тоська ходила вместе с учительницей и слушала, как она, академически правильно извлекая звуки, поет русские романсы. Когда она пела, ее шея краснела и на ней напрягались жилы. Потом Тоська стала отказываться от своего присутствия на этих концертах и обещала ждать учительницу, самостоятельно повторяя на рояле домашнее задание. Но когда та уходила, Тоська спускалась в большой зал, шла на сцену, где были приготовлены декорации для спектакля «Барабанщица», и бродила среди них, фантазируя, играя выдуманные ею роли. Потом поднималась в малый зал, дожидалась учительницу, и они вместе уходили из Дома культуры. Взволнованная и возбужденная от своего концертного пения учительница и довольная отсутствием урока и интересной экскурсией по театральным декорациям ученица…
Была еще одна оригинальная учительница музыки. Подруга старшей сестры. Жанетта. Она пришла в школу вести музыкальную литературу. Тоська любила этот предмет. Его вел молодой и серьезный педагог. Тоська помнила, как интересно они изучали с ним «Картинки с выставки» Мусоргского. Подруга сестры сразу же сказала Тоське, что та может не ходить на ее уроки, она будет ставить ей хорошие оценки. По знакомству. Тоська обрадовалась и не ходила... Это продолжалось целую четверть, после чего Жаннета Анатольевна перешла на другое место работы, и Тоська снова стала посещать уроки музыкальной литературы. Урон, который эта «учительница» нанесла ее знаниям, Тоське потом пришлось ощутить.
«А я? Какая я учительница? Хорошая или плохая? Предмет знаю... – вспомнила себя в книжном, поморщилась: – Ну... Можно так сказать, что знаю... Детей люблю... Конечно, если сравнить меня с Миленой Алексеевной, то я – пока никакая не учительница...» Подумала и улыбнулась: «Но если сравнить возраст, то у меня – всё впереди!
Шабашники еще не уехали, сидели на корточках на крыльце и курили. Увидели подходившую Тоську. Прозвучала какая-то реплика, следом – сдержанный мужской гогот. Но посторонились, пропуская ее. Вежливо поздоровались. Может, кто ее и узнал, сказал, что училка, а может, просто вежливые люди. Такие среди шабашников встречаются.
В холле гостиницы наблюдалось оживление. Двери в ресторан были открыты, и туда носили ящики с водкой, какие-то коробки...
– Ресторан что, уже открыт? Можно зайти поесть?
– Сегодня мероприятие. Свадьба. Ресторан только свадьбу обслуживает.
– Приехали, называется. Что ж мне раньше-то не сказали? Я есть хочу!
– А вы – проживающая?
– Пока проживающая. Если не накормят, то буду – непроживающая!
Дежурная засмеялась.
– Пойдем, скажу, чтоб усадили за дежурный.
Они вошли в зал ресторана. Здесь все, как в муравейнике, не переставая двигались. Развешивали разноцветные шарики, соединяли столы в один длинный, накрывали скатертями...
– Клав, посади проживающую за дежурный. Прими заказ. А то она голодная. Только приехала.
– Ладно. Пусть подходит через час!
Тоська поднялась к себе. Увидела, что забыла поставить цветы в воду. Во что ставить-то? Горлышко у графина – узкое. Не пролезет букет. Ладно… Засохшие цветы тоже красивые.
Легла на кровать: «Никакая я еще не учительница… Раньше об этом и не думала…»
«Учительница первая моя...», – тихо пропела Тоська.
Ее первой учительницей была Елена Петровна. Какой учительницей она была? Не помню… Молодая, строгая, широкоскулая... Волосы – на прямой пробор, а сзади – полукругом две косы. Такой корзиночкой. Строгий черный костюм с широкими лацканами. Она никогда не улыбалась.
Тоська помнила, как перед праздником 8 марта чья-то родительница сказала, что учителям надо делать подарки. Дети собрали что-то, по десять копеек, и Тоська с подружкой Галькой пошли в магазин «Промтовары». Народу в магазине было много. Все покупали подарки к женскому дню. В основном духи. Отстояв очередь, Тоська с подружкой, склонившись над стеклянной витриной, выбрали красную, украшенную бело-золотой звездой круглую коробочку пудры «Красная Москва» с шелковой красной кисточкой сверху. И ниточку бус из черных шариков. Денег хватило впритык. Подарок им понравился. Они по очереди тянули за кисточку, поднимая крышку вверх, и нюхали пудру через тонкую папиросную бумагу. Тянули до тех пор, пока приклеенная по периметру коробочки тонкая бумага не треснула. Пудра просыпалась на ладонь Тоське, прямо на лежащие на ней бусы. Так в памяти и осталось: черные шарики бус, припорошенные белой пудрой, и ее божественный тонкий запах!
Дома бумажку она заклеила, бусы протерла и всё завернула в белую бумагу. Назавтра всем классом подарили Елене Петровне. Но оказалось, что это был не единственный подарок. Самые активные родители через своих детей передали свои подарки. Подписанные дарителями, они лежали у детей в ящиках парт и ждали окончания уроков. Уроки закончились. Подарки выгрузили на стол Елене Петровне. Тоська с подружкой были в этот день дежурными. Они помогли учительнице убрать подарки в ее сумки. Помнится, сумок было несколько. Потом Елена Петровна сказала, что она сейчас выйдет из школы и даст им сигнал. Тогда девочки должны вынести сумки за палисадник сбоку от школы, где она будет ждать их. Тоська с подружкой заняли пост у окна.
Ранняя весна. Шел легкий снег.
Наконец появилась Елена Петровна. В демисезонном пальто, схваченном на талии широким поясом, на голове – нарядная косынка, модно завязанная спереди. Девочки схватили сумки и, не одеваясь, выбежали из школы. Было холодно. Они затащили сумки за палисадник, где с румянцем на скулах – то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения – ждала их строгая учительница. Они отдали ей сумки и побежали назад в школу, убирать класс.
А в пятом классе – Ксения Васильевна, учительница зоологии, добрая, простая женщина, похожая на домашнюю хозяйку. Тоська помнила, как она растерянно стояла у своего стола перед бесившимся классом, держа в руках настоящую селедку и слабым голосом увещевала: «Чише! Чише! Я вот селедку специально купила, чтобы нагляднее… Посмотрите… Ну чише же!..»
Надменная Анна Георгиевна, учительница литературы и русского языка, с холодным взором прозрачных голубых глаз. И с камеей под воротничком белой блузки. Тоська даже не помнила, что проходили они в это время по литературе.
Нет, вспомнила! проходили Пушкина. Пушкина. чужого и далекого… Того, кто любил природу и был патриотом: «Москва! Как много в этом звуке…»; «Дубровского», где главный герой протестовал против беззакония и несправедливости. Вольнолюбивую лирику «Во глубине сибирских руд»… А за сочинение на тему «Капитанской дочки» Тоська получила пятерку. Потому что правильно и идейно написала, что это был не «бунт бессмысленный и беспощадный», а организованное народное движение масс. И что Маша Миронова думала только о себе, а о тяжелой судьбе народа не думала. А это – неправильно!
И после всего этого пройденного на уроках Анны Георгиевны, казалось, что это не Пушкин написал «Евгения Онегина», которого она читала в уютном читальном зале Дома культуры. Казалось, что этот роман просто возник ниоткуда. Как явление природы! Как бывает, когда слушаешь музыку и кажется, что ее не мог сочинить человек! Что композитор просто подслушал ее в звуках природы! И записал!
Читать Тоська любила всегда. Бессистемно. Дома была неплохая библиотека. И она читала всё подряд.
В девятом классе литературу преподавала Анастасия Гавриловна, приехавшая в их провинциальный городок после университета. Изящная, голубоглазая, в светлом костюмчике и в туфельках в тон костюму… Ученики ее любили. Столько времени прошло, а Тоська помнила уроки молодой учительницы, искренней, образованной, интеллигентной. Где она сейчас? Кого учит? Тоська закрыла глаза и стала сочинять ей письмо.
«Дорогая Анастасия Гавриловна!
Столько времени прошло, а я помню Ваши уроки. Уроки не в смысле уроков в классе. Помните, я спросила у Вас с затаенным восторгом: «Вам нравится Асадов?»; В классе ходили его стихи про любовь, большую и красивую, про любовь-звездопад… Рифмованные романтические истории открывали, казалось, истинную картину любви. Может потому, что никто еще не знал никакой… И даже неистинной! «Он настоящий!» – говорила некрасивая подружка Клава, переписывая в тетрадь очередной стих поэта про любовь и заучивая полные страсти слова: «…Мой! Не отдам, не отдам никому! Как я тебя ненавижу!» Она очень хотела такой любви, роковой, страстной, пусть даже без звездопада…
(Интересно, нашла она ее? – подумала Тоська, вспомнив подружку, которая в институте всё еще грустила об этом и пела любимую песенку: «Я сидела и мечтала у раскрытого окна…»)
Ваш ответ: «Я люблю Пушкина!» обрушил этот самый «звездопад»… Я стала думать… Как можно сравнивать жизненного поэта и старого классика? Люди читают его стихи и плачут! А некоторые плачут, слушая сентиментальные тюремные песни про старушку-мать! Кто они – наивные и неискушенные читатели, не знающие другой поэзии? Или другой им просто не надо? А до Пушкина надо расти и учиться? Я думала…
И о «гранитном», идейном Маяковском как тонком лирике я узнала от Вас. Помню, как Вы прочитали строчки его стихотворения в начале урока: «Лапы ёлок, лапы-лапушки, все в снегу, а теплые какие…» и попросили угадать поэта…
Помню, как Вы готовили со мной к конкурсу стихотворение Луговского «Костры»… Я его не понимала, но радостно ощущала силу и красоту слов. До дрожи! Всё было в этом стихотворении реально до осязаемости. Я чувствовала и запах горячих коней, видела татарскую в небе луну (потом поняла, почему татарскую), и под конским копытом холодную плёнку воды, и мак-кровянец, с Перекопа принесший весну…
А от последних строк радостно билось сердце…
От степей зацветающих
Влажная тянет
Теплынь,
И горчит на губах
Поцелуев
Сухая полынь.
И навстречу кострам,
Поднимаясь
Над будущим днем,
Полыхает восход
Боевым
Темно-алым огнем…
Это не пафосное стихотворение. Я это чувствовала, но по детскому незнанию старалась читать на конкурсе с пафосом. Получилось плохо. Оно строевой речёвкой расползлось по желтому душному актовому залу между неспокойными рядами невнимательных школьников и никого не тронуло. А во мне осталось. Как и остальные стихи Луговского. Потом я прочитала, что Луговской по своему душевному складу скорее мечтатель с горестной судьбой, чем воин. Как Паустовский, любимый мамин писатель.
Читать я любила всегда, но культура чтения, разборчивость и любовь к литературе пришли от Ваших уроков, от общения с Вами. Первые мои литературные университеты. Я Вам благодарна за это! Ваша Тоня».
Тоська вздохнула и открыла глаза. Полежала. Потянулась к корзинке. Взяла Брюсова. Нашла записку «комсомолки». В ней был аккуратно начерчен план, как найти дом. Красивым почерком написан адрес. Отдельно имя-отчество и фамилия. Она прочитала и ахнула! Сюрпризы для Тоськи на сегодня не закончились! В записке аккуратно было выведено: Анна Константиновна Ходасевич! Вот те на! Того Ходасевича звали, кажется, Владислав.
Однофамилица? Родственница? Интересно-о!
Снизу донеслась музыка. Ага, значит, свадьба началась. Надо поспешить, а то всё съедят.
***
В зале ресторана гремел оркестр. Шумели гости. Ждали жениха с невестой. Тоська нашла Клаву, и та посадила ее в углу за дежурный столик, вдалеке от оркестра. За столом уже сидела женщина, которая утром принесла графин.
– Вот садись с Полей. Как освобожусь, принесу тебе еду. Тебе пельмени или шницель с картошкой?
– И то, и другое. Я голодная. И чай, пожалуйста!
– Садись, не стесняйся, – Поля придвинула Тоське стул. – Я не исть. Посмотреть хочу, как у них здесь всё будет.
– А кто женится или замуж выходит?
– Сын главного агронома, – охотно стала рассказывать Поля. – Богата-ай! Самый большой дом в районе.
– А что же не дома свадьба? Если дом большой?
– Сын так захотел. По-городскому. Сын-то тоже агроном. В Новосибирске в анирсатете учился. Теперь здесь рядом в деревне работать будет. Но это поначалу. Потом к отцу приедет. Отец – на пенсию, а его на свое место. Всё сговорено.
– А невеста откуда?
– Невеста – не местная. Пришлая. Она в той деревне, куда сына послали, училкой работает в младших классах. Вот свезло девке! В такой дом попала! Надо теперь стараться, чтобы дома приветили.
Раздался искаженный микрофоном голос: «Раз-раз-раз...»
– А что за оркестр?
– Это наши, местные. «Сибирские фанты». Наша знаменитость. Им електрические струменты клуб купил. Они даже в Горьком на фестивале в прошлом годе выступали. Место какое-то получили, приз... И руководитель их – тоже местный. Сам поет, на гитаре играет. Стихи-музыку сочиняет. Кондратом зовут. Вон глянь, поет.
Тоська вытянула шею и увидела длинноволосого смуглого парня в темных очках, в полосатых в обтяжку брюках и в затейливой пестрой рубахе. Он ударил рукой по струнам гитары и, напрягая шею, что-то закричал в микрофон.
– Свадьба богатая! – продолжала Поля. – Ночевать в доме будут. И второй день тоже в доме. Ты смотри, гости-то какие! Ой! С автобазы всё начальство! А жены-то, ой, идут, воображают из себя... Ой, а Зинка-то, Зинка... Смотреть-то не на что! А – туда же!..
Тоська увидела крепких мужиков в костюмах. Брюки были заправлены в подшитые толстым войлоком валенки с модным подворотом. У одного – валенки были стеганые и на кожаной подошве. Наверное, у главного начальника. Рядом – такие же крепкие жены. Смотреть у них было на что! Отряд Брунгильд!
– А вон Овчинников с Лорой. Генка-то начальником стал. А Лорка... Ох и умная же она баба! Окрутила парня. Пара-то какая красивая!
Тоська увидела Геныча. В костюме, с галстуком. На его руке, тесно прижавшись, висела яркая брюнетка, фигуристая, с начесанной башней на голове. Она, не переставая, что-то говорила, жеманно поводя свободной рукой и поглядывая по сторонам, следя за реакцией окружающих на их пару. И, судя по ее улыбающемуся лицу, была довольна произведенным впечатлением. «Действительно, красивая пара!» – оценила и Тоська.
Оркестр загремел марш. Все захлопали и выстроились коридором. Пришли жених с невестой. Они шли между встречающих их гостей. Впереди и сзади них несли подносы. Гости клали на них бумажные деньги. Металлические бросали вверх, на жениха и невесту. Мелочь звенела. Выкрикивали какие-то приговорки, насчет богатства и успехов в деторождении.
Жених был высок и худощав. Лицо сосредоточенное, серьезное, как у человека на общественном мероприятии, за проведение которого несет ответственность. Тоська сразу увидела в нем будущего начальника. Невеста, наоборот, кругленькая, маленькая, улыбчивая. Нос – пуговкой. На подбородке – ямочка. Глаза под фатой – круглые, немного навыкате. Удивленные и испуганные. Некрасивая. Интересно, что он в ней нашел?
– Ее Шурой зовут. А его Владимиром, – сообщила Поля. – Вот свезло-то девке... А вон родственники евойные, с самого Новосибирска. Начальство! На «Волге» приехали. Богатые!
– А родные невесты, они – где?
– Мать одна и сестра. Вона стоят. Они простые. Вот свезло-то им!
Расселись. Хлопнула пробка, потом вторая, еще, еще. Брунгильды с Лоркой каждый раз звонко и радостно пугались. Первый тост за молодых – с шампанским. Выступил отец с напутственной речью беречь и любить друг друга. Матери скромно улыбались, кивали головами и со всем соглашались. Потом пошли тосты за родителей: рожали, растили, хлеба досыта не ели, зато теперь – вон какие дети; за счастье молодых: чтоб детей нарожать кучу – вот оно и счастье! Это уже под водку. Потом кричали «Горько!» Молодые неловко целовались. А потом садились на места и, напряженные, сидели, не дотрагиваясь до еды и питья. А гости шумели, пили, ели. Оркестр, не переставая, что-то играл.
– А что это жених такой серьезный? – спросила Тоська у Поли.
– Скромный. А как же? Свадьба!
Клава принесла Тоське сразу пельмени, шницель и чай.
Тоська проглотила пельмени, принялась за шницель.
– А вон гармонист пришел! Петр Фомич! Ох, лихой! На всех свадьбах играет! Щас частушки петь будет! – обрадовалась Поля. – Пойду гляну...
Тоське тоже захотелось посмотреть, она оставила шницель, подошла поближе... Музыканты оставили свои гитары у звуковых колонок, спрыгнули со сцены и пошли к выходу, весело переговариваясь по пути со знакомыми гостями. На сцене, ближе к краю, был поставлен стул. К нему уже шел старый дедок в подшитых валенках, в красной, наверное, концертной рубахе, с гармонью под мышкой. Лихой гармонист Петр Фомич, как сказала Поля.
Он крепко уселся на стуле, пристроил на коленях нарядную гармонь с инкрустированными ромашками на панели и оглядел зал с потешным прищуром.
– Здорово, бабоньки! Мужики! Попляшем-поразвлекаемся? С молодыми-то нашими? – он растянул меха, лихо заиграл гармонные переборы и надтреснутым голосом закричал-заголосил:
Кто сидит не развлекается,
Не танцует, не поет,
Пусть на нас не обижается –
В виде штрафа – рупь дает!
– Давай рупь-два, кто больше... и-эх... – пошли переборы, дед склонил голову к гармони.
– У-у-ух... – выскочила одна из Брунгильд:
Я любила гармониста,
Вышла замуж за него.
Он лишь песни напевает –
Не может больше ничаго!
– У-у-ух, ух, ух... – подмигнула деду, пошла на него, тот дурашливо закрутил головой. А она заплясала, раскидывая и соединяя руки…
А тут – и следующая на подходе:
Не ходите, девки, замуж,
Замужем невесело:
То трусы не постирала,
То не так повесила…
– Й-эх-й-эх-ух… – и пошла на первую, отбивая каблуками. А тут и Лорка выскочила, застучала каблучками и, глядя на Геныча, звонко запела-закричала:
Меня милай не цалует
И не домогается.
Выйду замуж за его,
Пусть тогда помается!
– Ох-ох-о-ох… И-и-и-их... – и пошла на Геныча грудью. Геныч, улыбаясь, покрутил головой: «Ух, Лорка, зараза…», стукнул в пол ногой, выбросил коленце, обхлопал себя ладонями и пошел на Лорку:
Лорка Лорка, ух ты это,
Я люблю тебя за это...
И за это, и за то,
Чо цалуешь горячо!
– У-ух, держись!..
Лорка с визгом согнула руку бараночкой и зацепилась за руку Геныча. И, глядя друг на друга, они пошли крутиться, меняя руки-бараночки.
Ах, пяльмени, вы пяльмени
Русскаи, сябирскаи...
Вас любили Сталин, Ленин,
Крупская с Дзяржинсками... – горловым голосом закричал дедок следующую, наяривая на гармошке: – Ух, ня магу… И, без перехода, еще:
Ох, теща моя,
Была в лихорадке
Щи варила, пролила,
Обварила пятки...
Плясали уже все. Жених с невестой тоже вышли из-за стола. По невесте было видно, что она и сама не прочь выскочить в круг и поплясать. Но серьезный жених этого бы не одобрил. И невеста скромно стояла рядом. Хлопала в ладоши и заглядывала снизу, из-под фаты, на жениха: нравится ли ему? Ведь не по-городскому!
Ах ты, теща, моя теща,
Я пришел сердиться,
Твоя дочка подо мной
Плохо шевялится!
– Ух ты, ах ты! Все мы – космонавты! – плясал в подшитых кожей пимах краснолицый главный начальник. На него наступала, уперев руки в бока, поднимая и опуская плечи, родственница жениха из Новосибирска:
Ах ты зять, да ты мой зять,
Чой-то мне не верится:
Под хорошим мужиком
И доска шевелится! Ох-ох-о-о-х…
И пошла переплясывать краснолицего с автобазы.
Жених повел невесту к столу. Дед, как заведенный, наяривал свои незатейливые проигрыши, притоптывая валенком и прижимаясь ухом к гармошке. Гости шумно и радостно плясали.
Вернулись музыканты, остановились у сцены. Петр Фомич увидал, прошел последний проигрыш и с захлебнувшимся перебором стянул меха. Встал, гармонь на стул поставил.
– Что, Фомич, устал? – спросил его музыкант в пестрой рубашке, которого Поля назвала Кондратом.
– Хоча есть, а мочи нету! Ты мою хромку со стулом подвинь к заду, – гармонист по-старчески осторожно спустился со сцены. – Горлу прополощу! Я опосля опять заиграю! Я сызмалу на гармозею охотник! – говорил Петр Фомич уже гостям, которые вели его садиться за стол на приготовленное для него место, недалеко от молодых.
– К столу, к столу, гости дорогие! За молодых! – приглашали родители и остальных гостей. За столом уже разливали по стаканам и рюмкам водку, цепляли на вилки сало, холодец, капусту... Тоська поспешила к своей еде. Села за стол, принялась за недоеденный шницель.
Раскланялся: «Потом ишшо, девки, попляшем. Горло прополоскать надоть! Я на эти частушки отчаянный!»
Заиграл оркестр. Вернулась Поля.
– Ох, веселая свадьба! Ну пошла я. Всё, что хотела, поглядела. Девчатам потом расскажу.
Тоська принялась за недоеденный шницель. Доела. Стала пить холодный чай, когда услышала голос Геныча: «Привет, подруга!»
– Привет, Герасим! Давно не виделись!
– Ну, Антонина... – хохотнул он. – А я здесь на свадьбе, с Лоркой.
На руке у Геныча опять, как приклеенная, висела брюнетка.
– Да уж видела, как вы плясали! Ты, оказывается, еще и пляшешь! И поешь?
– А то! Я – жених завидный! Правда, Лорка?
Лорка подтвердила это томным влюбленным взглядом. Пригладила пальчиком его чуб.
– Ну, давай иди! Куда ты хотела-то?
– Я быстро. Щас... – жеманно сказала Лорка и пошла, красиво переставляя свои породистые ноги и умело вертя бедрами. Тоська с Генычем проводили ее взглядами.
– Красивая. Ходит, как лошадка. Подходит тебе по твоей теории?
– Нет. Она – для павлина.
– А ты кто? – Тоська допила чай.
– А я – орел! Похож? Геныч замахал руками, как крыльями, и шлепнулся на стул рядом.
– Чем сегодня занималась? В книжном просидела?
– В книжном. Слушай, а ты знаешь такую Анну Константиновну? Она там работает.
– Кто ж ее не знает! Это наша знаменитость. Бабка Ходасевичиха.
– Я смотрю, у вас здесь все знаменитости. Какая она тебе бабка? Интеллигентная, милая женщина. Почему ты о ней так?
– У нее с головой не всё в порядке, местная сумасшедшая.
– Как же она в магазине работает?
– Это она тебе сказала? Нигде она не работает. Просто ее жалеют и разрешают там находиться. Вот так вот!
– Геныч, я тебе не верю. Я с ней сегодня разговаривала. Она – нормальный, умный человек! Она меня в гости пригласила!
– Она пригласит!
– К кому это вы в гости собираетесь? – незаметно подошла Лорка, навалилась сзади на Геныча грудью и оплела его спереди полными руками. Пометила территорию.
– К бабке Ходасевичихе! Вот Антонина говорит, что она умная и нормальная! – сказал Геныч, освобождаясь от ее рук.
– Ой, не могу! Умереть и не встать! Если она – нормальная, то я – Софа Ло;рен!
– Вылитая Софа! – сказала Тоська, вставая. – Ладно, вы веселитесь, а я пойду.
– Когда едешь? – крикнул вслед Геныч.
– Завтра!
Тоська подошла к буфетной стойке – расплатиться. Клава была занята. Тоська подождала, потом позвала ее.
Оркестр так громко играл, что Клава ее не услышала. Тоська себя самоё не слышала. Народ плясал. К оркестру пробился мужик и закричал, «гэкая»: «Кондрат! Давай про «Гёрлу». Я башляю!» И положил деньги на усилитель.
Клава ее заметила, подошла, и Тоська расплатилась. Вышла в холл. Из ресторана донеслась знакомая мелодия битлов: «О-о... гё-о-о-рл...» – хрипло стонал голос.
Тоська поднималась на свой этаж и думала о словах Геныча об Анне Константиновне. Она не изменила своего отношения к ней. Но червячок сомнения уже заполз. «Что ж, всё, что она говорила, – бред сумасшедшей старухи? Может, к ней и домой опасно идти?» Было стыдно так думать. А червячок уже точил, подтачивал… Она вспоминала ее поведение и уже находила в нем странности.
Тоська поднялась наверх, зашла в туалет в конце коридора, там же над умывальником умылась ледяной водой.
– Как зубы-то почистить? Ладно, завтра почищу.
И пошла в свой номер. Заставила себя раздеться и нырнула в ледяную постель, набросив сверху шубу. И опять мгновенно уснула. Без сновидений, крепким и здоровым сном.
***
Утром разбудил стук в дверь. Опять дежурная. «Графин проверять», – подумалось спросонок.
– По телефону с автобазы звонили. Овчинников. Сказал, чтоб ты его здесь дожидалась. Не уезжала. Поняла?
– Времени сколько? Ждать-то зачем?
– Не знаю. Раз велел – жди. Вон иди в буфет, пока открыт. Чаю попей! Двенадцатый час уже!
Тоська умылась и почистила зубы ледяной водой. Их скрутило так, что перехватило дыхание. Спустилась вниз.
Ресторан теперь работал как буфет. Надо было самой подойти к стойке. Заказать. Заплатить. Забрать. Найти столик. Сесть и есть. В углу стоял большой самовар. И большой заварочный чайник. Самообслуживались и чаем.
В меню были только щи и шницель с картошкой. Сибирь. Здесь завтракали плотно и сытно. Хотя какой завтрак? Двенадцатый час! Тоська взяла всё. И съела всё. «Растолстею – буду как вчерашние Брунгильды!»
Пошла за чаем. Налила. Не спеша стала пить и смотреть по сторонам. Ждала Геныча. Столик стоял рядом со сценой. На сцене возился с аппаратурой вчерашний руководитель «Фантов»... сибирских. Или северных? Забыла. Кажется, Кондратом его Поля называла. Интересная внешность. Необычная. Прямой пробор. Темные волосы спадают на уши. Выразительные длинные нервные пальцы. Сегодня без темных очков.
Опять в полосатых брюках и в черном куцем пиджачке. Стильно! На ногах – китайские кеды. Как ему не холодно?
У Тоськи дома в деревне были такие же. Видно, по всем сельпо завезли.
– А как ваш ансамбль называется?
– А что?
– Ничего. Забыла название.
Музыкант, не отвечая, смотал провод, положил на сцену. И куда-то пошел.
– Это невежливо – не отвечать на вопрос! – вслед ему сказала Тоська.
Музыкант подошел к стойке буфета. Вернулся к ее столику и, не спрашивая разрешения, поставил тарелку со шницелем и картошкой на стол. Бросил рядом вилку. Опять ушел. Вернулся со стаканом чая. Сел. Отхлебнул из стакана. Посмотрел поверх Тоськи. Ответил коротко:
– «Сибирские Фанты». И стал есть.
«Хорошо, что не – «Сибирское Фанты»!» – ехидно подумала Тоська.
Он ел быстро. Не смакуя. Шницель был вкусный. Тоська съела такой с удовольствием. А он, казалось, не чувствует вкуса.
Тоська знала это состояние. Оно у нее бывало при очень сильном нервном возбуждении. Когда в желудке образуется пустота, сердце колотится под горлом и мешает проглотить кусок, а голову разрывает изнутри давлением. Ешь и не чувствуешь вкуса, как бумагу жуешь.
А еще такое состояние бывает при творческом возбуждении. Тоська однажды испытала такое. Когда в голове по кирпичикам строится здание. Оно держится в голове, но может рухнуть, если не найти нужного кирпичика. И голова занята только этим, всё остальное неважно. И боишься отвлечься, чтобы не рухнуло мысленно создаваемое!
Сказала примирительно и спокойно:
– А я вот тоже играю на гитаре!
– Тоже, – нервно хмыкнул музыкант, – здесь многие бренчат на гитарах.
– А я еще и пою! – похвалилась она.
– Здесь в любой деревне все поют! Вон рядом в селе какие голосистые! – хмыкнул он. – Скоро на пластинку запишут! Фольклор.
– Я фольклор не люблю...
– Да? А слышала хоть раз голошения?
– А что это?
– Традиционный плач. Профессиональное двухярусное причитание, от которого в дрожь бросает... Слышала?
– Нет.
– А я слышал. С фольклорной экспедицией по области ездили. Песни собирали. Там и слышал.
– Интересно...
– Еще бы… Ну а на гитаре как? Три аккорда? Ля-соль-ре мажор? Или можешь что-нибудь сбацать?
– Сбацать? – Тоська пожала плечами. – Нет, сбацать я не могу. Я пою и играю в стиле фолк-кантри. Так мне сказали понимающие люди.
– А... Ну если понимающие... А говоришь, что фольклор не любишь! Ты голосить научись!
– Это как?
– Съезди в село. Послушай! Мне кажется, у тебя должно получиться.
Тоська внимательно посмотрела на него: не издевается ли? Не поняла.
– Да некогда мне ездить. А вас Кондратом зовут?
– А что?
Музыкант доел и, глубоко вздохнув, как после тяжелой работы, откинулся на спинку стула. Задумчиво посвистывая, забарабанил пальцами по столу.
Тоська подождала, потом ответила.
– Ничего. Чтобы удобнее разговаривать.
– Извините. Задумался. Дурацкая привычка.
– Я – Тоня. Учительница из Покровского. Сегодня уезжаю. А какой у вас репертуар?
У Кондрата была еще одна дурацкая привычка. Во время разговора он смотрел не на Тоську, а поверх ее головы, как будто искал кого-то глазами.
– А у вас какой? Вы же тоже поете и играете на гитаре!
– «Зацветает степь цветами...» Знаете?
– Как не знать! Хор учителей на смотре самодеятельности каждый год ее голосит!
– А вы тоже – из самодеятельности? – как можно невинней спросила Тоська. Пикировка так пикировка!
– Нам за работу деньги платят.
– Башляют, – вспомнила Тоська вчерашнего мужика.
– Ну башляют. А вам-то что?
– Ничего. Ну все же, что любите вы?
– «Роллинг Стоунз»... – с вызовом сказал музыкант и снисходительно перевел глаза на ее лицо.
– А мне больше по душе – «Битлз»!
– Тогда мы с вами животные разной породы! – мотнул он головой.
– Мне про разную породу уже говорили. Курицей называли. А вы – про что?
– Аккуратные, одетые в костюмчики мальчики-битлы сочиняли и пели очень хорошую, мелодичную музыку. Сладкую. Из нее многие музыкальные направления выросли, как литература из «Шинели» Гоголя. Так моя мать говорит.
– Про кого мать говорит? Про битлов?
– Про Гоголя! Это я говорю про битлов. Богу – богово. Кесарю – кесарево. А...
– ...слесарю – слесарево? – подначила Тоська.
– «Стоунзы» бунтовали, эпатировали, взрывали мещанское самолюбование, грубили... Конфетки и камни... – не обратил внимание на подначку Кондрат.
– Я в «Крокодиле» недавно читала статью про них. Камня на камне от этих «камней» не оставили! – Тоське понравилась придуманная ею фраза, и она еще раз проговорила ее вполголоса.
– А, ерунда. Читал. Для пацанов написано. «Стоунзы» – это забой! Они в ритм энд блюз открыли новое – на границе джаза и рока. Лом!
– Я в этом ничего не понимаю. Только если вы – из породы камней, что же себя так конфетно-оберточно назвали? И про «Герлу» поете?
– Во-первых, фанты, это – не фантики!
Кондрат поднял палец.
– А во-вторых, – не в названии дело! Да, мы – не «Стоунз» (выразительно развел он руками), и никогда их уровня не достигнем! Причин много... (Задумался, но не назвал ни одной). Но мы и не лабухи! Хоть и играем, когда башляют. Жить-то надо! А «Роллинги» – это образец для нас, путеводная звезда! Мечта! Я даже в нашу местную газету статью в их защиту написал. Вот!
Кондрат вытащил из кармана сложенную затертую по краям газетную вырезку. Хотел протянуть, но передумал и убрал назад в карман.
– А у вас мечта есть? – спросила Тоська только для того, чтобы продолжить разговор.
– Честно? – и, получив утвердительный ответ, он несколько секунд смотрел на нее, словно размышляя, стоит ли она его откровений, а потом, что-то решив (как показалось Тоське, не в пользу откровений), мотнул головой и начал говорить. Горячо и возбужденно.
– Я хочу играть в ритм-группе оркестра Каунта Бейси.
– А кто это?
– Неважно! Классная группа! Она, если говорить образно, дает пульс бэнду. Драйв! По этому пульс-ритму взаимодействуют все инструменты бэнда. А при исполнении соло ритм-группа дает фон, чтобы ярче проявить солиста...
Говоря это, он отбивал по столу пальцами ритм, передергивал плечами и смотрел на Тоську каким-то бесом.
– Они – это у нас? Или – там? – Тоська махнула рукой куда-то в сторону двери.
– Там. Они – там... А я бы смог. Я – прирожденный ритмуха. У меня бы получилось. Я ритм в джаз-роке чувствую нутром.
– Ну а в чем дело?
– Дело в деньгах, которых нет. Но скоро будут.
– Ну будут, а как поедешь? В турпоездку, что ли?
– Есть возможности!
– Ты уж лучше здесь солистом становись! Весь мир объедешь!
– Я – не солист. Я как Фредди Грин! Гитарист-самоучка из ритм-группы Каунта Бейси! Но обердрайв в соляке могу выдать!
Он опять смотрел поверх ее головы.
– Приходи сегодня. Послушаешь! Сегодня вечером скачки будут.
Он поднялся и пошел к выходу. Обернулся.
– А ты никогда не скакала утром на серой лошади в белой рубашке и в жемчужном ожерелье на шее?
– Утром? На лошади? – растерялась она, но нашлась. – Так ведь скачки вроде вечером?
Кондрат усмехнулся, махнул рукой на прощание и ушел.
Тоська тоже усмехнулась. Было ощущение, что он просто дурачился перед ней. Зачем? Дурой, что ли, выгляжу? Вспомнила, что он говорил – голосить у нее получится... Каунт Бейси – кто такой? Обердрайв – что это такое? Фредди Грин... Серая лошадь... В жемчужном ожерелье...
Потом разозлилась на себя: «А о чем ему с тобой разговаривать? О Солженицине?»
Опять подумала про кеды: «Как он в них не мерзнет?» И тут же: «Интересно, где он видел такую амазонку? В кино, что ли... Или просто так придумал?»
Увидела Геныча. Помахала ему рукой:
«Я здесь!» И опять: «А красиво: серый конь, жемчуг...»
– Здорово! Я сегодня к тетке еду. Так что можешь со мной! Если хочешь.
– Конечно, хочу. Сколько мне здесь торчать! Когда ты едешь?
– Ну вот сейчас чайку попью – и поедем. После вчерашнего пить хочется!
Он пошел за чаем. Тоська убрала со стола пустые тарелки и стаканы, свои и Кондрата.
– А ты Кондрата знаешь, который вчера играл?
– Ну...
– И что можешь сказать?
– Знаешь, как он про себя говорит?
– Ой, – испугалась Тоська, – как?
– Что он – крезанутый.
– А что значит – крезанутый?
– Откель я знаю... Знаю, что чокнутый, как и бабка!
– Это ты – про Анну Константиновну, что ли?
– Ну...
– Она – его бабка? Он что? Тоже Ходасевич?
– Нет, она мать его. А что ты спрашиваешь?
– Да так. Чай сейчас пили вместе. Странный он какой-то! Говорит непонятно. Нервно. Какая-то музыкальная каша в голове. А отец у него кто?
– С отцом – непонятки. Куда-то уехал... Не знаю... Они одни живут.
– А… Знаешь, Кондрат меня сегодня на свое выступление пригласил!
– Во-во! То бабка – в гости, то этот крезанутый – на выступление. Так ты, может, останешься, не поедешь?
– Поеду. Пойду заплачу за номер и сумку возьму. Я быстро.
Тоська подошла к дежурной.
– Я сейчас уезжаю. Рассчитаться хочу.
– Щас сделаем, – и прокричала в глубь коридора: – Поль! Поди графин прими. Проживающая выезжает!
***
У гостиницы стоял «козлик». Геныч сидел за рулем. Тоська открыла дверцу.
– Шеф, до Покровского возьмешь?
– Три рубля, и домчу с ветерком!
– Алё! Я не доежжая вылезу. Пятьдесят копеек!
– Рупь, и мы уже в Покровском!
– Ладно, плати рупь и поехали, – засмеялась Тоська, устраиваясь на сидении.
– Откуда такое знание фольклора?
– Одни фильмы смотрим! Ну, поехали?
– Поехали.
Выехали из Сибирского.
– Что ж Софу свою не взял?
– Софу? Которая Лорка? А зачем? Пусть отдохнет.
– Пусть... – согласилась Тоська.
Она грустно смотрела на бегущую под машину дорогу. Настроение уходило, как вода в песок. Напряжение спадало. Становилось грустно. Вот так и молодость ее пробежит, и «поедет она с ярмарки». С кем? С чем? По теории Геныча такие, как она, курицы, счастливыми не бывают... О себе много узнала: английского не знает, не сильная, романтическая, не знающая Ходасевича, читающая стихи Брюсова и не понимающая их, голосить не умеет... Что еще? Не знающая, что такое латании... На гитаре сбацать не может... И еще это: «Судьба – не судьба»...
Она почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Она, как ритм-группа, только создает фон, чтобы солист смог проявить себя. Кругом одни солисты! А сама ни на что не способна. Курица! Тоська глубоко, прерывисто вздохнула и облизала губы, заодно слизнув непрошеную слезинку. На коленях лежал букет увядающих роз.
– Ну, что приуныла?
– Так.
Тоська еще раз вздохнула и перевела разговор на другое.
– Геныч, что-то я вспомнила про отца твоего. Я не поняла, он что, умер?
– Нет.
– А где ж он?
– Долго рассказывать.
– Ну как хочешь!
Геныч помолчал. Подумал. Потом заговорил.
– Мать красивая была. Сейчас-то уже не та. Отец, говорят, влюбился. А если он что-нибудь хотел, то получал. Упрямый. А как получит, через некоторое время забудет. Ну... Сошлись они. Это когда он счетоводом в конторе работал.
– Ты ж говорил, что на лесоповале!
– Сначала полгода на лесоповале был, потом болезнь какая-то обнаружилась. В контору перевели. Сначала брат. Потом я родился.
– Погоди, так у тебя и брат есть?
– Есть. Только он давно уже с нами не живет. Так вот, про отца. Мать говорит, что отец всё себе места не находил. Неспокойный такой! Характер у него у-ух какой сложный был! Всё напролом! Со всеми конфликты.
Ну вот, потом время прошло. В 56-ом Указ вышел. Можно стало высланным уезжать. Он и говорит, что не может в такой бедности больше жить, что у него другое призвание, другие таланты...
– И что, действительно были таланты?
– Да, он очень головастый был. Ученый, образованный. Поеду, говорит, назад, устроюсь и вас заберу. Собрали его, деньги собрали, какие могли. И уехал. Я мальчишкой был.
– А мать что?
– А что мать? Она его слушала. Он же умнее был. Не по жизни умней! И характером сильней! И упрямей! Что-то там у него сразу не заладилось, потом вроде как устраиваться стало. Несколько раз посылки присылал. Деньги. Небольшие. Матери трудно было. Всё одна да одна. Я считаю, что лучше в бедности, да вместе. Мне, как мальчишке, хотелось отца рядом!
Геныч замолчал.
– И сколько вы уже одни?
– Считай, лет пятнадцать. Не, он наезжал заездами… А года три назад приехал и даже год прожил с нами… Когда остались мы с матерью одни, нам трудно было. Что нам его деньги, посылки? Когда мне его совета, слова не хватало? Он же знал свой характер. Должен был понимать, как мне и брату трудно будет. Предостеречь от чего. Научить, подсказать. Мать всё боялась за меня, что я – такой же, к нашей жизни неприспособленный буду.
Геныч неестественно засмеялся, оскалившись.
– Другой-то жизни у нас нет. И уже не будет. Это – понятно. Боялась и за меня, и за себя, что не справится со мной, как с характером отца не могла справиться. Я за это время столько работ поменял! Но деревенская жизнь из меня мужика сделала, – с силой стукнул он руками по рулю. – Зря мать боялась! А может, не зря. Кто знает...
Опять замолчал, раздумывая, продолжить или нет? Потом решился и, поглядывая на Тоську (поймет ли?), продолжил.
– Я иногда в себе двух человек ощущал. То, как мать, работал с утра до вечера, в голове все мысли о работе, о хозяйстве. Жил как все, и ничего не надо! А то вдруг начинало казаться, что живу я не своей жизнью, что способен на большее! Метался, места менял. И это хочется, и на другое способен! И характер – между мягкостью и жесткостью. Как резиновый мячик с шипами! Я себя боялся в такие моменты. Раньше, когда молодой был, денег не было ехать учиться. Да и мать как бросишь? А сейчас уже поздно! Ты меня понимаешь?
– Стараюсь. Ты обижен на отца?
– Да. И на мать – тоже.
– На мать-то за что?
– А за что на отца, ты не спрашиваешь? Им надо было подумать, прежде чем детей заводить. Я вчера на свадьбе услышал слово такое – мезальянс. Это родственники мужа, которые из Новосибирска, так сказали. Я разговор слышал. Они говорили, что невеста для жениха не подходит. Статус, говорят, у них разный и материальное положение. Так вот, я думаю, что у моих родителей тоже был мезальянс – по их природе. Помнишь, в самолете я сравнил тебя с курицей, которая на звук дятла бежит. Вот так же и моя мать с отцом. А детям от такого мезальянса как жить? Ведь то, что заложено от природы, не вышибешь! И, чтобы могли жить самими собой, условия для жизни нужны соответственные. И не потом, когда богатство будет, а – сразу. Попробуй заставь дятленка, чтобы он вместе с курицей зерно клевал! Он помучится и погибнет! Я, может, непонятно объясняю? Ты меня понимаешь?
Тоська молча кивнула головой, сдерживая подступавшее нервное напряжение.
– Я, может, сейчас женился бы на Лорке и жил как все. Так нет же! Я ведь ее тоже как Софу воспринимаю и понимаю, что не смогу с ней жить! А мне это надо?
Геныч опять со всей силы ударил обеими руками по рулю.
– Я запутался!
– А брат?
– Брат для меня много значил. Я всё у него перенимал. Он сначала учиться поехал. Что-то у него там не сложилось. Он домой вернулся. Видно, посоветоваться хотел. Какое там! Они всё своими делами заняты. Не до него! Он уехал. Женился. Живет самостоятельно. Трудно. Но помощи-то все-равно никакой от матери с отцом нет. Вот и крутится сам, как может. Работает. Учиться не стал.
– А как его отец назвал?
– Аскольдом.
– О Господи! Это потому тебя, следующего, Диром хотел назвать?
– Ну... Это он как протест против своего положения ссыльного, униженного, но не сломленного. Мы брата Аськой называли. А потом он Николаем стал называться.
– Почему Николай? А не Александр? Вроде больше подходит?
– Отец сказал, что Аскольд, когда христианство принимал, взял имя Николай.
– Как всё сложно. А отец больше не приезжал?
– Приезжал. Я ж говорю… Года два назад. Приехал сюда с планом-чертежами постройки дороги до Балабинска. Он ведь строительно-дорожный институт закончил. Там, где дед преподавал. Приехал, стал доказывать, что дорога нужна. До Балабинска всего-то сотня километров, а добираться нужно неделю! Ему говорят, что там лес непроходимый, болота. А он говорит, что всё потом окупится. Вроде бы начали что-то делать. Потом опять не заладилось. Он со всеми разругался. Поехал правду искать в Москву. Мать до сих пор по этим делам всё таскают разбираться. Мать говорит, что мы, дети, столько хлопот не доставляли, сколько отец. Знаешь, как его бабка Ходасевичиха называла?
– Нет. Откуда...
– Ну ты вроде с ней общалась. Так вот, она говорила о нем: Анфан тэррибль. Знаешь, что это такое?
– Знаю.
– А про его проект дороги она сказала: «Ди эрстэ колоннэ марширт, ди цвайтэ колоннэ марширт». А это понимаешь?
– Да. Это из «Войны и мира».
– И что это значит?
– «Гладко вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...» Кстати, это тоже Толстой.
– Что, отец не прав был?
– Я не знаю. В жизни часто умные и знающие дело люди-специалисты оказываются не понятыми неспециалистами. И в таком случае оказывается, что знания – не сила! Время покажет, прав он был или нет. Анна Константиновна – женщина умная, но она может и ошибаться в своих оценках людей, их работ. Она же не специалист в этой области...
– Все говорят, что она чокнутая.
– Ты чужие глупости не повторяй! Своей головы, что ли, нет? Вон про твою Лорку говорят, что больно умная! – укорила его Тоська. – А почему Анна Константиновна про отца говорила так? Они что, были знакомы?
– Еще как! Они дружили. Как сойдутся, бывало, и говорят, и говорят... Отец стихи писал. Дядя Егор, муж Ходасевичихи тоже сочинял. Потом бросил.
– Ты так про это говоришь... как будто он водку пил, а потом бросил! Стихи же!
– Во-во! Точное сравнение! Такой же хмельной от их сочинения ходил! А потом вдруг, раз... и всё! Не поэт я, говорит! Точка! Это отец рассказывал. Он стихи свои Ходасевичихе приносил. Она оценивала. Он ее слушал. Уважал. Мать говорила, что ему надо было на ней жениться. У них было много общего! Только Ходасевичиха некрасивая была. А отец красоту ценил. А знаешь, как еще она про отца сказала?
– Ну...
– Сейчас. Вспомню. Она сказала, что у таких, как он, бездна и хлябь под ногами и высшие идеи в голове! И таким надо жить одним. Чтобы не тащить в эту бездну родных! Вот так! Ходасевичиха с матерью его жалели. Он тоже другой жизни достоин.
– А где он сейчас?
– Не знаю. Где-то…
– И ты...
– И меня иногда тянет в эти хляби и бездны, как подумаю про семейную жизнь со шторками на окошках и кислыми щами на столе! А потом представлю эти хляби и думаю, нет, лучше пусть шторки со щами... А сам уже знаю, что долго их не выдержу!
Тоська слушала Геныча, и ей становилось неспокойно. Его рассказ действовал на нее странно. Будущая жизнь, перспективы сузились, уменьшились, ограничились размером кабины. Уплотнились. Сгустились так, что ей трудно стало дышать. Она вдруг почувствовала, что судьба ее уже определена где-то там... Наверху... И кто-то управляет оттуда ее поступками, настроением, поведением...
Как когда-то старая цыганка: «Дай, красавица, погадаю!» Взяла протянутую мамину ладонь в свою узкую смуглую руку, глянула на красивую маму и в глубине ее глаз прочла страх перед будущей жизнью: «Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет. Натерпишься! – сказала и добавила на своем: «Шога чи авэла лашё машкар лэ стрийна!»
Сказала, и уже ничего не изменишь, и борьба против себя ничего не принесет, кроме усталости и разочарования. Разболелась голова. Стало пусто внутри. Затошнило от духоты и бензина.
– Останови машину!
Геныч притормозил и посмотрел вопросительно: «Что случилось?»
Тоська открыла дверцу и выбралась из машины в сугроб. Стояла и глубоко дышала, задерживая дыхание. Взяла снег и приложила к лицу, откусила кусочек, пожевала.
Геныч вышел из машины, подошел.
– Ну ты что?
Тоська ткнулась ему в грудь, зарылась головой в его распахнутый тулуп и зарыдала. Горько, по-настоящему. В голос! С истеричными всхлипами и бессвязными бормотаниями.
Геныч испуганно погладил ее по голове. Прислушался к своему сердцу. Правильно мать говорит: «Сердобольности в тебе нету, как в отце!» Он пытался проникнуться неожиданной Тоськиной болью, но ничего не выходило. Продолжал механически гладить ее по голове, как куклу. Хотелось сопереживания, хотелось найти правильные слова для утешения. И не получалось! Просто ждал, когда она наревется и можно будет ехать дальше.
Тоська вдруг оторвалась от него, вытерла слезы, зачерпнула снег и умылась им.
– Поехали.
Сели в машину.
– Ну полегчало?
– Помнишь, я тебе говорила, что не в каждую жилетку выплакаться хочется?
– Помню.
– Так вот, у тебя как раз слезонепробиваемый бронежилет. Я это почувствовала, Геныч!
Геныч промолчал. И молчал всю оставшуюся дорогу.
***
В деревню приехали в сумерках. Слезы Тоськи и рассказ Геныча как-то по-родственному сблизили их.
– Давай-ка я тебя до дома довезу. А потом к Эльзе.
В избе была холодно, темно, неуютно. Тоська положила цветы на стол. Геныч сходил за дровами. Принес охапку с мороза. Со звонким стуком свалил дрова на пол. Отлетевший с них мерзлый снег остался лежать льдистыми кусочками, не тая. Стал растапливать печь.
Тоська сидела за столом, не снимая шубы, поджав ноги в валенках и смотрела на него. На столе стоял открытый проигрыватель с голубой гибкой пластинкой из журнала «Кругозор». Девчонки перед отъездом слушали.
Она включила проигрыватель. Пластинка завертелась. Зашуршала иголка, дошла до звуковых бороздок, и музыкальным вступлением зазвучали скрипки. Тоська подумала, что если это – вступление к песне, то запоют на английском. Дался ей этот английский! Но, чуть-чуть пропустив начало такта, будто вздохнув, вступил вкрадчивый мужской голос на русском:
– Ты проснешься на рассвете,
Мы с тобою вместе встретим…
...день рождении-ия зари-и... – вплелся на одном дыхании женский голос.
– На заре спать надо... – Тоську раздражали слова песни.
– Как прекрасен этот мир, посмотри-и... – сплетаясь голосами, восхищались певцы.
– Так проснуться-то не одной, а – вдвоем! – от печки подал голос Геныч.
– «На заре ты ее не буди-и...» – пропела Тоська. – Знаешь почему?
– Ну?
– «На заре она сладко так спи-ит...» Вот почему!
– А я думаю, что это счастье – проснуться с любимым человеком на рассвете! Ты когда-нибудь вдвоем с тем, кого любишь…
Тоська молчала.
– Не в том смысле – любишь... В другом смысле... – запутался Геныч, пытаясь объяснить Тоське то, чего она еще не знала. Это он понял из их разговора в самолете.
– Нет. Никогда. А ты? – Тоська поняла его, почувствовала, что с Генычем они разговаривают не на равных. Геныч – мужчина. Ему уже знакома другая любовь, плотская... И Петровичу – тоже... А она... Геныч прав: она – всё еще та романтичная девчонка, которая помнит про школьную дружбу с мальчиком, с которым даже ни разу не поцеловались. А поэт Саша? Поэт Саша – облако в штанах! И Роза вуду помочь ей не в силах! И Блоку она не помогла с его прекрасной Незнакомкой...
Тоська глянула на молчавшего Геныча и повторила вопрос:
– А ты?
– И я нет. Ни разу... – и зачем-то добавил: – Не вру! Вот честное слово!
И неумело, но горячо перекрестился.
Генычу открылось что-то сокровенное. Незнакомое чувство заполнило его изнутри. Оно переполняло и волновало. Слова песни вплетались в его недавний рассказ о себе, музыка раскрашивала и расширяла границы жизненного пространства, в котором он – с одной, единственной... найдет свое место, и мир станет волнующе прекрасен...
– Как прекра-а-а-а-а-сен этот мир... – уверяло его в этом сладкое многоголосие ангелов. Переборы гитары начали проигрыш, чувственно вступили скрипки.
Тоська поняла, почему ей показалось, что запоют на английском. Музыка удивительна была схожа с музыкой «Битлз». «Гоголевская «Шинель» – вспомнила Кондрата. Благородные гармонии проигрыша звучали придворной музыкой.
Если бы Тоська сейчас достала из сумки свое черное платье, надела его, подняла со лба волосы и украсила их черной розой, а Геныч снял свой тулуп и кудлатую шапку-ушанку, надел бы бархатный лиловый берет со страусиным пером и в тон ему бархатный камзол, то они были бы как пара с картины Ватто «Капризница», репродукция которой висела над ее кроватью.
Чтобы перестать ссориться, Геныч бы встал, снял берет и галантно склонился в поклоне перед капризницей Тоськой. Она же, легко простив его, соскользнула бы с табуретки, чуть склонилась и застыла в кокетливом реверансе. А потом жеманно и грациозно, чуть касаясь пальцами, они стали бы исполнять фигуры гавота. А их взгляды были бы красноречивее всех слов.
– Ла-ла-ла-а-ла-ла-ла-ла-а... – песня оборвалась, как будто певцы забыли, что им надо допеть еще пару «ла-ла». Раздался звук, потом еще: «Та-ам... там... там...»
И всё смолкло. Наверное, композитор молод и ему интересно экспериментировать. Музыка годилась для придворного танца в шелковых чулках.
Слова – для интересничающих идиотов, которые не могут обойтись без облагораживания своего естества.
Представить, чтобы так заговорила Капризница со своим Кавалером, было невозможно. Они даже на картине выглядели полноценными живыми людьми.
Тоська не хотела больше быть романтичной!
Она хотела быть сильной и знать, чего хочет! Как Роза с Файкой!
Она взглянула на Геныча, на его красивый профиль в отблесках огня… Зигфрид!
И вдруг почувствовала, как по животу прошла теплая волна, почувствовала влечение... чувство странное, какое-то неуправляемое...
«Но это же – не любовь! – испугалась она. – Я ведь не Елизавета Руссэ, у которой по словам Ромма не всё в порядке с нравственностью. Я тоже интеллигентна для такой роли!»
И она постаралась избавиться от этой животной теплоты, вспомнила, как плакала, как ей было плохо, а Геныч не нашел слов в ее утешение, не защитил, не успокоил! «А если я так никого и не полюблю? – возник неожиданный вопрос. Оставаться старой девой?» Ответа не было, и ею овладел знакомый с детства протест, всегда возникающий после нанесенной ей незаслуженной обиды и неумением разобраться с ней. Детская вредность. Хотелось делать всё и всем наперекор.
Сейчас она была обижена на Геныча. За что – словами объяснить не могла. Только чувствовала обиду на него. Может, за то, что она плакала, ей было плохо, а он молчал, даже не нашел слов в ее утешение. Не защитил, не успокоил. А может, из-за своего недавнего стыдного желания…
Потрескивая, разгорались дрова в печке. Геныч сидел перед раскрытой дверцей и смотрел на огонь. Незнакомое чувство заполнило его. Оно переполняло и волновало. Если бы сейчас Тоня заплакала, он знал бы, что делать, как успокоить.
Он оглянулся. Она не плакала. Сидела какая-то чужая, обиженная, непримиримая.
Геныч поднялся и пересел за стол напротив нее. В глазах ее, где-то в глубине, было что-то незнакомое ему, волнующее... Но это уже скрывали наполнявшие глаза слезы, в которых отражался и сердито сверкал огонь. Капризница и Кавалер.
Он протянул к ней руку: «Тоня!» – произнес ее имя, и голос почему-то дрогнул. Она руку в ответ не протянула, а вытащила из букета мятую черную розу, театрально повертела ею над ладонью Геныча, отпустила. И, вздернув подбородок, громко продекламировала:
– А роза упала на лапу Азора, – и зачем-то добавила: – Палиндром.
Геныч ничего на это не сказал. Только усмехнулся и сжал руку в кулак так, что Тоське показалось, будто роза пискнула. Это, наверное, был ее звук, Тоськин, вышедший с испуганным вздохом изнутри.
Геныч поднял руку над столом, разжал кулак, и роза черным комком упала перед ней. Она растерялась, потом взяла ее и обиженно стала расправлять скомканные лепестки. Ей хотелось, чтобы Геныч снова протянул к ней руку, сказал что-нибудь нежное и успокаивающее...
Наконец, обнял бы ее, а может, даже поцеловал...
Но Геныч смотрел на нее и молчал. Наверное, он тоже ждал этого и от нее.
Но она с независимым видом молча крутила бумажные лепестки цветка, который в результате всех перипетий за эти несколько дней уже не был похож на розу.
Геныч еще посидел, глядя на Тоську, всё еще чего-то ожидая.
Потом встал, взял свою кудлатую шапку и ушел.
Комната согревалась.
Отблески огня из открытой дверцы печки падали на черный бумажный комок в лужице растаявшего льдистого снега.
3. Сватовство телеграфиста
«И-и-е-эх!.. Раззудись плечо, размахнись рука…" – приговаривала Тоська, взмахивая топором и опуская его мимо полена. – И-и-е-эх!..
Она колола дрова.
Дрова были сухие, сложенные в сарай ещё летом, но какие-то сучковатые и кособокие. Кололись плохо, не на половинки, как положено, а откалывались при каждом ударе косыми щепами по бокам и выскакивали из-под топора.
Как будто Тоська, как папа Карло, выстругивала Буратино.
Казалось бы, так просто: ноги на ширине плеч, топор над головой.
«И-и-е-эх! Хр-рясь!» – и полено со звоном раскалывается, и половинки разлетаются в разные стороны!
«И-и-е-эх!» – было. А вот «хр-рясь», да еще чтобы со звоном, опять не получилось!
Полено отскочило в одну сторону, толстая щепка – в другую, а топор впился в кряжистую твердую колоду.
«И топор какой-то не такой!» – вцепилась она в него обеими руками.
«И Геныч на меня обиделся. От Эльзы уезжал, ко мне не зашел. Всё у меня не так, как надо!» – она с трудом выдернула топор из колоды.
Поставила полено на место, прицелилась:
– И-е-эх!..
Полено опять отлетело в сторону, топор опять застрял в колоде.
«Хоть бы помог кто!» – огляделась Тоська по сторонам из-под сбившегося платка. Никого.
Она выпрямилась, поправила сползший на глаза платок и от безнадеги заголосила:
– А на горе стоит ольха-а,
А под горою вишня-а...
Огляделась вокруг – никого... и продолжила:
Э-эх... хоть бы что-нибудь еще-о...
Э-эх... Все не так, как надо!
Красота солнечного зимнего дня, идущего к закату, очаровывала.
Деревня в белых искрящихся шапках снега была как на картинке, той – из детства. Не хватало только удалого румяного молодца на коне!
Вместо него из-за сарая, мягко ступая по снегу, вышел сибирский кот.
«У их между пальцами на лапах пучки шерсти, как перепонки. По снегу – как на лыжах», – вспомнила она объяснения деревенских.
"Вот ударится он сейчас оземь, – представила Тоська, – обратится в удалого молодца, отвесит поклон и скажет: «Здравствуй, девица! Здравствуй, красавица! Давно я тебя искал!»
«Здравствуй, добрый молодец!» – поклонится она в ответ. – «Давно ждала я тебя!»
Но ничего такого не произошло: кот оземь не ударился, а повел ухом в сторону открытой двери сарая, пригнулся, замер и в молниеносном прыжке исчез внутри.
«Шур-шур-шур…» – началась там возня... Потом послышались чавкающе-хрустящие звуки... Тоська поправила сползший на глаза платок, подошла к открытой двери сарая и осторожно заглянула внутрь. Кот, придерживая мышь сильной лапой и утробно урча, объедал ее с головы. Длинный хвост мыши безвольно болтался из стороны в сторону по обледенелой земле, усеянной щепой...
Услышав Тоську, кот вывернул шею и враждебно посмотрел на нее захмелевшими глазами. Такие глаза бывают у людей, когда они хмелеют от еды или от любви. В них просыпается такое же животное.
Опасный взгляд. Так от водки не хмелеют.
«Да не нужна мне твоя добыча!» – поспешно отошла Тоська от сарая. Вернулась к брошенным дровам. Собрала все, какие смогла расколоть, и понесла в избу. Сбросила поленья возле печки. Они с деревянным, ксилофонным звуком попадали на пол: «Щёлк-щёлк-щёлк... Туки-туки-тук…»
Сложила щепки в топке домиком, подсунула сухую бересту и запалила. Береста ярко вспыхнула, с треском свернулась под огнем, огонь поднялся вверх и обхватил щепки.
Поленья она положила сверху, подождала, чтобы они разгорелись, прикрыла дверцу топки и подошла к кухонному окну. Вытянула шею, пытаясь увидеть в глубине сарая кота.
Не видно…
И почему на это тянет смотреть?
Как в детстве, когда во дворе рубили голову петуху. Петуха еще только ловили, а он, казалось, уже понимал, что его ждет, и, пойманный, дико орал, кося сумасшедшим глазом с круглым черным зрачком, вырывался, выдергивал из рук дяди Пети крылья и суматошно взмахивал ими. А дети собрались вокруг и смотрели, распустив сопли и раскрыв рты. Потом, когда петух был обезглавлен, подвешен, чтобы стекла кровь, и тетя Наташа готовилась его ощипывать, все делились впечатлениями, кто что успел разглядеть. Сама Тоська зажмурила глаза и не видела главного, страшного... Не одна она стояла, зажмурившись. Потому что Витька, подтягивая сопли, клялся, что обезглавленный петух побежал, махая крыльями, прямо на него, а кровь фонтаном била из горла, и оттуда рвался петушиный крик, добежал…
– И что?
– Я его как поддал пинком, – врал Витька. Тоська, раскрыв рот, с ужасом слушала и верила. Она вообще была по природе своей доверчива.
Как-то, еще в ее детстве, прошел по городу слух, что из тюрьмы сбежал опасный преступник. Его не могли поймать, он где-то прятался. Подобных слухов много в то время ходило по всей стране. И дети во дворе активно это обсуждали, делились, кто что слышал. А Витька сказал, что видел чужого мужика, который заходил поздно вечером в подвал их дома. По нему было видно, что это и есть сбежавший бандит!
– Кепку на глаза надвинул и по сторонам зыркал, – объяснил он и предложил:
– Айда в подвал все вместе! Поймаем его... Нас много! Не убежит! И сдадим в милицию!
Вызвалась идти с Витькой только Тоська. Договорились так: Витька с Тоськой спускаются в подвал. Остальные ждут на улице. Если услышат Тоськин крик, то бегут за взрослыми.
– Вон дядя Саша во дворе сидит! Его позовем!
Худой дядя Саша в майке сидел за столом во дворе, расслабленно курил и ждал мужиков играть в домино.
– Ну его! Он – слабак и уже выпимши! Лучше теть Настю! Она – смелая!
Витька сбегал домой, принес фонарик и перочинный ножик. И они пошли. Подвал был глубоко внизу. Дом строили пленные немцы, и взрослые говорили, что подвал делали как бомбоубежище. На случай войны.
Витька с Тоськой спустились по ступенькам... Шли по полутемному коридору. Фонарик не включали. В страшной тишине было слышно, как в грудной клетке гулко прыгает сердце...
И вдруг они услышали осторожные шаги. Кто-то, тихо подшаркивая, шел из бокового коридора! Тоське стало страшно, и она вцепилась в Витькину руку с зажатым перочинным ножиком... Ножик со стуком упал на каменный пол. Они застыли, оцепенев от страха. Витька дрожащей рукой включил фонарик. Слабый свет запрыгал по стенам и в глубине коридора осветил чью-то широкую фигуру, с угрожающе выставленными в стороны локтями... идущую на них! Тоська дернула Витьку за руку. Фонарик упал... Стало темно... «А-а-а-а!» – заорали они и бросились бежать, поднимая пыль и оглушая друг друга криком...
Выскочили. Ребята все были на месте. Стояли, ждали...
– Ну видели? Видели?.. – с пугливым любопытством спрашивали они.
– Он – там! Сюда идет!
– Как выйдет, набрасываемся все вместе! Потом – за теть Настей! – приказал Витька, снова ставший смелым при ребятах. Они спрятались по обе стороны выхода из подвала. Как они будут нападать, никто не представлял. Но нападать не пришлось.
Из подвала выбралась, шаркая и теряя с ног боты, в старом лоснящемся ватнике поверх ситцевого халата бабка Чуфистова. Шаркала, прижимая к груди эмалированную миску с квашеной капустой и солеными огурцами-помидорами. На нее смотрели во все глаза, как на оборотня! Вот только сейчас шел мужик, а вышла баба! Бабка ли это Чуфистова? Или кто? Не бежать ли за смелой теть Настей?
– Вот матерям-то расскажу, как вы по подвалам лазиете, огурцы воруете! Вот всыпят вам! – тут же закричала вышедшая, и стало понятно, что это не оборотень. Так могла кричать только сама бабка Чуфистова.
А потом Витька спустился в подвал за ножиком и фонариком и, когда выбрался оттуда, сказал, что в одном из проходов у стены, увидел лежанку, составленную из деревянных ящиков, а вокруг валялись окурки от папирос и пустая бутылка от водки...
Но все ребята уже собирались идти на чердак дома, потому что кто-то видел в чердачном окне чужого мужика. И Витьку уже не слушали...
«А ведь там действительно кто-то прятался, – вдруг подумала Тоська, – спал на ящиках, курил, выпивал, закусывая квашеной капустой и солеными огурцами бабки Чуфистовой…»
Бабка Чуфистова солила помидоры-огурцы и квасила капусту в кадушках в своей клети в подвале. На капусте сверху лежал деревянный круг, придавленный большим влажным булыжником, так называемым гнетом, который она регулярно промывала. Тоська однажды помогала ей и до сих пор помнит этот необыкновенный, восхитительный запах в ее клети. Казалось, что он идет откуда-то из глубины земляного холода, от дубовых досок кадушек, пропитанных укропным духом, от рассыпанных кристаллов сырой каменной соли… За помощь она получила от бабки квашеное яблоко, которое та достала рукой из кадушки. Стряхнула налипшие белые полоски капусты, протянула: «На, покислись!..» Холодная сочная мякоть яблока действительно была кисловатой. Вкусной. Сейчас бы не отказалась!
Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и огляделась. Чем бы заняться? Дела по хозяйству уже сделаны. Полное ведро студеной прозрачной воды в оцинкованном ведре стояло на скамейке. Ей одной хватит дня на два. Дров, каких-никаких, наколола. Уютно потрескивая, они разгорались в печи. Мирно гудел огонь.
В избе был порядок и чистота.
Хлопнула входная дверь. В сенцах кто-то гулко затопал по полу, сбивая снег с обуви, потом глухо застучал в дверь.
– Есть кто дома? – раздался зычный голос телеграфиста Вольдемарта.
– Есть. Заходи! – так же зычно отозвалась Тоська.
Дверь распахнулась. На пороге стоял улыбающийся Вольдемарт в драповом полупальто на вате с меховым воротником и в белом кашне. Модник.
– Чо дома сидишь? – он деловито закрыл дверь, стянул неуклюжие перчатки, расстегнул и распахнул тяжелое пальто.
– А куда идти? Каникулы.
– Говорят, ты в Новосибирск летала?
– Ага. На метле. Проходи, – оглядела его: – Классный у тебя полупердончик! Давай раздевайся!
– Где?
Вольдемарт растерялся, пробежал руками по себе, проверил брюки, застегнута ли ширинка.
– Чо раздевать?
Тоська засмеялась: «Пальто, говорю, снимай!»
– Пальто? – Вольдемарт был настороже: – А ты как сказала? Чо снимать?
– Полупердончик. Так Янкель назвал мундир барона фон Офенбаха в «Республике Шкид». Читал?
Слово Вольдемарту понравилось. Смешное и неприличное. Как когда-то выученное слово «экскремент». Сейчас на работе щегольнет перед почтовыми. Он повторил его про себя, чтобы получше запомнить. На остальные: Янкель, фон, шкид – тратить свою память не стал.
– Не, Тонь, времени нету. Мне – на дежурство.
– А что зашел?
– Да я уж и забыл! Вечно ты меня с панталыку сбиваешь!
– С чего сбиваю?
– С панталыку. Слово такое есть. Читала? – отомстил вредный Вольдемарт.
– Слово есть, а толку нет. Не с чего тебя сбивать! – смеялась Тоська.
С Вольдемартом было весело.
– С тебя большой толк… А, вспомнил! – и он полез за пазуху. – Я письма принес… Тут тебе и девчатам. Пришли, пока ты на метле летала.
Вольдемарт вытащил из внутреннего кармана смятые конверты.
– Надо было бы тебя плясать заставить, да времени нет. На, держи!
– Потом вместе попляшем, – пообещала Тоська, перебирая конверты: – Спасибо!
– Ну чо… Я пошел тогда…
И спросил по привычке:
– Ты когда замуж-то выйдешь?
– А что – надо?
– Ну! Девки все хотят замуж!
– Жениха нет хорошего!
Тоська отложила письма и сладко потянулась:
– Жених нынче не тот пошел...
– Плохо ищешь. Всё дома сидишь. Хочешь, найду?
– Хорошего?
– Первый сорт!
– А высшего нет?
Она пошла на Вольдемарта и, подойдя вплотную, интимно понизила голос:
– А, Вольдемартик?
– Ты чо, Тонь?.. – опять испугался телеграфист: – Не-е, я пошел.
– Про жениха не забудь! – вдогонку крикнула Тоська и засмеялась.
– Сообчу, – пообещал Вольдемарт, мелькнув в проеме двери белым пятном кашне.
Она подошла к окну. День уходил. Синева сумерек ложилась на сугробы.
Посмотрела на удаляющегося Воьдемарта. Ватное пальто делало его похожим со спины на шкаф на ножках.
«Швейк назвал подпоручика Дуба полупердун. А Вольдемарта можно назвать Полупердончик! Очень ему подходит!» – улыбнулась она и отошла от окна.
Взяла письма. Из дома – от мамы… И от Цурена Гениального – из армии. Институтский друг. Такой физик-лирик. Такой Витька Корнеев из Стругацких: «грубый, но прекрасный...» Во всяком случае ему хотелось, чтобы про него так говорили. Служит срочную где-то на Урале. И они переписываются.
«Он – просто друг... Не более того…» – в который раз уверила она себя, разглядывая простой конверт без марки. «Хорошо хоть не солдатский треугольник…» Когда-то с гражданки он присылал ей письма в необычных продолговатых конвертах и наклеивал красивые марки. Но марки Тоська так ни разу и не увидела. Видно, в райцентре на почте служили филателисты.
Тоська распечатала армейский конверт первым. Было любопытно. Недавно она послала ему отрывочек поэмы Гартмана фон Ауэ из маленькой изящной книги «Немецкая старина». Тоська купила ее по блату в книжном магазине райцентра. Слова средневековой поэзии она переделала по-своему, подставив его имя…
На свете рыцарь Глебка жил,
усердно в армии служил
и читывал, бывало,
мудреных книг немало…
– …а было это, господа, товарищи и братья,
давно… Боюсь соврать я… – легко и весело продолжил он игру.
Тоська, смеясь, еще раз перечитала его поэтический ответ.
Потом взяла мамино письмо. У нее, как всегда, было «всё хорошо». Она никогда не жаловалась. Не умела. Еще она не умела что-то для себя просить. Всё принимала как есть. А потом вдруг понимала, что могло и может быть лучше.
Кухня согрелась. Зимние сумерки заполнили ее синевато-белым светом. Стало по-домашнему тепло и уютно.
Тоська достала из тумбочки вязание и села на скамеечку у печки довязывать крючком шарфик из мохера. Прислонилась спиной к нагретой печке и вспомнила, что мама вот так же вязала дома на кухне, у теплой батареи, а Тоська играла в учительницу, учила маму: писала мелом на нижней половине кухонной двери: «ich bin, du bist…» В школе только начали учить немецкий. Мама вязала, кивала головой, но думала о своем. Она всегда о чем-то своем думала. Может, вспоминала цыганку, которой поверила, и сверяла свою жизнь с ее словами? Каждый день своей жизни.
За вязанием хорошо думается…
Трошин
Опять вспомнилось из детства.
Была осень. Самая красивая ее пора, пора хозяйственных заготовок. Соседи таскали мешки со скрипящей капустой. В авоськах несли бурые твердые помидоры. Закупались крупной солью для засолки. По всему дому стоял укропно-чесночный дух.
Нехозяйственная мама старалась не отставать от хозяйственных соседок. Она купила на рынке красных помидоров. Сложила их на кухне в таз. Принесла душистые букеты из жухлых трубочек укропа с зонтиками, черносмородинного листа и больших, похожих на лопухи, листьев хрена. Лиловатые головки чеснока, пакетики с черными сморщенными горошинами перца и кособокие твердые картонные пачки с серой «каменной» солью были закуплены в магазине заранее и лежали на широком подоконнике.
Тоська толклась на кухне, терзая неразламывающиеся трубочки укропа, крутила их между пальцами и нюхала.
Зимой, когда распечатают банку, так же ароматно будут пахнуть и помидоры. Воздух на кухне был душный и распаренный от кипятившейся воды. Мама не знала, как выгнать Тоську на улицу. И придумала.
– Сходи-ка в парк, собери самых ярких листьев. Мне для засолки надо.
Тоська оделась, побежала к двери.
– И не спеши! – крикнула мама вслед. – Выбирай самые красивые! Тогда помидоры вкусные будут!
– Ладно!
Она побежала в парк рядом с домом. Накрапывал легкий дождик. Пахло влажной землей, прелыми листьями. Воздух был чистый и прозрачный, отмытый дождем, с горьковатым запахом флоксов с клумб. Осенняя свежесть парка очаровывала. Тоська ходила по парку, поддавала опавшие листья ногами вверх, выбирала самые красивые. Яркие кленовые листья ложились в нарядный букет. Ей было радостно и спокойно. Она нашла на земле веточку рябины с гроздью красных ягод и засунула ее в середину букета. Букет получился пышный, яркий от блестящих, влажных после дождя листьев. Как красиво листья будут плавать в банке среди укропа, красных помидоров, белых долек чеснока и черного горошка! И помидоры вкусные получатся!
Тоська побежала домой.
На лестнице столкнулась с соседкой, лупоглазой и очкастой Кирой Львовной в неизменном атласном халате. Крупные, темного янтаря бусы висели на ее полной шее тяжелыми шариками. Сквозь них просвечивала толстая черная нитка.
– Мать дома?
– Дома. Помидоры солит.
Как только мама открыла дверь, Кира взволнованно начала с порога: «Что делается! Что расскажу! Ох, дай попить!»
Пошли на кухню. Кира попила. Перевела дух.
– Квартиранта знаешь? Ну который у бабы Насти? Ну чертежник?
– Знаю.
Тогда Кира села на табуретку и сказала: «Он ночью повесился».
– А-а-а-х... – вдохнула воздух мама и прижала руки к груди. А Кира уже рассказывала подробности, которые узнала от бабы Насти. Тоська тоже прижала руку с осенним букетом к груди, стояла и с пугливым любопытством слушала. Она знала этого квартиранта, по фамилии Трошин. Он был нестарый и неженатый. А может, он даже был молодой. Тогда ей все взрослые казались старыми. Трошин работал учителем рисования и черчения в школе. Эти предметы не считались серьезными, и ученики Трошина не боялись. А однажды Тоська увидела на школьном заборе объявление, написанное аккуратным чертежным шрифтом: «Потеряна правая калоша. Черная. Кто нашел, просьба вернуть». И его адрес и имя-отчество. Соседский Витька исподтишка, себе под нос, дразнился, когда рассеянный Трошин проходил мимо: «Трошин-Трошин – потерял галошу!» Трошин, как всегда, казалось, не слышал и не видел ничего вокруг.
Тоська представила, как он сейчас висит в своих черных калошах, и холодок подобрался через желудок к горлу. Потом подумала: «Висит в одной левой калоше. Он же правую потерял. Может, поэтому и повесился?» – холодок от горла отступил, и она глупо прыснула в свой букет. Лупоглазая Кира остановилась на словах: «...У него любовная драма, я это знаю точно...», повернулась к ней, внимательно, как будто видела впервые, посмотрела сквозь стекла очков выпуклыми увеличенными глазами и осуждающе покачала головой: «Какая черствая девочка!» Мама тоже строго посмотрела на Тоську. Тоська хотела сказать, что она не черствая, что ей очень жаль Трошина: он всё время был один, никому не сделал плохого, даже двойки не ставил! И никогда не кричал на детей! Она попыталась заплакать. Слезы у нее были легкие. Но не получилось. Наверное, из-за лупоглазой Киры, перед которой не хотелось раскрываться в слезах.
Потом соседка стала рассказывать, как она ездила с мужем в Москву за продуктами и на обратном пути в электричке у них украли деньги, которые они не потратили, потому что экономили и не купили того, что им очень хотелось.
– Лучше б купили кило твердокопченой колбасы и сыра этого, вот с такими круглыми дырками... Я такого не пробовала ни разу... Так хотелось! – проглатывая слюну, твердила она, увлажняясь глазами и переживая.
Тоська стояла рядом и враждебно думала: «Сама – черствая! Трошин повесился, а она – про колбасу!»
Мама, казалось, внимательно слушала Киру, кивала, а в конце ее рассказа неожиданно грустно подытожила: «Да... Трошин... Надо же...»
Собранные листья для засолки не пригодились. Мама сказала, что уже засолила помидоры по другому рецепту.
Осенний букет с красной рябиновой гроздью был сказочно красив. Тоська перевязала его несколько раз черной толстой ниткой, завязала траурным бантиком и вечером вышла на улицу, подошла к окну, за которым жил и умер Трошин, положила букет на кирпичный выступ под окном.
В полумраке комнаты металась беспокойная душа Трошина. Она услышала легкое шуршание за окном. Там стояла соседская девочка Тоська. Букетик осенних листьев с черным нитяным бантиком лежал на выступе под рамой. Его помнят! Его есть кому помнить! Сквозь пыльное окно было не слышно, что шептала девочка, но последние слова можно было разобрать по губам: «Прощай, Трошин!»
– Прощай, Тоська! Помни меня! Потом, лет через пятьдесят, ты поймешь, почему я так поступил. Или не поймешь, но не осудишь! Вспомни меня, Тоська!
Девочка поднялась на цыпочки, вытянула шею, вгляделась в окно и кивнула.
«Вот теперь всё, можно улетать». Душа легко поднялась и где-то там, наверху, в огромном пространстве, заняла свое маленькое место. И успокоилась.
***
После каникул приехали девчонки. Физичка Таня и математичка Валь Санна. Началась работа в школе.
В один из зимних вечеров они втроем сидели за столом, готовились к урокам. Тоська проверяла сочинения пятиклассников.
– Ой, не могу! Посмотрите! Как Ваня Сенцов сочинение закончил! «Писал дед. Вот его след». И ведь прорисовал эти самые следы в тетради. Да еще раскрасил их цветными карандашами! Художник-передвижник!
– Иван Крамской… – смотрели и смеялись девчонки.
– Но не Иван Тургенев! Извини, Ванечка! – и Тоська, исправив последние грамматические ошибки, вывела между «следов деда» заслуженную Ваней двойку с красиво-изогнутой лебединой шеей.
– А я однажды весь урок рассказывала про свечу Яблочкова, про изобретение Эдисоном электрической лампы. Сидят, слушают... В конце урока спрашиваю: «Ну, так кто изобрел лампочку?» Молчат, плечами пожимают, потом Ваня, тихо так: «Ильич?»
– Он и у меня отличился на уроке, – отсмеявшись, вспомнила Валь Санна. – Объясняла я им, что такое сумма квадратов и что такое квадрат суммы. Повторяли-повторяли... На следующий день проверяю, пишу на доске сумму квадратов. Вызываю Ваню.
– Что ты видишь на доске? – спрашиваю. Стоит баран-бараном. Глаза в потолок. Что-то неслышно под нос бормочет. Это они так всегда, когда ничего не знают. Если сразу не посадить на место, могут до конца урока глаза в потолок пялить. Я не выдерживаю и почти кричу: «Ты на доску смотри! Видишь там что-нибудь?»
Ваня глаза с потолка на доску перевел и мне доверительно так:
– Вижу!
– Что видишь?
– Вижу: А квадрат плюс В квадрат!
– И всё? – спрашиваю, имея в виду, что нужно дать определение.
Он еще раз посмотрел на доску и твердо отвечает: «Всё!»
– А у меня… – отсмеявшись, начала Тоська, но тут в сенцах кто-то затопал ногами, стряхивая снег, зашоркал, коротко стукнул.
Дверь приоткрылась. Вольдемарт просунул голову…
– ЗдорОво, девчат! А гляньте-ка, кто к вам пришел?
– ЗдорОво! Дверь закрывай! Холодно! Уже видим: А квадрат плюс В квадрат!
– Это чо значит? – насторожился Вольдемарт, просунулся весь целиком, закрыл дверь и стал снимать свой полупердончик.
– А сам как думаешь?
– А хрен его знает! – Вольдемарт пристроил кашне на вешалке и повернулся к ним с видом фокусника.
– А я с хорошими вестями!
– Телеграмму, что ли, принес?
– Чо я, почтальон?
– Тогда – денежный перевод? А может, посылку? Ты ж у нас – по почтовому ведомству!
– Я Антониде жениха нашел, как обещал! Посылку...
Вольдемарт обиженно зачерпнул кружкой воды из ведра, попил и перешел к делу.
– Когда смотрины устраивать будем?
– Что еще за смотрины?
– Как положено. У вас – товар. У нас – купец.
– А что за товар? – удивилась Тоська. – Мы ведь не по торговой части.
– Товар – ты, Антонида! Дурой-то не прикидывайся! Я Саньку сказал, что девка хорошая есть. Замуж хочет. Он же посмотреть должон! Ну и эти, как их… смотрины. Как положено! Ну... Когда Саньку приезжать?
– Что за Санёк? – деловито подстроилась под него Тоська. – Откентелева? Чьих будет? Тракторист?
– Ну чо так сразу – тракторист... Мы – люди интеллигентные, – обиделся Вольдемарт. – Дружбан мой! Вместе в армии служили. Телеграфист!
– Как и ты? Тоже секретно уполномоченный?
– А то! Он в райцентре на главной почте работает! Самостоятельный. Холостой. Жених завидный, Антонида!
Вольдемарт не сказал, что все эти дни во время дежурств на почте он по телефону уламывал Санька на знакомство с ней. Тот не хотел ни в какую. Не видел перспективы в совместной жизни с училкой. Но Вольдемарт бился до последнего. И Санёк сдался.
– Ну... Так чо? Когда нам приходить?
– Ладно, Вольдемарт. Давай в пятницу. Приводи своего Санька. Часов в семь.
– Лады! – довольный Вольдемарт встал, оделся, заправил белый шарф.
– Ну, девчат, товь-сь! – скомандовал и ушел. Хлопнула дверь.
Таня и Валь Санна посмотрели на Тоську.
– Тонь, ты что это? Серьезно, что ли? Хочешь познакомиться? Или шутишь? На кой тебе этот Санёк?
– А я давно мечтала… Думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь – и вот всё такого воображала… доброго, честного, хорошего и такого же глупенького Санька. Что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Антонида Екимовна, а я вас обожаю!»
– Ты это про что сейчас?
– Про Настасью... про Филипповну.
– А… Ты давай про себя... Дальше-то что?
– Как что? Замуж выйду. Гусей заведу. Коптить их буду на можжевеловых ветках! – засмеялась Тоська. – Ну что? Встретим Санька?
– По-деревенски?
– Ага! Оденемся как деревенские. Еду простую приготовим!
– А мы что, деликатесы едим?
– А давайте, наоборот, что-нибудь вкусненькое купим! Гуся копченого... у дядь Лёни!
– Огурчиков солёненьких — у Васьки…
– Картошечки наварим!
– Капустки!
– Да под холодную водочку!
– Ага! Повеселимся!
***
На следующий день стали готовиться. Купили в магазине граненые рюмки и бутылку водки.
– Чо, девки, гостей ждете? Или сами культурно выпить? – поинтересовалась продавщица Паня.
– Гостей! Ждем. Самим и из стаканов можно!
Зашли к тетке Насте. Хозяйственная тетка Настя сама пекла хлеб. А сало и гусей на можжевеловых ветках с ягодами и на вишневых листьях коптил дядя Лёня. Училкам давали пробовать, когда они квартировали у них. Купили свежий каравай, кусок копченого нежного сала и четвертушку жирного гуся. Взяли от верхней части. Там было больше мяса. На половину не хватало денег. А одалживаться не хотелось.
Потом Тоська отправилась к Василисе. Ее свекровь была дома и приходу Тоськи не обрадовалась: «Дома делов полно! А щас пойдете языком чесать!» Она загремела ухватом в печке и крикнула: «Ва-аськ, ты пшена курам сыпала, аль опять забыла? С ентой подружкой про всё забудешь. У ей-то хозяйства нет, вот и ходит… Делать больше нечего!»
Василиса вышла из комнаты: «Сейчас схожу, насыплю, мам!»
– Ладно уж, – подобрела свекровь от покладистости невестки, – сама схожу! Долго-то не болтайте! – ворчливо приказала она и, громыхнув ведром, отправилась кормить кур.
– Замучила она меня своим хозяйством, – пожаловалась Васька. – Знаешь, утром только с Тимохой любовь начинается, она прется к нам в комнату и давай задания по хозяйству давать! Представляешь, как подгадывает, входит в самый ответственный момент… – засмеялась она. – Тимоха, бедный, в тряпочку! Не вредно это, а?
Тоська не совсем поняла про «тряпочку», но виду не подала, поддержала подругу:
– Не волнуйся! Тимоха-то твой крепкий!
– Ага, крепкий! Вон пошел зуб дергать. Дернули… А он сознание потерял. Когда очнулся, знаешь первое, что сказал?
– «Э-эх! Не надо было в тряпочку!..» – изобразила Тоська пришедшего в сознание Тимоху с перекошенным ртом. И они расхохотались. В сенцах загремела ведром свекровь. Девчонки затихли, прислушались... Свекровь в дом не пошла, снова вышла во двор...
– Говори, за чем пришла.
Сообразительная Василиса быстро поняла, что нужно. Она порылась в сундуке в старых вещах и нашла лежалые юбки, кофты и даже сарафан своей лихой свекрухи, когда-то молодой и веселой в этих нарядах. Дала цветастый платок с кистями – ее подарок. Из-под кровати вытащила клеенчатые коврики с влюбленными лебедями – подарок на свадьбу от деревенских родственников. На кухне выловила из ведра соленых огурцов. Наложила в миску. Завернула газетой.
– Вот возьми. Огурцы бочковые. Успехов тебе, Тонь, с женихом! Давай иди. А то свекровка вернется, разорется, что бездельничаю. Ой, погоди...
Василиса убежала к себе в комнату.
– Вот, – протянула она горшочек с метелочками красных цветков поверх зеленых листьев. – Какой же уют без герани! Можешь не возвращать! У нас этой герани – на каждом окне! Девчонкам привет! На днях загляну – расскажете, как у вас было!
– Спасибо! – Тоська поставила цветок в сумку, подхватила ее, зажала под рукой свернутые коврики, в другую руку взяла миску с огурцами и отправилась домой.
Дома прикинули на себе наряды.
– Как из народного ансамбля! – оглядывая девчонок, сказала Таня.
– Ансамбль «Берёзка»! – Тоська заскользила по полу мелкими шажками и запела:
– Средь сосен суро-овых, средь тё-омных раки-ит…
– …в серебря-аном пла-атье берё-озка стои-ит… – подхватили девчонки и тоже заскользили на носочках. Дальше слов никто не знал, и они покружились под «ля-ля-ля… ля-ля-ля…», изображая ветки березы взмахивающими руками.
– Можно будет перед Саньком исполнить!
– Если заслужит!
– Давайте сценарий обговорим.
Обговорили сценарий. Сценариев было два. Первый – если жених будет нормальный. И второй – если будет дурак.
***
Утром в пятницу сварили картошку. Укутали ватником. Вечером, после уроков, поспешили домой, прикрывая носы варежками от жгучего мороза, от которого слипались ноздри. Этот их жест веселил деревенских: «Вон, училки побежали... Носы боятся отморозить!»
Телеграфисты пришли раньше, но, увидев бегущих девчонок, спрятались во дворе в нужнике, чтобы их заблаговременный приход не был замечен и не оценен не в их пользу, чтобы форс не был сбит. Стояли в темноте, толкались локтями. В дверную щель видели, как, смеясь, училки пробежали в избу.
– Вишь, как радуются! – подтолкнул Вольдемарт Санька, – я ж говорил…
– Да я чо-то... – заблеял Санёк.
– Не дрейфь! Прорвемся! Рота не отступает!
А в избе готовились. Девчонки надели юбки с широкими ситцевыми кофтами, заплели косицы с бантиками. Тоська поверх кофты надела сарафан. Заплела косу, вплела красный бант. Накинула на плечи цветастый платок.
К приходу свата с женихом все было готово.
На кроватях, углами вверх, обещанием уютного интима, стояли думочки.
На клеёнчатых ковриках над ними – в болотцах с камышами воплощением большой и вечной любви льнули друг к другу влюбленные лебеди, похожие на ту «двойку», которой одарила Тоська Ваню Сенцова за его сочинение.
Салфетки с петушками и курочками звали в семейный уют и домашний покой.
На подоконнике под белой занавесочкой алела в горшочке герань – хранительница будущего семейного благополучия.
А за окном с морозными узорами в синем сумраке кружились легкие снежинки.
В комнате было тепло, тихо и уютно.
Стали накрывать на стол. Душистый каравай был нарезан толстыми ломтями. Тонко не получилось – крошился. Расставили миски с картошкой и огурцами. На деревянной доске нарезали нежное сало и грудку гуся, тающего жирком из-под копченой кожи с пупырышками... В центре – бутылка водки, с холода, из сенцев. Граненые рюмки. Аппетитный натюрморт! Петров-Водкин!
Пришли Вольдемарт с женихом.
Санёк оказался мелок и неказист. Сначала волновался. Но, увидев стеснительную дурочку с косицей и бантом, которая онемела от испуга и радости, дур-подруг, ей – под стать, приосанился и осмелел.
Вольдемарт в роли свата, с белой бумажной хризантемой в петлице, был хорош! Хорохорился, но тоже волновался. Одна штанинина у него была поверх подшитого кожей валенка, другая заправлена. Аккуратист Вольдемарт терпел: такой беспорядок в его костюме сулил удачу свату. Старый обычай! Это ему дед посоветовал: «Гачу – поверху пима!» Всё было серьезно.
Начал Вольдемарт, как положено свату, и запутался:
– У нас – товар, у вас... У нас... Ну, в общем… Антонида! Это вот – Санёк.
– Проходите к столу, гости дорогие, – поясно поклонилась Тоська.
Расселись. Тоська – рядом с Саньком. Вольдемарт – напротив. По бокам – подружки. Вольдемарт по-хозяйски разлил водку по рюмкам.
– Ну, за знакомство!
Выпили, хрупнули огурцами и закусили тающим во рту салом на душистом хлебе. Вкуснотища! Положили каждому по кусочку гуся. Стали есть его с рассыпчатой картошкой и крупными сочными огурцами в укропе и смородинном листе.
Вольдемарт налил еще: «За хозяек!»
Выпили.
– Водочку-то уважаете? – голосом тетки Анисьи из кинофильма спросила Тоська у Санька: – Как вас по батюшке?
– С-санёк Степаныч! С мороза Санька повело от двух рюмок.
Выпив по третьей – «За гостей!», – Вольдемарт освоился в роли свата и грамотно повел смотрины.
– Ну, девчат, что про подругу вашу Антониду-то хорошего скажете? Чем похвалитесь? Вот расскажите Саньку!
– Сан Степаныч! Руки у нее зо-ло-тые! Вон, лебеди на коврах, салфетки, думочки вышитые – всё ее работа! Сало покоптить, огурцов посолить – всё сама. Как пчелка работящая! А поет как! Антонида, давай! Спой, светик, не стыдись!
Тоська повернулась к Саньку, выразительно округлила глаза и, мастерски подражая местной застольной исполнительнице беззубой Раиске, не выговаривающей «р», заголосила ее любимую:
Согвала я цветок полево-о-й,
Пьиколола на кофтачку белаю-у...
Ожидаю свиданья са тобо-ой,
Тока пегвая шагу не сделаю…
Довольный Санек глупо улыбался, по-хозяйски оглядывая не только Тоську, но и подруг. Похоже, он позабыл, кого смотреть пришел.
Подруги под его взглядом застенчиво опускали глаза. Таяли. Тоська трепетала и, медленно поднимая и опуская ресницы, томно поглядывала на жениха.
Мужчины вышли покурить и посовещаться. Вольдемарт наставлял Санька.
Девчонки в это время накрывали к чаю. Поставили на стол и банку с вареньем. Вернулись телеграфисты. Сели пить чай. Подружки нахваливали Тоську за варенье: сама-де ягоды собирала, сама варила, закатывала в банки.
– Этикетки? Тоже сама! Рисует хорошо!
Наконец пришла пора личного разговора, без посторонних. Об этом Вольдемарт выразительно просигналил Саньку бровями и выпученными глазами.
«Молодые» вышли в переднюю, сели на лавку у печки.
Тоська сидела, сдвинув коленки, расправляла на них кисти платка и старалась не смеяться.
– Ну… ты по какому будешь? – спросил Санёк, скосив глаза на Тоську: «Некрасивая какая-то!»
– Чиво? – Тоська растерялась от поставленного вопроса и спросила в тон, по-настоящему.
– Ну по какому предмету? «И дура бестолковая!»
– А-а... Ну это... Начальные классы.
Тоська была предельно скромна и тиха. Помолчали. О чем еще с ней говорить, Санёк не знал. А Тоська не помогала.
– Училище, чо ли кончала?
– Ну... – голос звучал еле слышно.
– А зарплата-то хорошая?
– Хорошая, но маленькая.
– А это скока?
– Восемьдесят.
– А... Хм... А я вот в райцентре телеграфистом. Оклад хороший. И сам – на хорошем счету... – объяснил Санёк свое высокое положение.
– Понятно. Как же! Такие – да не на хорошем! – уважительно вздохнула Тоська.
Опять помолчали.
– А изба – ваша? Или – школьная?
– Школьная.
Всё было выяснено.
– Ну я пошел?..
– Идите... – тихо прошептала она.
В кухню вышел Вольдемарт. Тоська, скромно потупясь, мелко семеня и придерживая на груди платок, ушла в комнату.
– Ну чо?
– А-а... – Санек махнул рукой и скривился лицом.
– Ты погоди! Они сегодня какие-то не такие. Волнуются. Сказал, что завтра зайдешь?
– Ну...
– Вот, значит, мы пошли... – Вольдемарт заглянул в комнату. – Мы, девчат, завтра придем. Поговорим.
– Замуж-то возьмет? – подошла и на ухо шепнула свату Тоська.
Сват растерялся.
– Ну, Антонида… завтра придем... Может, еще понравишься...
– Приходите завтра. Понравлюсь.
Телеграфисты ушли. Хлопнула входная дверь. Стих за окном громкий голос свата Вольдемарта, недовольный – жениха.
Девчонки отошли от окна.
– Ну что? Сказал тебе глупенький Санёк: «Антонида Екимовна, а я вас обожаю?» Сказал?
– Нет, не сказал. Про зарплату спросил!
– Значит, не такой он и глупенький! Соображает, что почем!
– Он думать будет. Завтра скажет, обожает он меня или нет!
– Он еще и думать умеет? Завидный жених!
– А я? Такая прилежная, деревенская. Пляшу. Песни пою. Огурцы солю. Варенье закатываю. Лебедей рисую. Вон какие красивые висят! Я – тоже завидная невеста!
– ...Лариса Огудалова…
– Сейчас время другое!
– Время другое, а люди те же!
– Слушайте, что мы завелись, как будто я серьезно за Санька собралась?
– Это мы на будущее! Может, хороший подвернется… – засмеялись девчонки.
– А как вкусно мы сегодня поели! А?
– И попили!
– И повеселились!
– Завтра – продолжение?
– Если придут...
– Придут! Куда они денутся?
– Ладно, девчонки. Давайте спать.
Вскоре выключили свет. Легли.
***
Тоська закрыла глаза. Ее почему-то немного подташнивало, как будто легонько качалась: туда-сюда... туда-сюда... Как на гобелене из детства: пейзанка на качелях, в розовом веночке и в бледном, воздушном одеянии, оголявшем при движении ее нежную грудь...
Как давно это было...
Так в их доме не одевался никто. Она выходила из дома в костюме цвета кофе с молоком: двубортном плоском пиджаке с прямыми ватными плечами, прямой плоской юбке чуть ниже середины икры. Туфли на устойчивом каблуке – в тон костюму. И обязательно – лаконичная шляпка и учительский портфель.
Ее внешность...
Внешность строгой воспитательницы из немецкой школы для девочек. Из какого-то фильма?.. Или, может быть, из книги? Худая, длинная фигура заканчивалась маленькой птичьей головкой с перманентом на редких то ли светлых, то ли седых волосах.
Ее звали Полина Федоровна Захарова. Или сокращенно – ПэФэЗэ. Так ее называли все за глаза. ПФЗ была учительницей математики в школе, в которой учились все дети из их дома.
Она приехала в их провинциальный городок из Германии, где тоже работала учительницей. У нее была привычка к канцеляризмам. Любимое «как тО» употреблялось ею не только на уроках математики.
ПФЗ была одинока.
Скоро она сблизилась с Тоськиной мамой, подружилась с ней.
Полина Федоровна жила в их подъезде, на втором этаже. Ее комната в коммуналке напоминала запасник музея, куда свезли разные экспонаты и, не сортируя, оставили до лучших времен.
Тоське разрешалось приходить к ней в гости.
Она помнила запахи ее комнаты.
Они были разные и не смешивались.
От ковров пахло нафталином. Ковры были особенные: на них были вытканы не лабиринты цветных линий, как у всех, а картины с сюжетом. На одном – пейзанка качается на качелях на фоне пейзажа. Кавалеры, раскинув руки, как в игре: «Раз, два, три – замри!», застыли в неудобных позах. Наверху – пена облаков.
Тоська могла разглядывать эту картину-ковер долго, внимательно изучая детали. Ковер с другим сюжетом висел на противоположной стене над диваном, который вместо покрывала был накрыт еще одним ковром. И два свернутых ковра стояли в углу. Тоська так их и не увидела.
– Это шпалеры или гобелены ручной работы, – объясняла ПФЗ.
А из полированного платяного шкафа – шифонэра, – поправляла она, – можно было втянуть носом душистый травяной аромат. Там среди одежды висели мешочки с травами. «Саше», как она их называла. От ее костюма тоже тонко пахло этими «саше».
Еще устойчивый запах лекарств от пузырьков, стоявших шеренгой на туалетном столике. А рядом – флаконы духов разной формы и размеров, от которых пряно пахло цветами, и красная коробочка с пудрой, всегда немного просыпанной на столешнице.
В их доме ни в одной квартире, где бывала Тоська, так не пахло.
Это был незнакомый ей запах.
Запах одиночества.
Тоська уже подходила к небольшому инкрустированному шкафчику. Разинув рот, разглядывала статуэтки. У них дома тоже были статуэтки: «Узбечка наливает чай», «Хозяйка медной горы».
Но у ПФЗ было что-то необыкновенное! Танцовщицы в пене кружев, кавалеры со скрипками, дамы в пышных бальных платьях, где можно разглядеть все детали их туалета, вплоть до заколки на шляпке...
– Мейсенский порцелан, – говорила ПФЗ.
На стеклянной полке в шкафчике стояла посуда. И ПФЗ, удобно сидя на диване, комментировала:
– Это Веджвуд – фаянс королевы» – и указывала на хрупкие чашки цвета сливок.
– А это, – протягивала она руку к сервизу с золотым узором по кайме цвета густой синьки: – саксонский фарфор. Синий кобальт. Одна из самых старых и дорогих красок. Ее открыли китайцы. Посмотри, какой сочный цвет!
– Красиво!
– Сейчас будем пить кофе с пирожными.
Она отправлялась на общую кухню, где бабка Чуфистова целыми днями готовила еду для своей большой семьи.
Сразу в комнату проникал кисло-сладкий щаной дух и запах котлет. Аппетитные, но простые запахи были чужими здесь. Они мешали и раздражали. Но появлялась ПФЗ с кофейником. Ароматный запах свежесваренного кофе вытеснял запах соседских щей, и всё вставало на свои места...
И уже не пейзанка, а сама Тоська качается на гобеленовых качелях.
Вперед-назад… вперед-назад…
Вверху – перламутровые облака. По бокам – пейзаж из бледно-бирюзовых жаккардовых переплетений. Их шероховатую поверхность можно потрогать руками.
Она скользит в их воздушно-плетеной глубине мимо стоящих поодаль пейзан. На них бледно-голубые рубахи и кюлоты выцветшего пурпура.
Она присматривается: один из них – Петрович, а другой...
Кто это? Она не может разглядеть лица второго...
Кто он?
– Эй! – зовет она их. – Качайте меня!
Они подходят и начинают раскачивать, держась не за качели, а – за нее. Они кладут свои теплые ладони ей на грудь, которая, как у пейзанки с гобелена, обнажена, на голые ноги, на живот…
Грудь наполняется волнением. Ей приятно, и голова кружится...
Со своего гобелена она смотрит в комнату.
Там, в глубине, на диване сидит строгая ПФЗ.
Маленькая вольтеровская голова ее помещена на постамент из широких ватных плеч немецкого довоенного костюма. Худая жилистая нога, обтянутая шелковым плотным чулком, перекинута через другую. ПФЗ покачивает ею. Туда-сюда, туда-сюда…
– Мне хотелось внимания и маленькой славы, пусть в границах одной семьи. Помнишь, я пришла к вам со своим стихом?
– Я помню, помню… Медленно, в ритме качания, в памяти возникают слова:
Вот это яблоко раздора –
тугого атома ядро.
В свинцовых лапах коридора
выводит формулы перо.
Лучей свеченье. Излученье.
Тем излученьем изумленье.
Тех излучений изученье…
И – невозможность излеченья!..*
Общий восторг и восхищение! ПФЗ – поэтесса! Вот это да!
– Ну разве такой авангард напечатают? – довольная вниманием, кокетничает она.
Я помню, помню… Мне стыдно, уважаемая ПФЗ, что я нашла это стихотворение в отрывном календаре и, обрадовавшись, что вас напечатали, побежала в комнату:
– Смотрите! Стихотворение напечатали! Я так радовалась за вас! А всем почему-то стало неловко. А вы поднялись и ушли.
– Ну кто тебя просил… – с досадой сказала мама и тоже ушла.
Я, ничего не понимая, еще раз перечитала его. Нет, стих тот же. И только потом увидела фамилию автора.
Тоська подняла голову и посмотрела на перламутр облаков. Они качались вместе с ней: туда-сюда, туда-сюда… Голова кружилась.
Она продолжила говорить с ПФЗ.
– Простите мою детскую глупость. Это не со зла. Я обрадовалась за вас. Вы ведь поняли это тогда? Дорогая ПФЗ! Идите сюда. Я уступлю вам место на качелях, свое воздушное платье с открытой грудью, веночек из роз и двух пылких нежных кавалеров... Идите! – Тоська протянула руки к ней.
– Не мо-гу, – покачала она головой, уже еле различимая из сумрака комнаты.
– По-че-му? – шептала Тоська.
– Меня уже нет... Я дав-но у-мер-ла...
Туда-сюда, туда-сюда… качались качели, и текли во сне слезы...
Яркий солнечный луч вошел в окно и остановился на закрытых заплаканных глазах Тоськи. Она зажмурилась, но не проснулась.
А солнечный луч, потихоньку двигаясь, прошел по голой стройной ноге Тани, осветил молодую, крепкую руку Валь Санны, зашарил по голубому болотцу на коврике с лебедями.
Девчонки спали.
Солнце продвинулось по небу, и луч перешел на кухню, отскочил от зеркала солнечными зайчиками, и один из них пробежал по лицу Тоськи. Разбудил: «Вставай! Скоро женихи придут!»
А что же женихи?
А Вольдемарт с Саньком после смотрин направились прямым ходом к беззубой певунье Раиске, у которой всегда была самогонка.
И отвели душу.
Раиска завела свою любимую песню: «Согвала я цветок полево-ой...».
Санёк затянулся папиросой, прищурил глаз, вспоминая, где уже слышал про «кофтачку бела-ю-у». Вспомнил, помотал головой:
– Слышь, Раёк, а ты лучше поешь, чем эта... как ее?
Раиска замолчала:
– Пго кого говоишь, Санёк?
– А неважно... Давай выпьем, и ты еще раз ее спой! Я решить должон!
– Санек, всё решено! Девка хорошая... – заплетал языком Вольдемарт.
– Хорошая – вон, Раиска! А, Раис, пойдешь за меня? – подмигивал обоими глазами Санек. Одним уже не получалось.
Раиска смеялась, загораживая ладонью щербатый рот. И затягивала следующую песню.
– Нет, ты постой, – будоражился Вольдемарт. – Те чо – Антонида не понравилась?
– Не-а, – мотал головой Санёк, – чо там может нравиться? Тебе нравится? Вот и женись! Чо пристал?
– Ну девка-то хорошая… Я обещался... Чо скажу... – бормотал Вольдемарт.
Допили самогонку. Послушали в полудреме Раиску.
И завалились спать на лавках, не раздеваясь.
Раиска ушла к себе в комнату и улеглась на постель. Тут же уснула.
Ночью Санёк проснулся, захотел на двор.
Вышел. Нужник искать не стал.
Прислонившись лбом к забору, чтоб не качаться, справил малую нужду в снег, застегнул штаны, посмотрел вверх.
И увидел огромную луну и много-много звезд.
Свет луны делал снег голубым, а руки с растопыренными на заборе пальцами – неживыми, как у покойника. Всё вокруг было ненастоящее, мертвое.
Он опять посмотрел вверх. И подумал о той, к которой на смотрины ходил. Вспомнил. Тихая, покладистая, бант в волосах...
А чо, может, попробовать?
Он еще раз глянул на луну. Она завораживала. От звездного неба начинала кружиться голова.
Санёк передернулся, помотал головой, пожевал губами, собрал слюну во рту, цыкнул ею вверх и, оторвавшись от забора, загребая валенками снег, потащился в избу. Досыпать.
Поздним утром яркое солнце застало их спящими на лавках. Скользнуло по открытому рту храпящего Вольдемарта: «Вставай, сват! Девки ждут!»
Вольдемарт зажмурился, закрыл рот и потряс головой.
Кряхтя, как дед, поднялся.
– Рота, подъем! – хрипло заорал он. – Раёк! Ты дома? Время скока?
– А? Чо? Чо орешь? – пробудился Санёк.
– Подъем! Поправимся да пойдем.
– А есть?
– Вон на столе... Райка оставила. Сама умотала куда-то.
– Во баба?! А?! – восхитился Санёк и сел.
Поправились без закуски. Умылись холодной водой. Встряхнули одежду.
И отправились к девкам. Санёк решился. Луна, что ли, на него повлияла? Непонятно.
Подошли к избе училок. И решительность пропала.
– Чо-то я раздумал. Может, не надо?
– Пошли, раз пришли, – подтолкнул его Вольдемарт, тоже волнуясь. Хмель как-то быстро вышел, а вслед за ним и храбрость.
Волновались так, что даже не постучали.
– Привет, девчат! – браво выкрикнул Вольдемарт. – Вот и мы!
Санёк выглянул из-за его спины. Поглядел на училок. Как-то не очень признал их. Вроде бы другие вчера были... Но Вольдемарт улыбался им вовсю. Значит, они.
– Ой, Вольдемартик, привет! Ты что это сегодня зашел? – удивились сидевшие за столом девчата.
– А это кто с тобой? Такой симпатичный…– спросила одна с интересом.
«Вроде бы вчерашняя. Тока чо меня не признает?» – недоумевал Санёк.
– Чего ты раньше-то его не приводил? – поднялась еще одна. – Такой кадр!
«Вроде та, которую вчера смотрел, а вроде нет... Та – с косой была и с бантом...»
– Познакомь! – сказала она кокетливо.
– Так это... Девчат, это ж Санёк, телеграфист из райцентра.
Вольдемарт вытащил Санька из-за своей спины вперед.
– Я ж... Мы ж... Вчера у вас были. Ну... Санёк же... У нас – товар... А у вас... Он к тебе, Тонь, сватался... Ты ж согласная была... Ты чо? – совсем растерялся Вольдемарт.
И опять спросил: «Ты чо?»
Та, которую «смотреть приходил», подошла к Саньку очень близко и внимательно посмотрела на него. Санёк аж сжался.
– Это он ко мне сватался? И я на него согласная была?
Санёк увидел перед собой ее лицо, глаза, шею и испугался: «Не та! Та – с бантом. А эта – красивая. Умная. Высокая! Во попал!»
– Никак нет... – чуть не добавив: матушка-барыня (вдруг вспомнилось откуда-то), попятился Санёк. – Виноват, бес попутал…
Отодвинулся к двери и взялся за ручку.
– Не, я пошел. Ты как хошь!
Открыл дверь и выскочил в сенцы. Но не ушел. Остался стоять. Стало интересно, как там дальше будет?
Прислушался.
– Девчат, вы чо! Тонь, ты чо? – как заведенный, твердил Вольдемарт.
Раздались перестуки каблучков и женский голос завел-заговорил:
Милый чо, милый чо,
Аль обиделся на чо?
Чо ли, люди чо сказали,
Чо ли, сам придумал чо?..
И опять застучали каблучки, и другой голос вступил:
Милый чо, милый чо
Навалился на плечо?
Это, милочка, не чо,
А влюбился горячо!
Каблучки стучали и стучали…
«Чо, чо… Да они... чокнутые!» – догадался Санёк и рванул дверь.
Бес Вольдемарт стоял телеграфным столбом, а девки-ведьмы плясали, крутились, как заведенные, в своих коротких юбках так, что ноги красивые наружу, стучали в пол каблуками, хохотали, размахивая руками. Волосы летели, огромные глаза сияли...
Санёк замер рядом с Вольдемартом. Несостоявшийся жених со сватом стояли, вытянувшись по стойке «смирно». Разве что честь не отдавали!
Тоська остановилась и благосклонно посмотрела на них.
Остановились и девчонки. Перевели дух.
– Ну что ж, раз всё таким чудесным образом разрешилось, садитесь, господа телеграфисты, с нами кофею попить. А после кофею вы нас научите азбуке Морзе! А я вам спою и сыграю на гитаре. Почитаем стихи, как интеллигентные люди. Суббота, господа телеграфисты. Мороз и солнце… Никуда спешить не надо. Впереди свободный день. Да что там день – целая жизнь!..
На этих словах у Санька сдали нервы. Он схватил Вольдемарта за руку и рванул его в сенцы. Захлопнул дверь, придержал ногой. А потом вытолкал его на улицу.
– Пошли отсюда! Ну их! Стихи какие-то… Они ж ведьмы чумовые!
Вольдемарт послушно побрел рядом.
– Не, Санёк, чо-то я не соображу. Перепил маленько! Были же вчера у них! Я ж помню!
Он крутил головой и пытался понять, чо это сейчас было.
– Да ладно, не бери в голову. Пошли лучше к Раиске. Продолжим…
* Р. Солнцев
4. Школа
Маня Монро
– Сегодня понедельник! – заглянула Антонида Екимовна в класс, где у нее было классное руководство. – Что у нас по понедельникам? Не забыли?
– Заседание клу-ба! – вразнобой закричали девчонки.
– Молодцы! Маня, я тебе журнал принесла. Вот здесь заложила закладкой. Успеешь подготовиться?
– Сейчас домой побегу. Успею.
Маня взяла журнал и положила в портфель рядом со сборником стихов. Взяла сегодня в библиотеке. Вспомнила, что сказал о них Сенька: «Нет полутонов. Только белое и черное, не требующее осмысления!»
Сенька – ее лучший друг. Он живет с родителями в райцентре, отец у него в газете работает, но на все каникулы приезжает гостить к своей бабке в деревню.
С ним интересно. Он много знает. И всегда рассказывает Мане.
Еще он умеет фотографировать. Ему на день рождения подарили фотоаппарат, и он с ним не расстается.
Почему он так несерьезно отнесся к стихам, которые нравятся всем девчонкам и Мане, она не поняла и сейчас достала сборник, показала учительнице и спросила:
– Антонида Екимовна, а вам нравятся его стихи?
– Я люблю Пушкина, – улыбнулась, как будто что-то вспомнив, учительница и пошла к двери. Маня шмыгнула носом, пожала плечами, пробормотала:
– Чего Пушкин?.. Старый и несовременный.
Антонида Екимовна услышала ее уже в дверях и не ушла, а вернулась в класс.
– Маня, а ты можешь сказать, что тебе нравится в этих стихах?
– В его стихах можно найти ответы почти на все жизненные вопросы. И они учат.
– Чему?
– Что нельзя с парнем вот просто так встречаться. Надо мечтать о сказке, о большой любви-звездопаде! О том, что надо иметь гордую душу и не целоваться на четвертый день знакомства, – с вызовом сказала Маня.
«Действительно, учит правилам поведения в любви! Хотя какие в любви правила? Ну, хоть – осторожности!..» – подумала Тоська, вспомнив, что с Петровичем целовалась, кажется, уже на четвертый, и спросила:
– Маня, помнишь ты сказала на уроке, что читала «Анну Каренину» и всё поняла?
– Помню. Только я неправду сказала. Я не всё поняла. Там у них так всё сложно.
– В жизни так же всё сложно. Нет только белого и черного.
– Да, я знаю! – обрадовалась Маня. – В жизни есть полутона. требующие осмысления.
– Вот и учись думать! – погладила учительница Маню по гладко зачесанным рыжим волосам. – Ну что? До вечера? Беги домой, поешь и готовься!
Матери дома не было.
Маня скинула пальтишко, платок, в валенках прошаркала в комнату и уселась за стол. Достала из портфеля журнал. Взяла чистую тетрадку.
Журнал открыла на закладке, где была статья о Монро с ее фотографиями. Внимательно разглядела ее.
Красивая!
Стала читать статью и выписывать в тетрадь то, что считала важным.
Склонив голову набок и захватив зубами нижнюю губу, написала на первой странице: «Доклад о Монро».
Потом выписала год ее рождения. Прочитала дальше, засмеялась и записала: «В фильме «Всё о Еве» пела песню «Мне, как шляпа, нужен папа!»
– Смешно! Как шляпа! – повторила Маня и вздохнула: – Кому ж папа не нужен!
И продолжила выписывать факты биографии артистки.
Маня сегодня должна была выступать на заседании клуба «Прометей».
Девиз клуба – «Зажигает тот, кто сам горит!» – был ей понятен. Человек с огоньком что-то делает, и все вокруг тоже загораются его делом. Но она не могла увязать девиз с выклеванной печенью Прометея. Потом решила, что в современном мире древние мифы приобретают другие значения.
Сказала об этом Сеньке. Он посерьезнел, взглядом ушел вглубь себя, подумал и сказал, что в принципе она права. Но только в принципе.
Маня не поняла. что он хотел сказать. Но это было не важно. Она уже приняла свое решение.
Выписав все важные факты о Монро, Маня встала из-за стола и стала переодеваться. Достала из комода выстиранную тюлевую занавеску, завязала верхние концы сзади на шее, подпоясалась розовой лентой. Получилось тюлевое платье в пол с голыми плечами и голой спиной. Почти такое, как на картинке в старом журнале «Работница», который хранила мать.
Это был городской журнал. В нем учили, как культурно вести себя, как правильно одеваться. Про платье было написано, что так одеваться нельзя, потому что «одежда должна отличаться скромностью».
А ей понравилось.
Волосы она подняла вверх, перехватила резинкой, и они рыжим водопадом опустились со всех сторон головы.
Порылась в обклеенной цветной бумагой обувной коробке, которую мать приспособила под шкатулку. Нашла тюбик помады. Почти пустой. Спичкой выковырнула из него красный кусочек. Подошла к зеркалу, вытянула губы трубочкой и повазюкала по ним спичкой. Под связкой писем и поздравительных открыток, перевязанных бечевкой, нашла бусы из красных пластмассовых шариков. И – в комплект к бусам – две красные клипсы. На самом дне коробки лежали несколько шпилек и сломанная гребенка. Больше не было ничего, чем еще можно было себя украсить.
«Дополняя туалет ювелирными украшениями, – учила «Работница», – не следует забывать о чувстве меры – этом необходимом условии хорошего вкуса».
И забывать нечего!
Обулась в растоптанные красные босоножки матери. Надела на шею бусы и пристегнула к ушам клипсы.
Покрутилась перед зеркалом.
Красота!
Ну не Кити, конечно!
Но как артистка Монро – точно!
Маня вспомнила название песни и легко сочинила продолжение:
Мне, как шляпа нужен папа!
Папа нужен всем, всем, всем!
А у папы нету шляпы,
Нету и пальта совсем…
«Ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля...» – пела и танцевала Маня, снимала несуществующую шляпу и бросала в публику.
Публика присутствовала в Манином воображении – нарядная, веселая.
Воображаемые зрители улыбались Мане и аплодировали.
Маня посылала им воздушные поцелуи, крутилась, подбрасывала ноги, импровизировала:
Мне без шляпы нужен папа!
Папа просто нужен нам.
Не нужна нам его шляпа!
Я пойду ее продам...
Ля-ля-ля... Пойду отдам!
Эту песенку она исполнит перед классом. Вот все удивятся!
А Антонида Екимовна радостно захлопает в ладоши и воскликнет:
– Маня – ты настоящая артистка!
Маня раскланяется. Вот так. И вот так. И две ладошки к губам. И на ладонях – поцелуи всем! Она видела это в кино.
А потом позовут Сеньку с фотоаппаратом, – продолждала фантазировать Маня.
Он придет серьезный, в очках. Прищурится, соединит ладони с оттопыренными большими пальцами квадратиком – так делал его отец – и будет через него смотреть на Маню. Как он говорит: искать ракурс.
Потом тряхнет кудрявой головой и скажет, повторяя слова отца:
– Класс! Вот так и будем снимать!
Маня встала перед зеркалом, как будто перед фотографом Сенькой, и стала принимать позы: закидывала руки за голову, как Монро, и, изгибаясь в талии, чуть приседая, замирала, скалясь в улыбке.
– Ах, как хорошо быть артисткой! – наслаждалась она.
Поворачивалась худенькой спиной с выпирающими лопатками к зеркалу. Руки – на талию, локти – в стороны, выворачивала шею, лицом на зеркало – «Сенькин фотоаппарат».
Приподнимала плечо, прижималась к нему подбородком и, надув губы, немного прищурив глаза, смотрела из-под ресниц с обиженным выражением.
А Сенька будет щелкать затвором фотоаппарата и говорить восхищенно:
– Класс!
Маня еще покрутилась перед зеркалом. Посмотрела на будильник: «Ой, скоро мать придет!» И, спеша, стала снова переодеваться. Развязала ленту, потом – концы тюля, сложила его и всё убрала в комод. Сняла бусы и клипсы и, стянув с волос резинку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам.
Оглянулась, поглядела на себя в зеркало.
Старое зеркало было в темных пятнах, хоть мать и мыла его, чтобы блестело, разведенной в воде синькой. Оно, как на старой выцветшей фотографии, отразило бесцветную Маню в полумраке комнаты. Только кто-то раскрасил ее волосы золотом и мазнул по губам киноварью.
Сенька однажды сказал, что мечтает сфотографировать ее волосы на солнце! Чтобы слилось рыжее солнце с золотом ее волос. Он так чудно иногда говорит! Маня повертелась туда-сюда. Вместе с ней повертелось туда-сюда бледное изображение худышки без грудей.
«Одни бугорочки. Вон у Лидки какие! Она даже лифчик носит! Мать говорит, что я худая, потому что ем плохо». Маня оделась, умылась. Заглянула в кастрюлю, укутанную старым платком. Достала несколько теплых картофелин. Налила молока в кружку. Отломила ломоть хлеба. Поела. И пошла в комнату заканчивать свой доклад.
***
Вечером в классе шли последние приготовления к заседанию клуба «Прометей». Сегодняшнюю тему «Про артистку Монру» предложила Маня.
Название темы Антонида Екимовна идеологически подправила и написала на доске:
«Американская актриса Монро и ее трагедия в капиталистическом мире».
Ведущая Надя Лапина, которую все звали Лапой, раскладывала в нужном порядке пластинки для музыкального фона выступлений, давая инструкции своей помощнице Любе.
Маня должна была выступать первой.
Она одна сидела за партой. Перед ней лежал листочек-шпаргалка с датами биографии артистки. Она в который раз повторяла их про себя. Волновалась.
Уж скорее бы начинали.
Постепенно волнение превратилось в холодный дрожащий студень, какой мать готовила зимой. Он появился сначала в животе, а потом стал расползаться в разные стороны: в ноги, руки, грудную клетку и, наконец, заполнил голову, вытеснив все даты и факты биографии артистки Монро, оставив в беспорядке ненужные слова: шляпа-папа, папа-шляпа.
Маня оглянулась по сторонам.
Всё вокруг было чужое. Девчонки тоже были чужие. И Антонида Екимовна отстраненно сидела, просматривала тетради.
Маня осталась один на один со своим волнением!
К доске вышла белесая Лапа с накрученной прической а ля Монро.
Она открыла заседание, предоставила слово Мане Хорьковой, как автору темы.
Сама села за учительский стол. И, подражая учителям, постучала по нему тупым концом карандаша, призывая к тишине. Хотя и так было тихо.
Конопатая стеснительная Маня, зажав в потной руке шпаргалку, вышла к доске.
Холодный студень дрожал, заставляя дрожать и ее.
Она, как на уроке, вытянула руки по швам, подняла глаза в потолок и поняла, что забыла всё, что должна говорить. Забыла и про шпаргалку в руке.
В голове бились, ища выхода только слова: папа-шляпа...
Маня постояла и сказала:
– Артистка Монро сыграла в фильме «Мне, как папа, нужен шляпа!».
Все засмеялись.
Рыжая Маня покраснела и замолчала. Постояла.
Потом пошла и села на место. Насупилась.
Студень растаял и ушел в пол, осталась пустота, только в висках колотились молоточки: «Ду-ра, ду-ра, ду-ра, ни-ка-ка-я не ар-ти-стка, про-сто ху-да-я ду-ра...»
Антонида Екимовна со своего места сказала, как ни в чем не бывало:
– Да, действительно, эту смешную песенку Мэрилин Монро спела в своем первом фильме, где сыграла в маленьком эпизоде. Потом у нее были интересные и большие роли. О ее судьбе написал стихотворение молодой поэт Андрей Вознесенский.
И показала глазами Наде: «Давай!..»
Надя вышла и громко объявила:
– Поэт Вознесенский. «Монолог Мэрлин Монро».
Кивнула Любе, и та поставила на проигрыватель пластинку. «Революционный этюд» Шопена.
Зазвучала будоражащая музыка. Надя помолчала и после музыкального вступления с выражением начала:
– Я – Мэрлин, Мэрлин. Я – героиня самоубийства и героина...
Ритмы музыки и стиха не совпадали, но Надя слушала только себя и не сбивалась.
Длинное стихотворение Антонида Екимовна сократила, выбросив места, где слишком много про самоубийство. На всякий случай. Звучащая музыка добавляла в само стихотворение патетику.
Надя читала громко, смело и без запинки.
Точно так же она могла бы читать Маяковского: «Я земной шар чуть не весь обошел! И жизнь хороша, и жить хорошо!»
Подходя к последним строчкам стихотворения, Надя деловито кивнула Любе.
Та заменила Шопена на «Элегию» Массне, в спешке шоркнув иглой по пластинке.
И на словах, которые с пафосом выкрикнула Надя:
– Я баба слабая, я разве слажу? Уж лучше – сразу! – низким голосом вступила виолончель. Получился очень выразительный и проникновенный музыкальный переход, как в радиопостановках.
Стихотворение прозвучало очень жизнеутверждающе.
Антонида Екимовна подумала, что его можно было и не сокращать.
Дослушали «Элегию» до конца. В это время полагалось осознать услышанное и подготовиться к обсуждению.
Эмоциональная «Элегия» только усилила переживания Мани. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Музыка закончилась. Стали обсуждать, почему артистка Монро такая несчастная.
К обсуждению готовились заранее, поэтому обсуждали активно.
– Во всем виноват капитализм с его гримасами! Там до сих пор есть бедные и богатые!
– А счастье там измеряется только в деньгах! Есть деньги – ты счастлив! Нет – не счастлив! У нас не так!
– А женщину при капитализме просто не считают за человека! Они работают там на самых трудных работах!
– А вот если бы артистка Монро жила у нас, в СССР, то она была бы сейчас жива и счастлива! И сыграла бы в «Бриллиантовой руке»: «Не виноватая я... Он сам пришел!..»
– У нее бы это получилось! Класс!
– И замуж бы она вышла за артиста Вячеслава Тихонова! Он бы ее любил и уважал! – заключила Лапа.
На этой оптимистичной ноте заседание клуба «Прометей» было закрыто.
Стали расходиться.
Антонида Екимовна нежно потрепала уходящую Маню по рыжей голове:
– Ты – молодец! Весело получилось. Не затянуто. Мы в следующий раз что-нибудь веселое с тобой подготовим!
Маня исподлобья глянула набухшими глазами и молча пошла к двери.
Она возилась с одеждой, одеваясь, и ждала, когда девчонки уйдут. Хотелось остаться одной.
Девчонки, весело смеясь и болтая, ушли.
Тогда она отправилась домой самой длинной дорогой, чтобы успокоиться и решить, сможет ли она жить после такого позора?
Она сквозь слезы смотрела на уличные лампочки, и они тут же растягивались лучами в разные стороны и превращались в мерцающие желтые звезды.
«Ведь уже ничего не поправишь! Если бы это была репетиция! А завтра можно было бы еще раз, по-настоящему! Ах, как бы я спела и станцевала и всё рассказала! Смело, как Лапа сегодня!..»
Маня представила себе, как это будет.
Представила себе унылую обстановку класса, окна, за которыми черная пустота, парты, яркую лампочку на шнуре, рассеянных девчонок...
А она как клоун скачет и поет про шляпу. Холодный дрожащий студень прыгает вместе с ней, делает руки и ноги тяжелыми и непослушными. А девчонки смотрят с недоумением на ее кривлянье, и Лапа шепчет:
– Совсем с ума сошла!
Как-то всё не так должно быть. Она не может просто так выйти и заскакать!
А как же артисты?
Они же в любых условиях, в любом настроении могут представлять и обманывать зрителей: что вот сейчас им очень хорошо или что они сейчас сильно страдают? Я что чувствую, то и показываю. Значит, из меня не получится артистка? Обманывать не могу. И студень не могу прогнать. Может, смелости нет? Вот Лапа – без студня. Так смело, так громко читала. Заучила как параграф из учебника. Спрашивается, зачем учила? Если сама не поняла, что читает! От ее прочтения – ни холодно ни жарко!
Значит, она, хоть и смелая и без студня, но – тоже не артистка!
А какие они, артистки? Какая артистка была Монро? Настоящая или нет? Или только красиво умела закидывать руки за голову и скалиться в улыбке?
А я? Хочу я быть артисткой?
Смогла бы я, если бы предложили, повторить сегодняшнее выступление? Так же легко танцевать и петь в классе перед девчонками, как я это делала дома одна, перед зеркалом, перед воображаемой публикой?
Маня шла и думала над ответом. Он многое значил для нее.
И только, подойдя к дому, сказала себе:
– Нет, не смогла бы! И не хочу! А почему? Это уже – другой вопрос. Над ним надо думать. А что я хочу? Хочу, чтобы Сенька сделал фотографию, где сольется рыжее солнце с золотом моих волос! А сегодня всё получилось так, как и должно было получиться. И ничего здесь позорного нет. Всё правильно!
***
Проводив учениц, Антонида Екимовна пошла в учительскую. Вошла и удивилась. Учительская была полна народу.
– Что домой-то не идете? Собрание, что ли, будет?
– Михалыча с лаборантом ждем. Вот-вот вернутся. Вы, Антонида Екимовна, ничего не заказывали? – спросил директор Владимир Трофимыч.
– Да нет. Мне вроде и заказывать-то нечего. Олешко еще в прошлый раз всё привез.
Она оделась, подошла к двери, оглянулась:
– Всем – до свидания! – и ушла.
Владимир Трофимыч проводил ее взглядом. Вроде как все деревенские: в шубейке, в валенках, в платке, а чем-то отличается. Посмотришь на нее и сразу скажешь: городская.
Ох, и много же он их перевидал, училок городских. Каждый год – новые. Разные. Эту-то хоть дети любят… С городскими вообще надо ухо востро держать! Вот в прошлом годе...
Директору вспоминать это всегда было стыдно. Становилось обидно, до боли в сердце. Вот и сейчас он поднялся, набросил пальто с мерлушковым воротником, которое Зинаида ему для солидности в районе купила:
– Щас вернусь, пойду покурю...
И вышел на крыльцо.
Стоял, курил и снова растравливал душу воспоминаниями.
В прошлом годе приехали на легковой машине с новосибирскими номерами, важные, мордатые, в длинных кожанках. Таких польт в деревне отродясь не видали! Заговорили вежливо, но строго: «Вы ведь директор школы? Рады с вами познакомиться! Мы вот работники музея, из Новосибирска. Ездим по деревням, знакомимся с традициями, собираем экспонаты для международной выставки! Есть ли в деревне музей какой или еще что?»
А я, как пацан, радуюсь: надо же, серьезные, областные, а со мной, как с ровней. Уважительно. Улыбаюсь им: «А как же! Всё есть, гости дорогие! Может, чайку с дорожки?» Тьфу, дурак, ну дурак! – сплюнул директор и покрутил головой. А они: «Нет-нет, спасибо, спешим. Надо еще успеть в соседнюю деревню! Ну и где у вас ваши сокровища деревенские, – смеются, – ведите, показывайте!»
И я, как дурак, повел в наш закуток-музей. Вот, говорю, глядите: вот прялки старые, а вот плуг. Ржавый, но такой больше нигде не увидишь!
Им, похоже, не нравится, но виду не подают. Один даже пальцем в перчатке потрогал плуг и сказал: «Вещь!» Ну а я радуюсь... Тут второй спрашивает: «А старый религиозный быт отражен в музее?»
Я опять, как дурак, – директор еще раз с досады плюнул и затянулся папиросой, – а вот сюда, пожалте! Вот все иконы старые в ряд составлены. Этот, как его, быт отражен. Мы с религией боремся как с предрассудком!
Это правильно, говорят, что боретесь! А сами иконы схватили, чуть ли не нюхают и – между собой: «Без базара... ковчег... левкас... кракелюр... золочение... масть прет... Сузунская… Спас Нерукотворный… Самсонов не даст... Осипыч мульку не гонит...»
Слушаю внимательно, запоминаю. Ученые слова, думаю...
Все иконы обнюхали. «Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных!» – умно так один сказал, я запомнил. «Да какие алмазы!..» – машу я рукой. «Это – иносказательно! – объясняет и дальше: – Хороший у вас музей. На международную выставку можем взять вот эти иконы – показывают – и то думаем: брать – не брать, больно старые, грязные уж очень. Не знаем... Ну да ладно, возьмем! Почистим. На выставке повесим. А внизу – табличку, что это, мол, из музея такой-то школы, где такой-то директор... Как вас по имени-отчеству? Мы запишем. Ну спасибо, дорогой Владимир Федотыч, ах, Трофимыч! Мои извинения! Не расслышал! Сразу после выставки – вернем! Желаем здравствовать!»
Каждую икону завернули в какие-то большие тряпки, погрузились в машину,– только их и видели.
«Ох, дурак...» – в который раз ругал себя Владимир Трофимыч. Где-то в груди оставался комочек боли. Сердце саднило. Ох, как оно саднило! И было больно и за свою глупость, и от осознания себя вечным дураком из-за этой глупости. Как жить с этим?
О-хо-хо-о-о-о...
Директор тяжело и глубоко вздохнул, бросил окурок в сугроб, повернулся, чтобы вернуться в школу, но услышал шум мотора.
Оглянулся.
Яркие фары радостно светили и приближались по дороге к школе.
– Олешко! Едет! Дорогой ты мой!.. – никогда еще Владимир Трофимович не был так рад его возвращению. – Ох, быстро-то как приехали! Ох, молодец, Олешко! Ох, удружил!
Обиды и раскаяния мгновенно забылись. До следующего раза.
Директор выскочил на дорогу навстречу машине. За стеклами кабины уже были видны улыбающиеся лица лаборанта и шофера.
В школе тоже услышали мотор, и Пал Максимыч с физруком уже бежали к машине помогать разгружаться.
Олешко запрыгнул в кузов и оттуда подавал в протянутые руки картонные коробки, круглые банки с фильмами, карты, свернутые в рулон, и всякую мелочь...
Всё это тащили в школу. Директор терпеливо ждал около кабины.
– Дали? Привез? – спросил он Олешко, когда тот перепрыгнул через борт кузова.
– Ну... Как не дать! Я там... ого-го... Щас!
Лаборант вытянул из кабины еще одну коробку и передал директору. Тот бережно принял ее: «Давай, Колька, за мной!» И шоферу: «Михалыч, быстро становь машину и давай к нам. Не тяни кота за... сам знаешь, за что!» – хохотнул директор и осторожно понес коробку в школу.
– Я – как солдат! Сорок секунд, и готов к марш-броску, – радостно прокричал Михалыч, заводя машину.
Директор заглянул в учительскую.
– Так, разбирать всё будем завтра! Лидия Кузьминишна, вы чего ждете? Всё завтра, я сказал. Завтра, завтра, завтра…
Накинул на химичку пальто, сунул ей в руки платок, портфель и подтолкнул к двери.
– Всё завтра! До свидания, Лидия Кузьминишна! Идите домой! Вас сын ждет! Голодный!
Химичка ушла, завязывая на ходу платок и бормоча: «Ну точно... начну самогонку гнать...»
Пришел, гремя ключами, огромный, краснощекий шофер Михалыч, он же завхоз.
– Я дверь закрыл. Вроде все наши на месте.
– Ну что? Все в сборе? Р-рота-а! Слушай мою команду-у! Стр-ро-ойсь! Шаго-ом а-арш! Ать-два!.. – весело командовал директор. – А где у нас Максимыч с огурцами-помидорами?
– Я зде-есь! Уже всё готово-о! Вас жду-у! – тонким голосом прокричал из открытой двери кабинета директора старенький Пал Максимович.
– Давай, мужики! Ходу! Рядовой Олешко!
– Я-а!
– Запе-евай!
Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездит по ней шоферов... ать-два…
И мужики отправились строевым шагом в кабинет директора, где раз в месяц, по приезде лаборанта Олешко из района, устраивали свой маленький мужской праздник!
Родительское собрание на ферме
На следующее утро, войдя в учительскую, Тоська услышала возмущенную Лидию Кузьминичну.
– Ну хоть бы сколько спирта для опытов мне Олешко дал! Владимир Трофимыч, ну что ж это такое?
Директор с хорошего бодуна плохо соображал, отвечал «на автомате».
– Лидия Кузьминишна, что вы так быстро спирт для опытов расходуете? Экономить надо!
– Вы еще про халаты скажите... – не выдержала Тоська.
– И скажу. Ишь какая смелая, чуть что – так сразу: меня бойся!
Владимир Трофимович не любил, когда его подначивали городские училки. Он с ними терялся. Подошел к столу и, как на собрании, начал:
– Вот и уборщицы тоже. Выдаешь им халаты. А одиём их не на работе, а дома. И снашивают. Экономно надо! Экономно, Антонида Екимовна!
– Здр-аасте, я-то здесь при чем? Вы мне халаты не выдаете. Я свои дома одию и снашиваю.
– Ну вот, я ей – слово, она мне – десять! Вот когда...
– Ну а спирт-то как же? Владим Трофимыч! Опыты ведь, спиртовки... – встряла химичка.
– Лидия Кузьминишна, ну что вы заладили: спирт, спирт... Ну что, без спирта урок вести нельзя? Ждите, скоро Олешко снова в район поедет!
Раздался звонок.
Учителя стали расходиться по классам.
У Тоськи был урок в пятом классе. Класс большой. Здесь было много ребятишек из соседних деревень. Для них построили небольшой интернат, чтобы им не бегать каждый день по пять километров туда-сюда. Заведовала интернатом жена директора школы, Зинаида Лукьяновна. Ребятишки с утра плохо соображали. Были сонные, вялые. Зевали. А интернатовские неспокойно ерзали, попукивали, видно, пучило животы.
Вот уже второй урок разбирали повесть В.Г.Короленко «Дети подземелья».
Сегодня по плану была глава «Кукла».
Это глава сложная. Кульминация повести. Тоська стала читать ее вслух выразительно и проникновенно, чтобы дети лучше прочувствовали и поняли содержание. Они сначала слушали рассеянно, но потом перестали зевать, втянулись.
Тоська дочитала. Посмотрела на детей. Помолчала. Потом спросила.
– Как вы думаете, что сказал Тыбурций отцу Васи? Как изменилось после этого отношение отца к сыну?
Подняла руку примерная Зина Лунева.
– Он сказал, что Вася хороший. Что он пожалел умирающую Марусю. И принес ей куклу. Отец понял. И не стал драть Васю. И снова его полюбил.
– А кто-нибудь может привести подобные примеры из своей жизни?
Дети задумались. Вихрастые головы застыли в разных ракурсах. Кто – в парту, кто – в потолок, кто – в сторону...
Девочки хитро поглядывали на мальчишек, считая, что раз герой – Вася, то к девчонкам вопрос не относится.
Ваня Сенцов, который головой в парту, поднял руку.
– Вот я в прошлом годе в наш музей прялку бабкину принес. Всё равно дома валялась без дела. Бабка уж слепая совсем, а прялку ей жалко. Отцу нажалилась, что я ее упер. Отец меня маленько выдрал. Выпимши был. А потом узнал, что – в музей, сказал, что это всё из-за бабки-ведьмы меня драл. Что она всю жисть ему покорежила. А тебя, Ваня, люблю, говорит, и драть боле никогда не буду. Вот.
– Ну что ж, поучительная история, – сказала Тоська, вспомнив, что прялку бабка сразу с криком вытребовала назад. Могла бы это сделать, не жалуясь отцу. Та еще ведьма. Отец прав.
Прозвенел звонок. Тоська пошла в учительскую.
В учительской добрейшая Екатерина Максимовна, старенькая учительница, мягко пеняла Зинаиде Лукьяновне:
– Зина, опять ты своих интернатовских с утра гороховой кашей кормила? Ну невозможно же дышать, пожалей хоть нас... Зима, форточки не откроешь!
– А чем же их еще кормить? Со шпротами бутербродов им делать? – засмеялась Зинаида, сверкая своими яркими бирюзовыми глазами. – Денег-то сколько выделяют! Вот и крутимся на кашах из гороха.
В учительскую вошел решительный Владимир Трофимович.
– Так, товарищи учителя, внимание! Сегодня на ферме вас ждут на родительское собрание. Уже звонили. Чья очередь ехать? Поговорить с родителями. Рассказать об успехах интернатовских.
– Ох, уж и об успехах!
– Ну и не только. Так кто поедет? Лошадь, ямщика, тулуп – всё пришлют. Как положено. Ну, поактивнее! Молодежь, что молчите? Как со мной спорить, так меня бойся, а как ехать – никого нет.
– На этих учеников, хоть жалуйся, хоть не жалуйся, толку все равно не будет. Мы не поедем, хоть расстреляйте! – твердо сказала Роза за себя и за сестру свою Файку.
– На улице минус тридцать. Куда я со своим радикулитом? Я уж весной тогда поеду, – открестилась Лидия Кузьминична, – как потеплеет.
– Пусть молодые едут. У них ни семьи, ни хозяйства! – занервничала историчка и пошла пятнами.
– Ну, молодежь?
– Я поеду, – сказала Тоська.
Все обрадовались.
– Вот можем же, когда хочем! А то спорить... – довольный директор выскочил из кабинета.
– На ферму побежал звонить! – сказала Роза и ехидно посмотрела на Тоську.
Когда Тоська после уроков вышла из школы, на улице уже начало темнеть. У школьной изгороди понуро стояла лошадка, впряженная в розвальни, выстеленные соломой и овчинными полушубками. Впереди, зарывшись в тулуп, сидел ямщик.
– «На розвальнях, уложенных соломой…» Здравствуйте!
Тулуп встряхнулся.
Старик выпростал из него голову в меховой ушанке и закхекал в бороду.
На школьное крыльцо стремительно вышел Владимир Трофимович в распахнутом пальто, без шапки. Подойдя, он деловито осмотрел сани, зачем-то подоткнул с краев солому.
Тоська закуталась в тулуп и уселась на наваленные сзади мягкие овчины.
Директор накинул на нее еще одну и торопливо, неловко сказал:
– Ну, в добрый путь! – и, уже строго, вознице: – Трогай!
Тот причмокнул, дернул вожжи. Лошадка, подавшись назад, оступилась, всхрапнула и, медленно переступая, потащила розвальни по снегу.
«Довезет ли такая до места?» Тоська обернулась.
Директор уже спешно взбегал на крыльцо. Холодно!
Она закуталась в овчину плотней, голову в пуховом платке оставила снаружи: смотреть по сторонам. Поехали.
Ехали по той самой дороге, по которой они шли c охоты с Петровичем. Вот и та осинка.
Тогда была такая же зимняя красота, счастливое единение с ней и друг с другом. Это сыграло глупую шутку с баянистом. Переполнение счастьем делает человека глупым, попросту дураком.
Луна была огромная и так ярко и радостно светила, что рыжая лиса, выскочившая из леса, не боясь, побежала по снежному полю. Остановилась и вдруг как прыгнет вверх и – вниз как пловец в воду, и вся в снег зарылась. Только хвост сверху торчит, помахивает…
Выбралась наружу и – дальше по полю, поднимая хвостом легкое, серебристое в лунном свете, облачко снежной пыли.
– Фью-и-и-ю-ить!» – засвистал ямщик ей вдогонку.
– Что это она так распрыгалась? – крикнула ему Тоська.
– Мышкует! – обернулся он к ней.
Впереди показался заснеженный хвойный лес, издалека кажущийся глухим и дремучим. Деревенские такой лес называют урман. Высокие, могучие ели и сосны своими причудливыми снежными очертаниями напоминали сказочных великанов.
А дорога моя, как в сказке,
Сквозь дремучий лежит урман…
Лошадка легко бежала по хорошо укатанной дороге посреди заснеженного леса.
Укатанная дорога блестела, снег на деревьях искрился.
Тоська устроилась поудобнее, закопалась в овчины и, вдыхая морозный воздух, стала смотреть на луну, на бесконечное за ней звездное пространство.
Смотрела и шептала:
...я хотел бы поверить, что эти звезды – не звезды,
Что это – желтые бабочки, летящие на лунное пламя…
По сравнению с этой бесконечностью, что значит ее прожитая жизнь?
Два-три взмаха крылышек мотылька, летящего на пламя костра. Еще четыре пары таких взмахов, и жизнь прошла?
А внизу, на поляне, вокруг костра водят хороводы волки с хвостами шерстью вниз, как обвислые лапы ели. Они внимательно смотрят своими желтыми глазами вверх и морщат носы, оскаливаясь в рыке.
Она изо всех сил машет руками и держится в волнах тугого воздуха, над огнем.
Ей жарко. Она чувствует кислый запах. Это пахнет шерсть волков. Она, не переставая, делает сильные махи руками.
Она – мотылек или человек? Мотылек – невесомый, он легко трепещет крылышками. А она чувствует всю тяжесть своего тела.
Это – она. И ей уже тяжело держаться в воздухе…
Что страшнее? В огонь? Или в пасть к волкам?
Только бы не упасть! Только бы не упасть!
Вот он, рядом – огонь и жар костра! А внизу скалятся волки. Нет, это не волки, это ямщик, оглядываясь, скалит зубы.
Куда он ее везет?
Эй, ямщик! Отвези меня, возница, на Луару поскорей!
Где она про это читала? В прошлом или в будущем?
В будущем?
Она сидит за столом и пишет, а за окном – незнакомый дом и на нем табличка «...strasse». Где она?
Почему у корней темных волос серебро?
Где мой звездный билет на Луару?
«Игорь Баулин решил купить торшер!»
Прошлое?
Молодая кузина Надя с косичками читает и смеется:
– Смешно! Торшер...
– Что здесь смешного?
– Просто мне нравится это читать!
Она читает и крутит кисточкой косички у носа.
Зачем ей надо на Луару? Кто ее там ждет?
Рыцарь?
Там должны быть каштановые рощи, водопады и луна. Откуда она это знает? И почему пахнет кислой овчиной и навозом?
Это Луара?
Она не хочет туда! Не толкайте меня! Пожалуйста! Я не люблю, когда меня толкают!..
– Эй, девка, приехали! Заснула, чо ль? – трясет за плечо дед-ямщик, отбросив с ее лица овчинные полушубки.
Тоська распахнула глаза.
– Где мы? На Луаре?
– Кхе-кхе-эхе-хей... – крутит головой дед, кряхтя-смеясь в бороду, и машет в сторону темного строения, около которого стоят их розвальни:
– Вон туды ступай. Там твоя Уаре...
Тоська выбралась из-под тулупов.
Подошла к строению, потянула дощатую дверь, осторожно вошла внутрь.
Слабый свет лампочки тускло освещает грязные доски с разбросанной по ним соломой. Запах навоза и аммиака...
Прислушалась…
Из дальней глубины доносится тяжелое дыхание кого-то большого и чьи-то мучительные вздохи... Продолжение сна...
Уаре...
В полумраке – неподвижные силуэты. Пригляделась: женщины в ватниках и платках, повязанных по-крестьянски, привычно и терпеливо чего-то ждут.
Тоська, еще не отойдя от сна (или во сне?), тупо соображала, зачем она здесь?
– Доброго здоровьичка, Антонид Екимовна! А мы вас ждем!
«Зачем?» – чуть было не спросила Тоська.
Но женщины, подошли ближе, заговорили сами:
– Наши пацаны-то фулюганют, небось?
– Когда мы их видим-то? Разок в месяц-то!
– Хорошо, хоть в антарнате! А то кажнай день туды-сюды.
– Как они там в классах-то? Уроки учат? Вы уж с ними построже!
Не сон.
Явь!
– Бр-р-р… зябко тут у вас!
– Да мы привыкшие…
– Ну, давайте по порядку. Называйте имя-фамилию….
Женщины называли, и Тоська рассказывала об их детях. Говорила только хорошее.
Глаза женщин из-под низко повязанных платков теплели. Они слушали, подперев щеку рукой. Как в народном ансамбле. Казалось, сейчас запоют. Но они только смущенно улыбались.
– Ну, теперь ваши вопросы... – закончила Тоська.
– А вот муж у вас есть? – спросила самая бойкая. Все заулыбались.
– Нет. Я еще молодая, чтобы мужа заводить, – тоже улыбнулась Тоська.
– А где заводить собираетесь: здесь или – в городе? – женщины шутку не поняли.
– Где получится...
– Если здесь, то останетесь или с собой мужика увезете?
Тоська не знала, что сказать. Ее выручила одна из женщин.
– Ну чо ты к человеку пристала. Она приехала про детей наших говорить! Про их и спрашивайте!
– А вот правда, что на мавзолее, там, где буквы ЛЕНИН, над буквой Е две точки прикрепят? – спросила всё та же бойкая.
Женщины заранее заулыбались.
– Зачем?
– А говорят, Брежнев Лёня там после смерти лежать собирается!
Женщины засмеялись.
– Это нам учитель городской рассказал, что в прошлом годе приезжал к нам лекцию читать. Вы тоже расскажите! – попросила бойкая.
– Вот такой анекдот, – вспомнила Тоська. – Брежнев вызвал группу космонавтов:
(Тоська заговорила, подражая Брежневу).
– Товарищи! Американцы высадились на Луне. Мы тут подумали и решили, что вы полетите на Солнце.
– Так сгорим ведь, Леонид Ильич!
– Не бойтесь, товарищи, мы подумали обо всем. Вы полетите ночью.
Дружно отсмеялись.
– Ну что, поеду я? А то поздно уже.
– Спасибо вам, что приехали, Антонида Екимовна! Приезжайте еще! – вразнобой заговорили женщины. – Только куды ж голодные в дорогу? Поисть вам надо.
– Нет, спасибо. Я поеду. Поздно уже.
– И-и-и... Не отпустим... Идите исть! Уже накрыто, сготовлено!
Тоська была очень голодна. Больше ее не надо было упрашивать.
В избе был накрыт стол. На столе шкворчала сковорода с поджаренными кусками всевозможного мяса и вареной картошкой. В миске была квашеная капуста. Тут же стояла бутылка водки. Не самогонки. Разлили по стаканам. Выпили.
А потом она ела мясо, картошку и заедала все это хрусткой капустой из миски.
После ужина ее усадили в сани, закутали в тулупы и бросили в ноги замороженную плоскую тушу барана: «Гостинец вам». Она вспомнила, как когда-то шофер Платон так же бросил ей чирка, чтобы она приготовила свой первый в Сибири ужин.
Улыбнулась.
– Спасибо! – помахала рукой.
Поехали.
Тоська взбодрилась. В сон больше не клонило. Она ехала сытая, умиротворенная, захмелевшая. Больше – от еды.
Лошадка ровно бежала по освещенной луной дороге.
Вокруг величественно стоял урман. Хотелось думать о большом и важном.
– А может быть, счастье именно в этой земной стороне жизни? – рассуждала она. – Может, настоящая жизнь именно такая? И живут ею люди, которых она сейчас видела. Работящие, усталые, но бесконечно терпеливые и добрые? И я так живу!
Она и сама сделала хорошее дело... доброе дело, и сейчас, как в подарок – огромная луна освещает ей блестящую дорогу, и для нее искрится снег. А вокруг – сказочный лес!
И всю эту красоту она заслужила! И она счастлива! Ах, как она счастлива!..
Выехали из леса на проселочную дорогу.
Проехали опять мимо той осинки.
Радужное настроение потихоньку спадало. Нашла тоже счастье! Бедные женщины! Ухайдакиваются на работе, как лошади! Месяцами детей не видят. И не только детей! А вообще, что они хорошего-то видят?
Ох, Тоська, дура ты!
И она громко запела-заголосила на всё пространство вокруг:
– Ох, дура, дура, дура – я!
Дура я проклятая!
У него четыре дуры!
А я – дура пятая!.. А-а…
И задохнулась от морозного воздуха.
Ямщик выпростал голову из-под воротника тулупа, глянул на поющую Тоську и опять дурашливо закряхтел-засмеялся: «Во, училка разгулялась! Знамо дело, выпимши!»
Остановился он на площади перед сельсоветом.
Тоська выбралась из саней, взяла портфель, неловко ухватила плоскую баранью тушу.
– Спасибо! До свиданья! – попрощалась с дедом. Тот всё так же дурашливо кряхтя, махнул ей рукой и, причмокнув на лошадь, умело управляя вожжами, развернулся и покатил назад.
Тоська посмотрела вслед.
Лошадка, казалось, потащила сани легко и даже как-то радостно. Как будто не устала! Поняла, что домой! Домой!..
Тоська пошла к себе.
Тащить барана на себе было неудобно, и она поволокла его по снегу.
В сенях замешкалась, обтаптывая снег с валенок. Баран мешал. Подхватила его под руку.
Из-за двери их жилища доносилась музыка.
«Как прекрасен этот мир…» Любимая песня девчонок.
Толкнула дверь.
За кухонным столом, в полумраке, при свечах, с бокалами шампанского сидели Таня и Валь Санна.
Было тепло, ароматно и уютно.
Звучал знакомый Тоське скрипичный проигрыш придворного танца, и пел певец:
– Как прекрасен этот мир, посмотри…
Он был восторженно счастлив, как совсем недавно сама Тоська на зимней дороге.
Она вошла, краснощекая с мороза, осипшая, пропахшая кислым запахом тулупов, в обнимку с замороженным бараном.
Баран вырвался из-под ее руки и со стуком упал на пол. Дрогнули руки девчонок, качнулись бокалы, плеснулось шампанское на аккуратно застеленную салфетку, и расползлись по ней капли Малайским архипелагом, как на карте, что висит над столом.
Дрогнул голос, и с перепугу, стал заикаться:
– Посмотри… посмотри... посмотри...
Так в каменном веке возвращался в свою пещеру неандерталец с добычей. В потной шкуре, лоб низкий, нижняя челюсть вперед, глаза вдавлены внутрь, в руках – добыча, которую загнал и добил каменным топором...
Вырвался из пещеры свет, блеснула слеза в жесткой щетине на щеке. Откуда слеза?
Он еще – зверь? Или – уже человек?
Грубая жизнь вторглась в романтическую идиллию с лирическими перепевами о прекрасном мире и накрыла ее замороженной тушей барана.
Ели они барана всю зиму…
***
Пришла весна. В клуб привезли новый фильм. Про современную городскую жизнь, очень далекую от деревенской. Молодой психоаналитик остался жить в западной стране, чтобы посвятить себя науке, любимому делу. Попросту сбежал из своей, где ему не давали этим заниматься; его талант не оценили. Не оценили его и там.
– Я бы ему руки не подала! – заявила Таня, когда они втроем возвращались после фильма домой. – Он – предатель!
– Погоди, кого он предал?
– Родину! Погнался за лучшей жизнью.
– А если ему было плохо в своей стране?
– Делай ее лучше.
– А если для этого нет сил, возможностей?
– Терпи.
– Как Катерина в «Грозе»? Надолго ее хватило?
– Тогда лучше, как она: – кувырк с обрыва…
– Катерине просто деваться было некуда.
– Ну не знаю. Я бы ему руки не подала.
– А я бы подала! Мне его жалко. Вот наша интеллигенция после революции. Они что? Тоже были предатели?
– Да! Надо было остаться в своей стране и строить новую жизнь! Воспитывать молодое поколение!
– Так те, кто остались, оказались в Сибири...
– Ну не все. Вот как твоя учительница музыки. Милена Алексевна. Ты рассказывала… Учила, воспитывала. Старую культуру передавала.
– Ну да. Не все, – вынуждена была согласиться Тоська: аргумент был сильный и неоспоримый. Но частный, поэтому она продолжила спор: – Одним – повезло. Другим – нет.
– Слушай, ты прямо как диссидентка! Поговорила с этой, ну, которая Брюсова ненавидит, и тоже такой стала! Правильно про нее говорят, что она – полоумная! А Брюсов, между прочим, как раз и строил новую жизнь. Советским писателям помогал!
– Ничего ты, оказывается, не поняла. Брюсов твой никому не помогал. И не говори так про Анну Константиновну! Зря я только рассказала про нее…
– Всё я поняла. Не дура.
Пока шли, в очередной раз поссорились. Придя домой, помирились.
Деревенский быт быстро примиряет. Остается только досада, да и она скоро проходит.
Если, конечно, характер не скверный.
Разделились по делам.
Валь Санна взяла ведро и отправилась к колодцу за водой, Таня – за картошкой к тетке Насте, Тоська – за дровами, чтобы жарче протопить на ночь печь. Печь была старая и плохо держала тепло. Изба быстро выстуживалась.
Она принесла в избу дрова, подложила несколько поленьев на жаркие угли в печи, подсунула под них сухую бересту, присела рядом на скамеечку и стала смотреть на взметнувшийся вверх огонь.
Почему о ней так говорят? Чокнутая… Полоумная… Слова-то какие! А мне она нравится… Тоська приподняла кочергой полено в топке. А кто она Ходасевичу? Родственница? Однофамилица? Интересно ведь. Съезжу-ка я в гости.
Тоська еще пошуровала кочергой, подумала и решила: «В понедельник и поеду!»
Полено никак не хотело загораться. Она повернула его на бок.
«А как хорошо в кино артист прочитал Пушкина! Просто, без пафоса… Ну, наконец-то загорелось…»
Тоська закрыла дверцу и, вспоминая слова и подражая услышанным интонациям, стала читать:
...для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
– Вот счастье… вот права! – вошла и, со стуком поставив ведро на пол, передразнила ее Валь Санна. – Тащить тяжелое ведро с водой «в восторгах умиленья...» – это и есть счастье и права для молодой образованной училки? Это кто ж написал? Уж не Брюсов ли?
– Брюсову так слабо, – огрызнулась Тоська. – Это Пушкин. Его перевод «Из Пиндемонти». Хотя считается, что это – его стихотворение, авторское. Никакого Пиндемонти не существует.
– А зачем Пушкин так интересничал? – Валь Санна с недовольным стуком закрыла за собой дверь.
– Наверное, чтобы цензура пропустила.
– Ага! Смелые, опасные мысли хорошо излагать, выдавая их за чужие?
– Не тебе судить.
Опять назревала ссора. Приход Тани с сеткой картошки разрядил обстановку.
– А знаете, что тетка Настя сказала про фильм? Приехал, говорит, мужик в чужую страну и сразу паспорт получил, а нам, говорит, только при Хрущеве паспорта на руки стали выдавать!
– Кому это – нам?
– Колхозникам.
– Ничего себе!
– Вот и я спрашиваю: «Почему без паспортов? Чтобы не могли из деревни уехать?» Она смеется: «А на кой он?» Я говорю: «Ну как же! А для прописки?» А она: «А у нас нет никакой прописки! Живем и живем в своих избах!»
– А поехать куда?
– А она говорит, кто хочет, тот уезжает! Вот дочь захотела поехать в город, ей паспорт выдали. Она там сейчас учится и работает. А мне, говорит, и здесь привычно, – закончила рассказывать Таня. – Видите! Никто сбегать от трудностей, как этот психоаналитик, не собирался.
– Трудности разные бывают.
– Какие бы не были, надо всегда оставаться с Родиной.
– Надо, чтобы и Родина этого хотела. Чтобы ты ей была нужна. Так, как получилось у Милены Алексевны! И родная страна ей была нужна, и она – стране.
– Тоська, ты это нарочно говоришь? Хочешь поссориться?
– Ссориться не хочу, – примирительно сказала Тоська. – Есть хочу. Давайте лучше еду готовить.
И они стали чистить картошку. Фильм больше не обсуждали.
После ужина, убрав посуду со стола, принялись за работу к школьному вечеру, посвященному 8 марта. Ответственной за вечер была Тоська.
Под ее руководством Таня и Валь Санна нареза;ли белый ватман на листы, а она черной акварелью рисовала на них сучки, трещинки, бороздки, срисовывая их с кусков бересты, которые всегда лежали у печки для растопки.
– Как настоящая березовая кора! – ахали девчонки.
Пока рукодельничали, Тоська рассказывала, как готовит концертную программу с мальчишками.
– Репетируем танец, где они в сарафанах «плывут» в хороводе. Учу их: «Никто не должен признать в вас мальчишек! До тех пор, пока вы платки не снимите! Все должны ахнуть, узнав вас!»
– Получается?
– Стараются, «плывут»… косолапо, смешно так… Я бегаю, кричу им: «Не верю!» Показываю, как надо… Самой смешно! Увидите в воскресенье!
– А это для чего? – кивнула Таня на листы картона с нарисованной «березовой корой».
– Тоже увидите! – улыбнулась Тоська. – Всё увидите! Меня еще грамотой наградят!
– Ага! Директор уже пишет! – рассмеялись девчонки.
Закончив работу, они сели готовиться к урокам.
В гостях у Ходасевичей
Школьный вечер, посвященный 8 марта, удался. Все были довольны.
Потом оказалось, что не все. Но об этом Тоська узнала вечером в понедельник.
А днем она бежала на площадь перед сельсоветом, на «народную остановку». Оттуда, по местной традиции, отъезжали машины в район.
Всё было как всегда.
Машина Платона стояла «под парами». Самого не было.
Тоська залезла в кабину, привычно уселась на продавленное сиденье, уместила на коленях подарок для Анны Константиновны – кустик герани в глиняном горшочке с ярко-алыми цветочками в окружении бархатистых листиков. Кулек с печеньем, заранее купленным в магазине, лежал в сумке, которую она примостила у себя в ногах.
Вскоре из сельсовета вышел привычно неспешный Платон с папкой под мышкой.
Спустился по ступенькам, подошел к машине, деловито стукнул по колесу, пригнулся, что-то рассматривая, и только потом полез в кабину, уселся, кинул папку на панель перед лобовым стеклом и с дребезжащим стуком захлопнул дверцу.
Нисколько не удивился сидевшей там Тоське, словно знал, что она сегодня поедет с ним.
– Ну, поехали? – он завел мотор и стал выруливать с площади на дорогу.
– Поехали! – Тоська плотнее прижала к себе завернутый в газету подарок.
– Что это у тебя?
– Герань. В подарок везу.
– Полезный цветок…
– Для здоровья полезный?
– Насекомых летом отгоняет. Они ее запах не любят. Мошка прямо бесится! Мать в карманы своей шубы ветки герани клала на лето. Говорила: моль тоже не любит ее запах. А еще слыхал, люди есть, которые этот запах не переносят. Как мошка бесятся!
– Ну вообще запах специфический, но приятный. С чего беситься-то?
– Не знаю. Так говорили. Еще говорили, что цветок охраняет от оборотней и вампиров.
– Ну! В наше-то время, откуда они возьмутся!
– Они есть! – твердо сказал Платон и замолчал. Так молча доехали до района.
Дом Тоська нашла быстро. Старенькая изба. Сарай. Голые кусты вдоль изгороди.
Пройдя по притоптанной снежной дорожке, она поднялась по скрипучим ступенькам на крыльцо. Дверь, как и полагается у деревенских, была не заперта. Она прошла через холодные сенцы, постучала.
Никто не отозвался. Она постучала еще раз.
И дверь распахнулась.
Перед ней стояла Анна Константиновна.
Неожиданно нарядная для деревенской избы. В темном платье с белым кружевным воротничком.
Седые волосы аккуратно подобраны под круглую гребенку.
– Антонина Акимовна! А я думаю, кто такой… стучит и не заходит? – улыбнулась она. – Проходите!
– Да, это я… – улыбнулась и Тоська, быстро вошла и закрыла за собою дверь, чтобы не выстуживать избу.
В кухне от недавно протопленной печи было тепло.
Тоська разделась, сбросила валенки, осталась в теплых носках. Поправила волосы перед настенным зеркалом. Сняв с горшка газету, протянула подарок хозяйке.
– Это вам. С праздником 8 марта! Говорят, что герань – хранитель домашнего мира и гармонии.
– Спасибо! Я помню ее старое название – пеларгония! – Анна Константиновна взяла глиняный горшочек.
Стукнула дверь. Тоська обернулась.
Это пришел Кондрат. В ватнике и шапке-ушанке. Сразу и не узнать.
– О, у нас гости! Здравствуйте! – он стянул ушанку, тряхнул волосами.
– Гостья… Познакомьтесь.
– А мы знакомы, – одновременно сказали оба.
– Да, ты же рассказывал… Запамятовала. Проходите в комнату, Тонечка.
В комнате тоже было тепло. Обстановка, как у тетки Насти в деревне.
На окнах – белые тюлевые занавески, на подоконниках – цветы в горшках. Круглый стол накрыт нитяной скатертью, связанной крючком. В детстве дома была такая же.
Светлый абажур с бахромой.
На стенах – несколько небольших картин в простых деревянных рамах. Пейзажи.
У тетки Насти на стенах висели семейные фотографии в рамках и репродукция картины «Боярыня Морозова» из «Огонька».
Аккуратно заправленная кровать с никелированными шишечками на спинках, но без привычной пирамиды подушек. А вот диван с высокой спинкой – совсем как у тетки Насти. И такие же плетеные из лоскутов половички перед диваном и кроватью.
– Сейчас будем обедать, – в комнату вошла Анна Константиновна и зачем-то подошла к кровати.
– Спасибо. Я сыта. Если только чаю. Я печенье купила…
– Чай – обязательно. Но потом. Сначала гостью после дороги нужно накормить. Да уже и время обеда.
Она подошла к кровати, обернулась к двери, громко позвала:
– Кондрат…
Он вошел, держа в руках гитару.
– Мам, не надо!
– Надо! Как говорят, что есть в печи – на стол мечи!
Кондрат остался стоять на месте.
– А-а… – она махнула на него рукой. – Я сама…
Опустилась на колени, подняла свисающий край покрывала и отбросила его на кровать. Кондрат недовольно поморщился.
Тоська ничего не понимала. Она напряглась, замерла: вспомнились слова Геныча.
Анна Константиновна устроилась на половичке поудобнее, вытянула ноги, снизу глянула на ее озадаченное лицо и засмеялась:
– Нет-нет, это еще не еда! Здесь – наш буфет.
От таких пояснений Тоське стало совсем не по себе. Она вопросительно взглянула на Кондрата. Тот пожал плечами и уселся на диван.
А хозяйка уже тащила из-под кровати большой фанерный ящик, в каких отправляют посылки. Сняв с него крышку, Анна Константиновна достала ножи, вилки, серебряные ложки, половник… Положила их на кровать.
Тоське стало стыдно за свои мысли, но, – нашла она оправдание, – всё было немного… необычно.
– А вот посмотрите, Тонечка, – Анна Константиновна освободила от газетной обертки нарядную плоскую шкатулочку. – Это портсигар. Уцелел. Это – отца.
– Какой красивый! С цветочками, – разглядела его Тоська, присев рядом.
– Эти «цветочки» – так называемая полихромная эмаль по скани. А еще есть в пару ему серебряная спичечница. Тоже с перегородчатыми эмалями. Сейчас покажу, – Анна Константиновна наклонилась над ящиком, порылась. – На них клейма с женской головой в кокошнике влево.
– А что это значит?
– Такие клейма ставили до 1908 года. Потом головку в кокошнике повернули вправо, – объяснила Анна Константиновна. – Что-то не найду я ее. Кондрат, ты не знаешь?
Тоська оглянулась на Кондрата. Он недовольно перебирал струны гитары.
– Что?
– Спичечницу не видел?
Он неопределенно пожал плечами:
– Может, на печке?
– Да нет, я оттуда убрала, после того как уронили, и трещинка в уголке появилась. Ну да ладно, – Анна Константиновна махнула рукой, – потом, как всегда, найдется.
Вынула кофейник с длинным носиком и положила назад: «Кофе всё равно нет. А вот это оставим...», – бормоча так, она достала из ящика, переложенные газетой, три суповые тарелки и три плоские – под них.
– Ну вот и всё, – Анна Константиновна закрыла ящик-буфет, задвинула его под кровать и кивнула на выложенную на кровати посуду:
– Принимайте!
– Будем красиво есть на серебре. Не на золоте, конечно, как покойник дядя... – подошел Кондрат, помог ей подняться. Протянул руку и Тоське, но она легко поднялась сама и уточнила:
– Дядя Анны Константиновны?
Собирая с кровати серебряные приборы, как бы между прочим, добавила:
– Ходасевич? Владислав Фелицианович?
– Нет, – удивленно посмотрел он на нее. – Другой. Максим Петрович.
«Значит, однофамилица!» – подумала Тоська и только тут поняла, кого он процитировал.
– А, это тот, который весь в орденах и езжал-то вечно цугом? – смутилась она, оказавшись в положении Вольдемарта.
– Он, он…
Вместе засмеялись. Понесли посуду на кухню. Сполоснули серебро и тарелки, вытерли их кухонным полотенцем.
Принесли всё в комнату.
Покрывало было уже аккуратно расправлено. На столе, покрытом полотняной скатертью, уже стояла плетеная корзиночка с нарезанным хлебом, на подставке – эмалированная кастрюля с торчащей кверху серебряной ручкой половника. Расставили плоские тарелки, поставили на них глубокие, разложили ложки.
Уселись.
«Церемонии… Будто и не в деревне!» – Тоське всё это нравилось.
Анна Константиновна разлила горячие щи по тарелкам.
– У меня – застольный тост под щи!
И, торжественно держа красивую ложку, она с улыбкой продекламировала:
У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть.
А другие могут есть, да сидят без хлеба.
А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, –
(Кондрат звонко щелкнул челюстями)
Значит, нам благодарить остаётся небо!
– Всем – приятного аппетита!
– Спасибо! Вам – тоже! – Тоська зачерпнула ложкой. Вкусно. От горячих деревенских щей стало тепло на душе. Захотелось сказать хозяйке что-нибудь приятное.
И она сказала:
– Это Ходасевича стихи.
Сказала – и ужаснулась. Тут же вспомнив сначала имя переводчика, а потом и автора заздравного тоста. Поздно! Слово – не воробей!
«Вот дура-то, как в кино Воробьянинов: «Это май-баловник! Это май-чародей...», а Лиза: «Это Маяковского стихи!» Что со мной? Всё путаю и забываю! Как под гипнозом!»
Анна Константиновна добродушно засмеялась, зазвенев колокольчиком:
– Вот напугала я вас Ходасевичем! Я ведь не только его стихи знаю.
– Вспомнила, уже вспомнила! – засмеялась и Тоська. Украдкой глянула на реакцию Кондрата, но тот был занят поеданием щей.
Было по-домашнему уютно и просто. У нее возникло ощущение, что она пришла к себе домой после работы.
Второго не было, зато был ароматный чай и вкусные пирожки с морковной начинкой. До Тоськиного печенья дело не дошло.
Пили чай из тонких стаканов в старинных подстаканниках. Тоська, держа подстаканник за высокую ручку, разглядывала на нем чеканный орнамент в виде шишек.
– Какая красивая у вас посуда!
– Да, кое-что сохранилось.
– Анна Константиновна, вы обещали о поэте Ходасевиче рассказать, стихи его почитать, – напомнила Тоська и, на всякий случай, уточнила: – Он, ведь ваш родственник?
– Да. Брат моего отца. Мой дядя. Вот только со стола уберу. Нет-нет, помогать не надо. Вы пока книги посмотрите.
Тоська огляделась.
– Они в буфете. У нас всё – не как у людей! Наверное, слышали, что про нас говорят?
Тоська, пожав плечами, отрицательно покачала головой, подошла к старому буфету, открыла дверцу.
Когда она бывала в гостях, то невольно определяла, что за люди хозяева по тому, есть ли дома книги и какие – неслучайные или случайные. Как правило, ее догадки подтверждались, независимо от того, как хозяева себя вели или какими хотели показаться.
Вспомнилась библиотека актрисы Ирины Николаевны. Там книги собирали со знанием дела, со вкусом. Их читали и бережно к ним относились.
У Полины семья простая: отец рабочий, но к книгам по своему любимому делу – разведению рыбок – относился так же, как в семье актрисы.
А у Марины? У нее-то были книги? Тоська вспомнила ее огромную квартиру… яркий свет, хрусталь, полированную мебель… Антиквариат. Да, книги были. Она увидела их, когда проходила по коридору, и свет из него попал в комнату, где за стеклом шкафа блестели одинаковым золотым тиснением корешки книг.
Тоська с интересом разглядывала книги в шкафу Анны Константиновны.
Сразу бросились в глаза книги в красивых светло-изумрудных переплетах. Тоська взяла одну, раскрыла: «Сочиненiя В.Г. Бълинскаго».
– Белинского много издавали. Но это – редкое издание. Дорогое. Марокеновый переплет, веленевая бумага, – пояснила вернувшаяся из кухни Анна Константиновна. – У меня его выпрашивает учитель химии из здешней школы. Владислав Львович. Он – из Москвы. Здесь – по распределению. В этом году срок работы его заканчивается. Уезжает домой, торопится. Просит продать. Всё ходит ко мне чай пить и уговаривает.
Анна Константиновна снова ушла на кухню с собранной посудой и, вернувшись, закончила:
– Говорит, назначит хорошую цену. С кем-то даже советовался.
– А вы не хотите продавать?
– Мама – сентиментальный человек. Книги дороги ей, как память, – подал с дивана голос Кондрат и перебрал струны гитары.
– Да. Это – память о дорогих мне людях. Их уже нет в живых. Перед смертью они подарили всё, что у них было ценное тем, кого любили и кто любил их. А ценными у них были только книги.
– Вам – Белинского?
– Да. И еще, – Анна Константиновна подошла к буфету.
– Вот. Это была гордость их коллекции!
– «Сочиненiя Пушкина»…
– Раритетное издание 1882 года! Владислав Львович и этой книгой интересуется.
– Он что же, книголюб? Коллекционер?
– Нет. Его больше интересует их материальная ценность! – усмехнулась Анна Константиновна и протянула Тоське книгу в малахитовой обложке.
– А вот еще! Она вам будет интересна, как филологу.
Тоська раскрыла титульный лист. «Лекцiи по исторiи русскаго языка». А.И. Соболевскаго. 1907 год».
– Это же тоже раритет! Эту книгу до сих пор так и не переиздали. Я видела только репринт у нашей профессорши-славистки.
– Вот такое я получила наследство. И ни о какой продаже и речи быть не может! – категорически заключила Анна Константиновна.
Тоське показалось, что она обращается к Кондрату. Взглянула на него. Тот перебрал струны и пожал плечами: «Мне-то что!»
– После смерти отца остался его архив. Еще одно мое наследство. Несколько папок с бумагами. Среди его бумаг оказались и бумаги его младшего брата Владислава, поэта Ходасевича. Черновики стихов, перевод повести Красинского «Агай-Хан».
– Никогда о нем не слышала…
– Это польский писатель. Ходасевич очень хвалил его, называл писателем с «головокружительным синтаксисом». Я прочитала об этом в черновиках писем Владислава к издателю Некрасову. Кстати, внуку того Некрасова. Ходасевич предлагал ему издать перевод повести «Агай-Хан». Это исторический роман ужасов: убийство Тушинского вора, Марина Мнишек, молодой татарский князек Агай-Хан, влюбленный в Марину… Любите ужасы?
– Если только читать. А в жизни… – Тоська передернула плечами, – не очень. Особенно, в детстве. Не забывается. А как это всё оказалось в бумагах вашего отца?
– Мой отец был адвокатом. Не таким знаменитым, как старший брат Михаил, и не таким богатым и успешным. Из бумаг я поняла, что они вели в суде дело Владислава против издателя Некрасова. Об уплате гонорара. Издать весь перевод «Агай-Хан» не получилось. Причину не знаю. Говорили, Ходасевич увел жену друга–издателя, очаровательную, воздушную танцовщицу-босоножку. Так говорили. Отношения испортились. Дело дошло до суда. Представлял Владислава в Московском мировом суде мой отец. Для Михаила Фелициановича такое дело было слишком мелким. Может, поэтому эти бумаги Владислава и оказались у отца? В архиве была еще фотография! Сейчас покажу.
Анна Константиновна достала из ящика буфета небольшой конверт. Перебрала несколько почтовых открыток, улыбнулась, прочитав: «Дорогой Стася…»
– Так домашние называли отца. Это открытка от его племянницы. Четвертое декабря четырнадцатого года. Поздравляет с наступающими праздниками.
Она перевернула открытку.
– Политическая сатира на Первую мировую войну.
На рисунке псы делили карту мира: английский далматинец с трубкой, русская борзая с бантиками… французский бульдожик… немецкий дог в кайзеровской каске рвет со всей силы...
Анна Константиновна убрала открытку и достала из конверта фотографию.
– Вот посмотрите... Это мой отец, Константин Фелицианович. Еще не женатый. Я – поздний ребенок. Вот его брат Владислав Ходасевич, его жена Марина. А это Сергей Маковский, ее будущий муж. Это они на даче у Марины, в Лидино, на Пасху.
– Марина красивая.
– И очень богатая. Большая причудница… Хорошая наездница.
– Это она любила утром… на серой лошади в жемчужном ожерелье?.. – внезапно пришла Тоське догадка.
– Она, – улыбнулась Анна Константиновна, посмотрев на Кондрата.
Он еле заметно улыбнулся.
– Марина ушла от нашего Владислава к Маковскому.
– Это, кажется, художник?
– Нет. Художником был его отец. После революции они эмигрировали. Там им не сладко жилось. Марина выросла в очень богатой семье, привыкла делать что захочется, и ей было труднее начинать новую жизнь, чем мне...
– Тебе было легко! – Кондрат отложил гитару, встал, подошел к окну.
– Я бы сказала, что мне было не легко, но легче. Ведь я жила среди своих, на родине. Знаю, что Марина в Париже работала сиделкой при тяжело больных. Стала грубой, несдержанной. Это понятно: прежде таких жизненных невзгод у нее не было. Отец рассказывал, что Марина любила русскую литературу, млела от музыки и могла плакать от всякого «нас возвышающего обмана»…
Злые слова навернулись, как слезы.
Лицо мне хлестнула упругая ветка.
Ты улыбнулась обидно и едко,
Оскорбила спокойно, и тонко, и метко…
Кондрат, не отрывая взгляда от окна, прочитал стихи, потом повернулся и сказал:
– Это Ходасевич о ней! Значит, не стала она грубой, а была грубой и раньше, хоть и жила в тепличных условиях и от музыки млела! Ты-то ведь не огрубела... от жизненных невзгод?
– Возможно, это была ее органическая грубость, – примирительно сказала Анна Константиновна. – Мне же грубость чужда органически. Я ее не понимаю и не принимаю.
– Знаете, есть люди, которые могут до слез жалеть какую-нибудь коровку из мультика, которую съели волки, и в тоже время быть грубыми и равнодушными к близким, – поддержала ее Тоська.
– Есть, – грустно покивала Анна Константиновна, еще раз взглянула на фотографию и убрала ее в конверт.
– А вот говорят, что здесь жила жена Рябушинского! – вдруг вспомнила Тоська. О знаменитых людях, якобы сосланных в эти края, ходили легенды.
– Не слышала. Но если это так, то интересно – которого из братьев? Их ведь много было, и все, кажется, эмигрировали. Хотя, разве что младшего, Николая? Беспутного Николаши…
– Беспутного?
– Так его в семье звали. Николай меценатствовал: деньги отца тратил. Зато потом, после революции, когда деньги у братьев отобрали, у Николаши и отбирать было нечего. Отец говорил, что наш Владислав его не любил.
– За что?
– Было за что. Вот, хотя бы…
Николай начал издавать журнал «Золотое Руно». Последовал за Дягилевым, за его «Миром искусства». Владислав хотел устроиться у него секретарем, а Николай отказал: Владислав не знал французского. Вот и оказался непригоден…
– …для секретарской работы! – всплеснула руками Тоська. – Он же – поэт!
– Да. И как поэт от Бога, для обыкновенной жизни тоже оказался непригоден.
Анна Константиновна помолчала и добавила:
– Потом, уже в эмиграции, он написал письмо отцу. Его предупреждали: опасно, не надо. Отца забрали. И вот мы здесь оказались.
– Что же он мог написать?
– Не знаю… У Владислава язык был острый, ядовитый, – вздохнула Анна Константиновна.
– А семейные фотографии можно посмотреть?
– Их немного.
Она открыла шкаф. Достала толстый альбом. Раскрыла, перебрала фотографии, вынула несколько...
– Вот – мужа.
Тоська взяла протянутые фотографии.
Фотографии были старые, черно-белые.
На одной – молодой черноволосый парень с напряженным взглядом. На другой – двое военных.
– Вот он… Егор. А это его друг Валентин. Вместе служили. Валентин теперь в милиции. А Егор… – продолжила она и вдруг замолчала, как будто спохватившись, неловко поправила гребенку.
– Егор... он стихи писал…
Тоська внимательно разглядела фотографию. Такие же фотографии были у ее папы. Такая же улыбка, грустная и немного неуверенная… Так же зачесаны волосы назад. Такой же китель с погонами.
– Он воевал? – спросила Тоська, разглядев шрам на щеке.
– Конечно. А ваш отец?
– Да. Он воевал... – начала Тоська и вдруг подумала, что она ничего не знает о нем. Награды есть, лежат в коробочке. В детстве она с сестрой играла с ними…У нее вдруг сжалось сердце…
– Он воевал! У него есть медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», красная пятиконечная звезда, а в центре – красноармеец с винтовкой.
– Это орден.
– Да. И еще какие-то… Из детства я помню, что он вставал, когда по радио играли государственный гимн. Вставал дома. Смешно?
– Нет.
– И мне тогда казалось, что иначе и нельзя. А потом его лишили службы. После хрущевской реформы…
Тоська смотрела на черно-белую фотографию и вдруг снова почувствовала укол вины: тогда она ничего не понимала. Помнила только расстроенную, растерянную маму, и что она Хрущева ругала. Папа тоже был растерян, только виду не подавал. Он не жаловался. Военная привычка – выполнять приказ. Но после закрытого партийного собрания, где зачитали доклад о культе личности Сталина, он вернулся домой с таким лицом, словно похоронил близкого человека. Папа переживал так, как будто оклеветали его самого, его веру, его честную жизнь. Это был очередной удар для него…
– И вашего отца тоже уволили? Без пенсии?
– Думаю, да. Он сразу пошел каменщиком на стройку. Надо было кормить нас, детей…
У Тоськи перехватило горло.
Анна Константиновна обняла ее за плечи.
– Я помню эту реформу. Сокращение армии. Увольняли офицеров, часто без пенсий, не дотянувших совсем немного до выслуги. Настроение было тяжелое. Нашу семью это тоже коснулось.
Она помолчала.
– Хрущева я тогда ругала… Резали по живому.
Слеза упала на фотографию.
– Ой! – испугалась Тоська и попыталась пальцем смахнуть ее. На фотографии осталось пятнышко.
– Простите…
Кондрат молча вышел из комнаты.
Анна Константиновна погладила Тоську по плечу и легонько прижала к себе.
– Давайте я вам стихи Ходасевича почитаю.
Тоська кивнула.
– Как-то Иван Штауб, наш добрый знакомый, привез из Москвы сборник – «Тяжелая лира». Букинистический. Редкий, гржебинское издание двадцать третьего года. Показать, к сожалению, не могу. Пропал. А тогда мы читали вслух. Одно стихотворение на Егора произвело странное впечатление. После этого он перестал пробовать себя в поэзии.
– Странное?
– Да, странное. Вот послушайте. Мне оно тоже нравится.
И Анна Константиновна прочитала по памяти красивые и грустные строки.
Тоська слушала и старалась запомнить, но в памяти остались только две:
«...когда нездешняя прохлада
уже бежит по волосам...»
Наверное потому, что в этот момент Анна Константиновна слегка коснулась своих седых волос – и Тоська вдруг физически почувствовала смысл этих слов.
– Спасибо вам… – сказала и посмотрела на часы. – Мне уже пора. А то наш шофер Платон уедет без меня.
– Шофер Платон? Философствует в дороге?
– Чаще молчит, – улыбнулась Тоська. – И это выдает в нем философа!
– Знаете что, Тонечка, – задержала ее за руку Анна Константиновна. – Я вам сейчас что-то покажу!
Она зашла в соседнюю комнату и вернулась с большим желтым конвертом, перевязанным бечевкой. Не рассчитанный на толщину содержимого, он был приоткрыт так, что виднелись неровные края выцветших от времени листов.
– Это рукопись Ходасевича. Его перевод повести «Агай-хан». Я даю вам ее читать.
У Тоськи перехватило дыхание.
– Эти листы держал в руках поэт!..
– Теперь держите вы! – улыбнулась Анна Константиновна. – Читайте. Разбирайте. Думаю, вам будет интересно!
– Очень! Очень интересно! – Тоська взяла конверт с рукописью.
В дверях появился Кондрат.
– Мам, ну зачем? У Тони много работы в школе. Когда она будет этим заниматься?
– Найдете время?
– Успею до летних каникул! – Тоська завернула конверт в газету и убрала в сумку. Кондрат молча наблюдал за ней. Потом сказал сердито:
– И на что вам всем этот Ходасевич сдался!
– А кому еще? – взглянула на него Тоська.
– Он переводом этой поэмы занялся для того, чтобы заработать денег и оплатить какую-нибудь покупку своей Марины!
– Кондрат! Не говори глупостей! – возмутилась Анна Константиновна. – Марина сама богатая была!
– Поэтов любят не из-за денег! – поддержала ее Тоська.
– А за что?
– За то, что они открывают нам то, что мы не видим! И мы становимся от этого открытия духовно богаче! – учительским тоном сказала Тоська, и Анна Константиновна поддержала ее кивком головы.
– Я слышал, как вы про отца своего говорили, про его жизнь, которую знаете только по каким-то внешним фактам. А про его внутренний мир что-то знаете?
– Кондрат! – всплеснула руками Анна Константиновна. – Тоня спешит. Ее ждет шофер Платон!
– Спасибо, Анна Константиновна! Я действительно спешу.
Вышли на кухню. Анна Константиновна протянула приготовленный сверток.
– Пирожки с морковкой. Приедете – чаю попьете, – и виновато шепнула: – Не обижайтесь на Кондрата!
– Я не обижаюсь. Не волнуйтесь, – успокоила ее Тоська и, оглянувшись, увидела, что Кондрат уже надел ватник и нахлобучивает шапку-ушанку.
– Мне – на репетицию. По дороге. Заодно и провожу…
Анна Константиновна вышла на крыльцо, накинув на плечи пуховый платок. Простились.
Они вышли за калитку и пошли по дороге. Кондрат молчал. Казалось, что он чем-то сильно удручен и что-то хочет сказать, но не решается.
– Вы правы. Я с вами согласна насчет родных, – сказала Тоська.
Кондрат безразлично пожал плечами и ничего не ответил. Показалось, что он думает о чем-то другом, о том, что его сейчас заботит больше, чем этот спор.
Они молча дошли до площади. На ней стояла машина Платона. В кабине виднелся его неподвижный силуэт.
– Ура! – обрадовалась Тоська.
– «У-ра, у-ра! – закричали
Тут швамбраны все», – тихо напел Кондрат.
«Ишь, начитанный какой…» – покосилась на него Тоська и кивнула:
– Спасибо, что проводил!
– Так ты в Покровском живешь? – неожиданно спросил он, обратившись к ней на ты, – И где там?.. Может, в гости приеду.
– Приезжай. Изба недалеко от школы, около колодца. В ограде. Спроси. Тебе покажут.
Тоська подошла к машине, открыла дверцу кабины, оглянулась, чтобы махнуть на прощание рукой, но Кондрат уже отвернулся и быстро шагал в сторону дома.
Платон завел мотор, и грузовик, трясясь, покатил по неровной дороге.
– Кавалера себе завела?
– Нет, в гостях была у своей знакомой. Это ее сын меня провожал.
– Ну и чо в гостях делала?
– Чай пили, разговаривали…
– О чем?
– Много о чем. Сразу и не скажешь, – Тоська действительно не могла сосредоточиться.
Гудел мотор, в кабине было душно, пахло бензином.
Радостное возбуждение постепенно уходило.
Она вспомнила, как обрадовалась рукописи, сулившей ей встречу с незнакомым, талантливым поэтом.
Кондрат прав.
Всю жизнь она восхищается кем-то чужим. Читает, узнает, восторгается... И не замечает, что рядом – близкие люди. Рядом – целые миры, в которых можно узнать всё и о них, и о себе.
Прожить рядом с человеком, со своим отцом, – и ничего о нем не знать…
А теперь уже и не узнать.
Не спросить, что его тревожило. О чем мечтал. Где воевал. Было ли ему страшно… За что получил медали, орден. За какое личное мужество.
«Да просто бы поговорить…»
В груди поднялась такая тоска, что захотелось выть.
Она сдержалась, и лишь едва слышный стон вырвался наружу.
– Ты чо? – с тревогой взглянул на нее Платон. – Тошнит? От бензина?
– Нет… – выдохнула Тоська. – Не от бензина. От себя… От того, что слишком поздно начинаешь понимать, что было самым важным. От того, что всё проходит. От того, что ничего нельзя вернуть.
– Раз всё проходит, значит, и это пройдет! – спокойно сказал Платон.
– Ты прав, – кивнула она, пытаясь взять себя в руки.
Но тоска не уходила, становилась глубже, тяжелее, спокойнее.
Перед глазами снова встали отцовские медали.
– Платон, а за что давали «За отвагу», «Красную Звезду», «За боевые заслуги»?
– За подвиги, за войну… – пожал он плечами.
– Ты знаешь, а на медали «За боевые заслуги» внизу перекрещивались винтовка и сабля. Но в Отечественную на саблях же не рубились?
– Кажись, рубились. И в финскую тоже! У кого эти награды видела? Спроси!
– Уже не спросишь… – грустно сказала Тоська, напрягая память. Какие-то обрывки воспоминаний пронеслись... Однажды слышала, как папа, выпив, кому-то говорил: «Это страшно… На скаку его рубишь, а он еще живет, в седле держится, скачет, лошадь несет… Хочу забыть… Времени сколько прошло… И не могу…»
Как же он жил с памятью об этом? С таким грузом… Ведь он был совсем не воинственный, добрый, мягкий. Бывший учитель…
Или вот еще… С кем-то он говорил, вспоминали…
– Платон, хочешь, я тебе военный случай расскажу? Мне его один человек рассказывал.
– Давай.
Тоська напрягла память и стала рассказывать – сбивчиво, по-ученически, словно боялась упустить хоть одну подробность.
– Их послали проверить одну деревню, где были немцы. Пришли – а немцев уже нет. Хотели возвращаться, докладывать. Но показалось странным, что в деревне совсем тихо. Тогда один из них зашел в избу…
Она помолчала.
– И увидел такое, что до сих пор забыть не может. Возле печки – грудной ребёнок… Вместо головы кровавое месиво. Рядом убитая женщина. Защищала его… Не смогла…
Они зашли и в другие избы. Везде было то же самое. Каратели прошли.
Он рассказывал: когда они это увидели, себя уже не помнили. Молодые были. Кровь в голову ударила. Их было мало. Но они догнали тот отряд. Большой отряд. Немцы были пешие, а они – на конях. И всех расстреляли. С ненавистью. Без приказа. Сами решили.
Только я думаю… Почему без приказа? Ведь война…
– Может, тот человек в конной разведке служил? Мне батя рассказывал: разведчики в бой вступать не должны были – нельзя себя обнаруживать. Их задача – разведка. Только если посылали в «разведку боем», то они огонь на себя вызывали. Батя говорил, что называлось это – «разведка смертью».
– Да? Конная разведка?..
Тоська даже рот приоткрыла.
Ну конечно же…
Перед глазами всплыла старая, пожелтевшая фотография. Отец в военной форме –гимнастерка навыпуск, галифе – стоит рядом с лошадью и держит ее под уздцы.
Она зашмыгала носом и замолчала. Платон посерьезнел и тоже молчал, о чём-то думая. Так и ехали до самой деревни.
Приехали уже в темноте.
Высадив Тоську, Платон молча кивнул на прощание и уехал.
Усталая от переживаний, Тоська пошла к себе.
Как только она открыла дверь, девчонки тут же выскочили из комнаты ей навстречу.
– Мы тебя ждем-ждем! Что так долго? Здесь такое!..
– Я ж предупредила. Что случилось?
– Уж случилось! Тебя директор весь день искал.
– Зачем?
– Грамотой наградить!
– Ну да!
– Ты после школьного праздника зачем с учениками в школе осталась?
– Убирались. Я же ответственная за вечер была.
– А директор бутылки сегодня обнаружил в кладовке. Клава, уборщица, донесла. Так что не грамота тебе – выговор с занесением в личное дело!
– За что? Что бутылки не выбросили? Так не успели. Поздно было. Хотели в магазин сдать Пане.
– За то, что водку с учениками пьянствуешь! Он сказал, что ты «занимаешься с учениками панибратством»!
– Че-ем? – не поверила Тоська.
– Панибратством!..
И они принялись безудержно хохотать. Внутреннее напряжение у Тоськи спало, и она зашлась в приступе смеха.
– Ну и что же вы не объяснили директору, что бутылки были не для панибратства! – спросила Тоська, когда приступ смеха прошел и на душе стало легче.
– Пытались. Он и слушать не захотел. Велел тебе объяснительную писать.
– Ладно, напишу. Сейчас отдохну с дороги, умоюсь. Давайте чаю попьем. У меня пирожки с морковкой. Ставьте чайник!
Тоська прошла в комнату, достала из-за тумбочки старенький «архивный» портфель, где хранила свои дневники, фотографии и письма. Он был почти пуст.
Она вынула из сумки газетный сверток. Захотелось сразу развернуть его, хотя бы пробежать глазами по рукописи.
Но в комнату уже заглянула Валь Санна:
– Что там у тебя?
– Так… ничего, – не захотела Тоська пускаться в долгие объяснения, быстро сунула сверток в портфель и задвинула его обратно за тумбочку. Валь Санна проследила за ней любопытным взглядом.
Когда был выпит чай и съедены пирожки, девчонки стали готовиться ко сну, а Тоська села писать объяснительную. Написала быстро и начисто, без исправлений. Вдруг пришло вдохновение. Может быть, из-за недавних душевных переживаний? Прочитала вслух уже лежащим в постелях девчонкам. Они посмеялись и стали прикидывать, как отнесется к объяснительной директор.
– Он не поймет, – уверенно сказала Таня. – И влепит тебе выговор с занесением.
– Поймет. Разозлится и заставит переписывать, – уже с закрытыми глазами сообщила свое мнение Валь Санна.
– В жизни часто бывает так, как и не предполагаешь. Завтра посмотрим, – Тоська выключила свет, легла и почти сразу уснула.
В темноте кухни на столе белел листок.
Объяснительная
Я, такая-то, объясняю директору такому-то, что к празднику 8 марта в соответствии с решением руководства школы планировалось поздравить женскую часть школьного коллектива цветами.
Во исполнение указанного решения мною, за неимением цветов, совместно с учащимися были предприняты следующие мероприятия.
А именно: уполномоченными лицами были срезаны веточки березы и поставлены в воду с целью их распущения к празднику, что и было успешно осуществлено.
Для эстетического оформления было принято решение изготовить вазы из бутылок путем обертывания последних картоном с рисунком березовой коры.
Пустые бутылки были принесены в необходимом количестве школьниками из дома.
После вручения цветов-веточек женской части коллектива бутылки были освобождены от картонных оберток и складированы в кладовой для последующей сдачи их в магазин продавщице Прасковье Онипченко.
Однако осуществить намеченное не удалось из-за обнаружения оных уборщицей Клавдией и последующего дезинформирования ею Вас.
Настоящим заявляю, что никаким панибратством с учениками не занималась, равно как и они со мной.
На основании вышеизложенного прошу считать обвинение необоснованным.
Число Подпись
Карьера, которая не случилась
На следующее утро, как только Тоська вошла в школу, уборщица Клавдия, возившаяся с ведрами в кладовой, выглянула оттуда и, поджав губы, напомнила:
– К директору ступай… объясняться!
Укоризненно покачала вслед головой: «Училка еще называется!»
Тоська сняла пальто в учительской, причесалась, достала из портфеля объяснительную и пошла «на ковер». Постучала. Вошла. Вежливо поздоровалась. Директор с красным лицом сидел за столом и разговаривал по телефону.
Красной была даже кожа на голове, просвечивающая под редкими волосами. Она поняла, что он разговаривает с начальством. И стала ждать. Поймала взгляд директора, показала, что, мол, объяснительную принесла. Уйти сейчас, не мешать?
Директор, слушая, мотнул головой: «Не уходи!» – и протянул руку за бумагой.
– Да, да, всё понял... Она уже здесь... Ждем! Когда? Да! Ждем! До сви... – не закончил он. Видно, на другом конце не дослушали его и разъединились.
Директор несколько секунд озадаченно смотрел на телефонную трубку, потом на Тоську, потом на листок в руке.
Положив трубку, рассеянно пробежал глазами по Тоськиной объяснительной.
– Значит так, Антонида Екимовна, к нам сейчас приедет начальство из района.
– Меня прорабатывать, что панибратством занимаюсь?
– Из райкома комсомола… – не слыша ее, занятый своими мыслями, продолжил директор. – Хотят вас забрать в район, как Таисью Матвевну. Только ее тогда по партейной линии забрали, а вас – по комсомольской!
– Как это забрать? Куда? За что?
Тоська растерялась.
– Ну как? Так. Им виднее. Ладно... Идите сейчас на урок. Как приедут, я позову.
– А если я не хочу, чтобы меня забирали?
– Всё. Разговоры потом. Идите.
Тоська пошла на урок.
Пятый класс писал сочинение на свободную тему.
Писали – да не писали. Поглядывали искоса по сторонам. Пялились в потолок.
– Вы можете описать случай, который произошел с вами: в походе, в лесу, дома. Или о книге, которая вам понравилась, о человеке, с которым познакомились и объяснить, почему он вам запомнился, – помогла она им.
Услышав конкретное задание, ученики склонились над тетрадями.
Тоська подошла к окну.
В душе еще теплилась надежда, что райкомовские не приедут. Может, машина у них сломается, застрянут по дороге или вовсе передумают...
Дорога была пустая.
Постояв у окна, она пошла по рядам.
«Мы с пацанами осенью ходили в лес. Хотели с ночевой. Мать сказала, что застудимся. Тогда мы взяли с собой картошку, спички и Антониду Екимовну с гитарой. Без этого в лесу никак нельзя. И пошли без ночевы. Мы пекли и ели картошку, а Антонида Екимовна играла и пела. Мы хорошо провели время. Антонида Екимовна – интересный человек. Мы с ней знакомы».
Она потрепала хулиганистого Вовку по голове.
Он поднял на нее бойкие глаза:
– Чо, хорошо написал?
– Отлично.
Она пошла дальше, пробегая глазами написанное в тетрадях.
«Мой батя работает трактористом. Я тоже буду трактористом. И мы будем вместе попахивать в поле. Я еще не познакомился с интересным человеком…»
«Я всегда помогаю матери, когда выучу уроки и прочитаю интересную книгу. Я кормлю кур, гусей и другую домашнюю утварь…»
А вот и свобода мысли. «Все люди родятся одинаковыми, то есть никакими…»
Ваня Сенцов.
Она опять подошла к окну.
Может, не приедут? Может, они просто пошутили? Как это – забрать?
Но райкомовские приехали.
До конца урока оставалось несколько минут, когда по дороге к школе проехал незнакомый «козел». Тоська увидела его в окно.
Райкомовские.
Всё-таки приехали.
Тоська вспомнила своих институтских комсомольских вожаков.
Один был ленинским стипендиантом, и все знали, что он занимает должность секретаря комсомольской организации для того, чтобы потом вступить в партию. Так было нужно для будущей карьеры ученого.
Другой делал ставку на будущее повышение по комсомольской линии. Поэтому старался отличиться. Его Тоська запомнила организатором утренних проверок общежития – выявлять студентов, проспавших первые лекции.
Интересно, а какие эти?
Эти ждать конца урока не захотели.
– Антонид Екимна! Приехали... – сипло позвал директор, заглянув в класс, и, прочистив горло, уже ученикам приказал:
– Чтоб сидеть у меня тихо до звонка!
Тоська собрала тетради, взяла классный журнал и вышла.
Медленно ведя ее по коридору к своему кабинету, понизив голос до шепота, директор поучал:
– Антонида Екимовна! Посерьезнее в разговоре! Они сами – люди серьезные. Они хотят вас к себе забрать.
– Зачем?
– Хорошо себя зарекомендовали. Слух до них дошел! Шепот построжел.
– Сколько их?
– Два человека. Очень серьезные!
– Владимир Трофимыч, – вдруг испугалась Тоська, – я не пойду! Скажите им, что я здесь нужна! Давайте вы им сами скажете, а я не пойду!
Но директор со строгим лицом уже открыл дверь и легонько подтолкнул ее внутрь кабинета.
Тоська, обреченно вздохнув, вошла.
За директорским столом сидел ничем не примечательный молодой человек с короткой стрижкой, в строгом костюме поверх черной водолазки. Тоське он сразу не понравился. Ну точно как тот устроитель утренних проверок.
В руке комсомолец держал листок с Тоськиной объяснительной и с серьезным лицом читал вслух.
Рядом на стуле, обхватив сцепленными руками колено, вальяжно сидел второй. Со снисходительной усмешкой слушал. «Что-то на комсомольца не очень-то похож. Во-первых, возраст. Какой-то старый… Вон лысина просвечивает... Во-вторых, кашне...»
– А вот и Антонида Екимовна! Знакомьтесь! – заговорил директор, прервав Тоськины наблюдения на «во-вторых...»
Они не встали Тоське навстречу, не представились, а только кивнули, пристально ее разглядывая. Ну и порядки!
– Владимир Трофимович, подождите где-нибудь, пока мы поговорим с Антониной!
– Ага. Ладно. Я – в учительской... Если чо...
Директор снова растерянно посмотрел на Тоську, забрал у нее классный журнал и тетради и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Тоська подошла к старенькому директорскому дивану, что неуютно стоял перед окном, села, одернула юбку и приготовилась слушать.
– Мы из райкома комсомола, Тоня. Времени у нас мало, поэтому сразу к делу. Приехали познакомиться, – по-деловому заговорил комсомолец, сидящий за столом.
– Много о вас слышали! – кивнул головой лысый.
– И что слышали?
– Что? «Застольный» комсомолец достал из папки бумагу, стал читать: «Активная, инициативная, добросовестно относится к работе… не избегает и общественной работы…». Хотя, – вдруг посерьезнел он и взял со стола Тоськину объяснительную, – вот «панибратством с учениками занимаетесь»!
«Шутит? – пригляделась к нему Тоська: – Нет. Серьезно. Ну надо же!»
– Я как раз и объясняю, что не занимаюсь панибратством.
– И это хорошо! Мы на это смотрим шире. В общем, так. Мы предварительно всё узнали о вас, обсудили, теперь посмотрели. Думаю, что решение будет положительным, – коротко и четко объяснил «застольный».
– Скажите, что для вас значит комсомол? – вдруг серьезно спросил старший, убрал руки с колена и сложил их на груди.
– Ну... собрания, субботники, взносы комсомольские...
– И всё?
– Если в узком смысле.
– А в широком?
– В смысле «всемирного стройотряда»?
– Да! Освоение новых земель, строительство городов будущего... И везде впереди мы, комсомольцы. Увлечь за собой, показать пример, помочь в сложных ситуациях. Позаботиться о быте, о культурном досуге... Вот наша задача!
«Демагог. Как и тот, ученый секретарь!» – подумала Тоська и промолчала на всякий случай.
– Какой у вас оклад? – «застольный» комсомолец понял ее молчание по-своему.
– 80 рублей!
Старший иронично хмыкнул. Но Тоська, не обращая внимания на его хмыканье, строго продолжила:
– Плюс десятка за классное руководство и плюс десятка – за факультатив!
– Надо же... Одни плюсы! А минусы?
– Есть и минусы: еда, книги... Маме посылаю.
– Развлечения? Какие?
– Их немного: кино, книги. В основном – работа.
– Какие перспективы?
Тоська неопределенно пожала плечами.
– А у нас плюсы перекроют твои минусы! – перейдя на «ты», вступил старший. Как в игру включился. – У нас большие возможности! Мы – передовой отряд молодежи!
– Вы? – чуть усмехнувшись, уточнила у него Тоська. – Из отряда молодежи?
– Я! – ничуть не смутившись, ответил он и бодро пропел:
Не расста-анусь с комсомоло-ом!
Буду вечно молоды-ым!
– Это прямо какое-то средство Макропулоса!
– Какое средство? – переспросил младший.
– Я – про вечную молодость. Это – из Чапека.
– А... Ну вот. И чувство юмора у вас есть! И это хо-ро-шо! – одобрил старший.
– Да. Так, продолжим. У нас, естественно, есть перспективы: сначала район, потом область, ну и дальше – еще выше! Как себя покажете! – младший важно поднял палец.
Надо было сделать так, чтобы они не захотели брать ее с собой, и Тоська стала говорить.
– А при чем здесь комсомол? Получается, что если не комсомольцы, то не поедут работать, целину поднимать, города строить, деньги зарабатывать? А досуг, между прочим, организуют культпросветработники. Вы-то при чем? И что буду у вас делать я? Взносы собирать?
Комсомольцы слушали ее молча.
– Ну что ж! – «застольный» комсомолец стал собирать бумаги в папку. – Мы это уже слыхали – от несознательных людей. От вас... – он поднял бумагу с ее характеристикой – этого услышать не ожидали. Ошиблись в вас. Жаль.
В коридоре громко задребезжал звонок.
– У вас сейчас, кажется, урок?
– Да. Перемена закончилась. Я могу идти?
– Можете.
– Всего вам хорошего! – Тоська повернулась и вышла.
Закрыла дверь, перевела дух, зашла в учительскую за журналом и пошла в класс.
После урока директор позвал Тоську в кабинет.
– Значит, не сговорились?
– Это они вам так сказали?
– Не, они по-другому сказали...
– А что они сказали?
– Ну... сказали, что вы, Антонида Екимовна, еще незрелая...
– Это как это? – обиделась Тоська. – В смысле... как женщина?
– Не... – даже растерялся директор и невольно окинул ее мужским взглядом. – В этом смысле нет... Не, это – в хорошем... в этом... политическом смысле. Ну... не в прямом, конечно, смысле, – запутался директор.
– Ну если в политическом...
– Ну чо они еще скажут? – Владимир Трофимыч взял себя в руки и с улыбкой спросил: – Значит, не понравились друг дружке?
– Не понравились.
– А почему?
– Я – незрелая, а они... Один – зрелый, другой – перезрелый. Как мы можем друг дружке понравиться? С ними не вперед, а назад. Говорят, как на собрании, сесть не предложили, Чапека не читали...
– Ну они – начальство. Им по-другому нельзя. С их спрос! – устало парировал директор.
– Наверное, – вяло согласилась Тоська. Она тоже устала. О комсомольцах говорить было уже неинтересно, да и нечего.
– Так, – вдруг вспомнил директор. – Вы почему до сих пор объяснительную мне не предоставили?
– Владимир Трофимыч! Я же вам отдала ее здесь, в кабинете! Вы ее на стол положили.
Тоська даже с каким-то облегчением вспомнила, что объяснительную держал в руке комсомолец. Наверное, он и забрал с собой – как доказательство ее незрелости. И хорошо...
– Да? – растерялся директор. – Чо-то я найти не могу!
Он перебрал бумаги на столе...
– Здесь нет. Положил куда-то. Ну ладно. Потом найду. Ладно, Екимовна, ступай!
Тоська пошла в учительскую. Там уже всё знали.
– Ну и дура же ты! Тебе тако-ое предложили! Всю жизнь потом жалеть будешь! – сказала Роза. – Если бы мне...
– Больше ведь не предложат! – оторвав взгляд от окна, поддакнула сестре Файка и опять стала смотреть в окно.
– Она, наверное, хочет всю эту жизнь работать в нашей деревне, – криво улыбнулась историчка и пошла пятнами.
– Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше!
– Откуда ты знаешь, что там лучше?
– После нашей деревни – везде хорошо!
– Это потому что вы – пришлые!
– Ну хватит вам. Зачем вы так? – примирительно сказала Екатерина Максимовна. – Это ее решение. Есть какие-то причины, почему Тоня так решила. Не всё объяснишь.
– Причины. Какие причины? Если только жених дома ждет! Одна причина у Антониды Екимовны нашей!
И все посмотрели на Тоську.
Она только пожала плечами. Молча оделась и вышла из школы. «Козел» все еще стоял у ограды школы. «Наверное, кого-нибудь еще за власть агитируют!» – усмехнулась Тоська и отправилась домой.
Она не жалела, что так поступила. Комсомольцы ей не понравились, а личные симпатии много для нее значили. Вспомнив, как Роза сказала: «Всю жизнь потом жалеть будешь!», она легкомысленно махнула рукой: «Ничего. Поживем – увидим!»
Пройдет время, и она, глядя на чиновников у власти, которые вышли из «шинели» партии и комсомола, подумает, что, согласись она тогда на уговоры комсомольцев, была бы сейчас тоже хозяйкой жизни, такой… Матвиенко.
Подумает – и не пожалеет.
Кондрат в гостях
Уже в сенцах, счищая веником снег с валенок, Тоська услышала мужской голос и смех девчонок. «Вольдемарт?» Нет, кажется, на гитаре кто-то играет.
Она открыла дверь. За столом сидели девчонки и Кондрат с Тоськиной гитарой в руках.
– Привет!
– Привет! – Кондрат встал и церемонно наклонил голову в приветствии. – Как и обещал!
– Что обещал?
– Обещал в гости приехать… Вот. Приехал!
Девчонки, сделав губы «бантиком», лукаво переглянулись.
– На чем ехал?
– На «козле» с райкомовскими. И они о тебе всю дорогу расспрашивали!
– И что ты им сказал?
Кондрат приподнял гитару и кивнул Тоське:
– Ничего, что взял без спросу?
– Ничего! – кивнула она в ответ.
И он, подмигнув девчонкам, взял несколько аккордов на гитаре и запел, на ходу меняя слова старой песни:
В селе, в отдаленном районе,
Шестая изба от угла,
Чудесная девушка Тоня
Согласно прописке жила...
Пел он хорошо и душевно. Благосклонно слушая, Тоська разглядывала его. Какие-то в нем произошли изменения. Спокойнее стал, что ли? Такими становятся люди, решившиеся на что-то. Глаза только неспокойные...
Прощай, Антонина Петровна,
Неспетая песня моя!
Допел он и ударил по струнам заключительным аккордом.
– Хорошо поешь! – похвалила Тоська. – Только это не про меня! Я – не Петровна! Я – Акимовна! И еще, чтоб ты знал: в деревне нет прописки!
– А это я специально! – засмеялся Кондрат. – Ну что? Хорошо я про тебя сказал?
– Так хорошо, что они побоялись взять меня с собой на передовую!
– Объясните же толком, кто кому сказал? – воскликнула Валь Санна. – Кто куда ехал?
– Объясняю: в школу приезжали комсомольцы из райкома комсомола. Сначала звали меня к себе работать, а потом передумали! Обозвали меня незрелой. Роза назвала дурой...
– Не захотела, что ли, с ними?
– Нет. А вы захотели бы?
– Я бы тоже отказалась, – сказала Таня. – Здесь всё – чужое. И от родных далеко. В школе – свой срок отработала и уехала домой. А из райкома уже не отпустят!
– А я не знаю, – Валь Санна задумчиво покачала головой. – В райкоме комсомола – перспективы, карьеру можно сделать. Оклады хорошие. Путевки дешевые, женихи приличные, в магазинах – блат... Я бы не отказалась!
– Кондрат, а ты что скажешь?
– Резон есть во всех ваших мнениях, – уклонился он от ответа. – А когда комсомольцы назад поедут? Не сказали?
– Когда я из школы уходила, их «козёл» у ограды еще стоял!
– Пойду узнаю, когда они назад. Как вашу школу-то найти?
– Погоди, провожу! Мне контрольные надо отнести. Я быстро!
Валь Санна побежала в комнату.
– Ну а я – за водой! Тонь, начинай готовить ужин!
Таня надела ватник, набросила на голову платок и, громыхнув о косяк двери пустым ведром, вышла.
Кондрат оделся, взял свою сумку, подошел к Тоське, тихо сказал:
– Тонь, я хотел бы кое-что оставить. Только не для чужих глаз. У вас здесь всё общее. Есть, куда спрятать? – и он достал из сумки конверт.
Тоська взяла его. Обыкновенный запечатанный конверт. Легкий на вес – внутри лист, ну, может, два…
– Я готова! Пальто, платок – и можно идти! – появилась из комнаты Валь Санна в «учительском» платье и валенках.
– Я – тоже! – шутливо откозырял Кондрат и опять повернулся к Тоське. – Потом как-нибудь заберу. Ну? Есть заветное место?
– Есть, – Тоська вошла в комнату, достала из-за тумбочки «архивный» портфель, открыла его, всунула внутрь конверт. Закрыла и задвинула на прежнее место. Кондрат из кухни наблюдал за ней.
– Ну что? Мы идем? – Валь Санна, уже одетая в пальто, стояла у двери.
– Идем-идем! Посмотрю, вдруг не уехали, – Кондрат пошел к выходу, обернулся. – Ну а уехали – вернусь. Найдется где переночевать?
– Найдется!
И они ушли.
А Тоська стала чистить картошку.
Вернулась с водой Таня, присоединилась к ней.
Дочистили, нарезали тонкими ломтиками и высыпали на сковороду, где уже аппетитно шкворчали золотисто-прозрачные кусочки сала.
Прибежала из школы Валь Санна, с порога сообщила, что Кондрат с комсомольцами не уехал, пошел на почту звонить матери.
Есть не сели, стали ждать Кондрата.
Он вернулся скоро, и не один. Постучав, распахнул дверь, потянул носом:
– Вкусно пахнет!
Позади него в сенцах кто-то стучал ногами, сбивая снег.
– Кто это там? Уж не комсомольцы ли?
– Нет. Они уехали. Опоздал. А там… – Кондрат оглянулся.
– Девчат, привет! Как жисть молодая? – привычно крикнул ввалившийся вслед за ним Вольдемарт. Закрывая дверь, тоже потянул носом. – Картошка? С жареным салом?
– С ним. Давайте за стол!
– А Кондрата пацаны наши чуть не отпи… не отху… – Вольдемарт запнулся, подбирая приличное слово. Так и не подобрав, закончил:
– Ну… это…
И смазал себя кулаком снизу по скуле.
– Стыдно, Вольдемарт! – укорила его Таня. – Не найти синоним в нашем великом и могучем русском языке! Стыдно!
– Чо не найти?
– Синоним. Слово, отличающееся по звучанию от твоего, но тождественное ему по смыслу.
– А…
– Тождественное – это равное, – услужливо поспешила пояснить Валь Санна.
– Думаю, что он искал эвфемизм. Я права? – чинно обратилась к Вольдемарту Тоська.
– Чо?
– Эвфемизм – это…
– Да ну вас!
– Он хотел сказать, что меня чуть не избили!
– За что? – удивились девчонки.
– Когда я сегодня приехал, спросил у пацана, где здесь «в ограде» Антонина Акимовна живет. Вот они и подумали, что жених приехал! – снимая пальто, объяснил Кондрат. – Видно, кто-то виды на вашу Тоню имеет.
– Да уж ясно кто! – воодушевился обиженный Вольдемарт, пристраивая белое кашне на вешалке. – Хорошо, что я там был! Я пацанам так сказал: «Если чо... если тронете – дело будете иметь со мной! Поняли?»
Вольдемарт грозно поднял красный кулак.
– Ой! Как страшно! – засмеялись девчонки. – Они так тебя испугались!
– Нет! Вы не правы! Вольдемарт – молодец! Напрасно смеетесь! – заступился Кондрат. – И с Платоном договорился. Завтра утром меня в район захватит. И с пацанами. Без него бы так отделали, что пришлось бы вам меня выхаживать.
– А ты что, драться не умеешь?
– Ага, – вскинулся Вольдемарт, – десять на одного!
– На двух! Ты-то на что?
– Хорош подначивать! Больно смелые!
– Ну ладно, ладно, Вольдемарт! Ты герой! Молодец! Мойте руки – и давайте за стол.
Уселись, принялись за еду. Уплетая картошку, Вольдемарт повел умный разговор с Кондратом. Он оказался поклонником их музыкальной группы. Расспрашивал, как они на английском языке поют. Всё ли понятно на иностранном... Где берут слова, как учат... Кондрат терпеливо объяснял. Девчонки ели молча и слушали. Им тоже было интересно.
– А что за мужик был с тобой на почте? – вдруг поинтересовался Вольдемарт, – такой важный, деловой! И завистливо добавил: – Кашне шикарное! С узорами и завязано так чудно.
– А... – Кондрат откусил от огурца, пожевал и уклончиво ответил: – Так, мужик один!
– Кондрат, а как сегодня музыканты без тебя в этом ресторане, как его…«Сибирское»? – спросила Тоська, когда картошку доели и стали пить чай.
– А мы там больше не играем. Мы теперь при клубе артели инвалидов. Называется «Красный луч».
– Почему?
– Почему так называется? Не знаю.
– Нет, почему в артели, а не в ресторане?
– А-а… длинная история, – махнул рукой Кондрат. – Неинтересно. А вот в артели интересно! Там работают милейшие люди, как говорит моя мать. Они не очень хорошо видят и ничего не слышат. Самое место для нас.
– А как же эти милейшие люди работают, если ничего не видят и не слышат?
– Веревочное производство. Там хорошо видеть и слышать не надо. Меня мать устроила через своего знакомого, Якова Семёновича. Тот переговорил с кем следует, и меня взяли. Ночным сторожем.
– И в их клубе играете?
– Репетируем. Там не совсем клуб. Красный уголок при цехе. Но удобно, громкость любая… Они же ничего не слышат.
– А как вы с ними разговариваете?
– Через Якова Семёновича. Он знает их язык на пальцах. Кондрат покрутил перед своим лицом пальцами.
– Надо же! Ну и какие в артели у тебя перспективы? Веревки научат плести?
– Из кого? Из вас?
– Из нас не получится! Лучше из пакли.
– Умная какая! Паклю между бревен затыкают. Для тепла! – язвительно сказал Вольдемарт.
– А веревки вьют из прядильного волокна. Из стеблей конопли… – добавил Кондрат.
– Вей из конопли... Кто против! А грамотой тебя наградят?
– Обязательно!
– И венком из пакли… – потешались девчонки.
– И венком… – смеялся Кондрат. – И фото на Доску почета. Вот такое.
Кондрат в воздухе очертил руками раму и застыл с глупым лицом.
– Вольдемарт с таким лицом уже висит на Доске почета. На почте! И мы тоже хотим! – хохотали девчонки.
– Тоже!.. Заслужите сначала! – огрызался Вольдемарт.
– Точно! Заслужите! – поддержал его Кондрат. – Это дело серьезное. Вон комсомольцы Тоню определили как незрелую. А незрелых берем в экспедицию. Там все быстро дозревают.
– Что за экспедиция такая?
– А… Планируется экспедиция в тайгу. Яков Семёнович сказал. Берет меня с собой.
– Опять песни собирать? – вспомнив про его рассказ в ресторане, спросила Тоська.
– В артели «Красный луч» песен не поют, – еле заметно усмехнулся Кондрат.
– Лыко с берез драть, чтобы веревки в артели вить?
– Деревня! – пренебрежительно бросил Вольдемарт. – Из лыка лапти плетут! Тоже мне, училки!
– Мы не по этой части! Так что за тема экспедиции?
– Про это – пока молчок. Секрет! Но Яков Семенович говорит, что будет что-то очень интересное! В прошлой экспедиции, где-то в таежной глубинке, видели настоящего Маугли! Живет в сарае, в клетке...
Кондрат помедлил и, придав голосу таинственность, закончил:
– А клетка отделана... настоящим янтарем! А?
– И златая цепь...
– Ну не цепь, а ошейник золотой. Ты про золотые прииски в Сибири слыхала?
– Ну... золото... прииски, но янтарь-то здесь откуда?
– Может, малахитом отделана?
– А малахит откуда? Или ты считаешь, что если Бажов жил в сибирском селе, а потом «Каменный цветок» написал, то теперь там должны цветы из малахита вырасти?
– А Бажов и жил там всего ничего, в гражданскую. Говорят, учительствовал.
– А я б хотел пожить в гражданскую! Время было интересное. Как в «Адьютанте и его превосходительстве»! – вдруг сказал Вольдемарт.
– Без «и»! – по учительской привычке поправила его Тоська. – А в Отечественную не хотел бы пожить?
– В войну? А чо? Хохмачно! Знаешь, как наш дед про нее рассказывал? Пошел он, грит, в разведку. Идет через сад, яблоки поспелые на деревьях, сорвал одно, грызет. Перелез через забор и – в сугроб. По самые уши. Я ему: «Дед, какой снег, а как же яблоко?» А он: «А чо яблоко? Я его не бросил, догрыз. Голодно же было!» Ха-ха-ха... – зашелся в смехе довольный рассказчик
– А вот совсем и не смешно! – обиделась за деда Тоська. – Дед старый. Память плохая. Он воевал. Тебя, дурака, защищал!
– Я, чтоб ты знала, после войны родился... Я ж посмешить хотел. Сразу – дурак! – уже в который раз обиделся Вольдемарт.
– Ну извини! Ты как-то очень уж обидно над дедом смеялся.
– Не смеялся я над дедом. Ладно. Пойду. Поздно уже.
Попрощавшись за руку с Кондратом, Вольдемарт ушел. Стали готовиться ко сну. Кондрат потушил свет на кухне и лег на раскладушке у теплой печки. Поворочался на новом месте и быстро уснул.
В комнате, перешептываясь, укладывались спать девчонки.
– То-онь, – свесила голову с кровати Таня. – А он – ничего!
– Ага. Симпатичный и веселый, – поддакнула Валь Санна.
– Он вообще-то не очень веселый. Сегодня какой-то не такой.
– А зачем он приехал? Что хотел? Соскучился?
– Что-то очень быстро. Она же только вчера у них в гостях была.
– Слушайте, – озадаченно прошептала Тоська, – а действительно, зачем? Я и сама не знаю. И эта клетка из янтаря, ошейник из золота… Неужели правда?
– Что-то не верится.
– Завтра спросим. Давайте спать!
Уснули быстро.
Под утро во сне казалось, что по комнате шуршат и качаются тени, легко поднимается и опускается воздух. Это не будило, а благоприятствовало продолжению сна. Было спокойно и приятно. Беду ничего не предвещало!
Утром Тоська встала раньше девчонок, тихонько оделась и вышла на кухню. Кондрата не было. Собранная раскладушка стояла у печки. На табуретке лежала аккуратная стопка постельного белья.
Уехал. Ночные вопросы так и остались без ответа.
***
Подошла к концу третья четверть. На первом уроке ученикам раздали табели успеваемости и отпустили на весенние каникулы. Они с радостным визгом выскочили из школы и сразу затеяли беготню по двору. Даже старшеклассницы не удержались и тоже включились в игру. Светило солнце, звенели детские голоса...
Тоська невольно улыбнулась, глядя в окно. И сама была бы не прочь вот так побегать.
– Антонида Екимовна, на собрание! – заглянул в класс директор.
– Иду!
В учительской за длинным столом уже собрались учителя. У стены рядышком сидели краснолицый завхоз Михалыч и худощавый белесый лаборант Олешко.
Директор открыл лежавшие перед ним записи и начал собрание. Быстро пройдясь по итогам успеваемости учеников школы, он перешел к главному: к занятости учителей во время школьных каникул.
– Каникулы – для школьников! – объявил он. – А учителя продолжают работать.
Сам он на время каникул улетал в Новосибирск на конференцию директоров сельских школ.
Роза быстро что-то написала на листке и незаметно подвинула его Тоське.
«Девчата, я подниму вопрос о работе в каникулы. Поддержите!»
Тоська прочитала и передала записку Тане. Та только пожала плечами.
– Эти школьники всю четверть отдыхали, а теперь им еще и каникулы! – не выдержала Роза. – А нам опять работать? Отдыхать когда?
В учительской стало тихо. Никто ее не поддержал.
Директор недовольно посмотрел на Розу: «Уж заработалась!» и продолжил:
– Предстоит сбор березовых почек.
– Пусть молодежь и собирает с учениками, – тут же подала голос историчка. – Им все равно делать нечего. Ни семьи, ни хозяйства. Чем еще заниматься?
Роза молчала, всем своим видом показывая, что это предложение к ней и Файке не относится: свое она уже сделала – попыталась отстоять тех, кому предстояло работать в каникулы, но ее никто не поддержал.
– А с какой целью их собирают? – спросила Тоська, и ее интерес все восприняли как то, что она и пойдет собирать почки: а иначе зачем спрашивать? И сразу всё внимание переключилось на молодых училок.
– Для медицинских нужд. И за них школа получит деньги, – посмотрел в их сторону директор и продолжил, обращаясь уже только к ним:
– Березовые почки надо собирать, когда они только начинают набухать! – медленно и четко, как на уроке, объяснил он. Учителя, деревенские и опытные, согласно кивали головами: «Да, когда только начинают!»
– А березовый сок, когда можно собирать? – не унимался директор.
И этого городские училки не знали.
– До того, как распустятся первые листочки на березе! – поднял директор указательный палец и продолжил: – Березовый сок очень полезен всем, особенно детям!
– Чем?
– Витаминов в ём много!
Училки видели в лесу по весне бидоны, пристроенные к надрезам на березах.
– Жалко ствол резать… Даже для таких гуманных целей…
– А для самогоночки? – призывно потер руки Пал Максимыч.
– Надо правильно ствол резать, девчата! Научить? – добродушно предложил краснолицый завхоз. – И с самогоночкой тоже подмогну!
– Так. Сейчас о почках говорим! – директор вернул разговор в нужное русло. – Как их собирать...
– И где их собирать? – опять спросила Тоська.
– На лесосеке. Возьмите учеников. Они покажут. Не впервой.
– Коробки пустые с собой... В их… – подсказал с места завхоз Михалыч.
– Коротенько о березовых почках… – продолжил директор. – Наш сибирский край богат лекарственными растениями. Что же полезного в почках? Нужно знать их действия на наш организм! Рассмотрим наглядно...
Он развесил на крючках таблицы, которые из района привез лаборант Олешко.
Все пригляделись и ахнули.
На таблицах были рисунки человеческих почек, целых и в разрезе. Почки были похожи на скрюченные зародыши. Или на бордовые бобы. Рисунок строения мочеполовой системы человека: правая и левая почки, идущие от них мочеточники, мочевой пузырь, мочеиспускательный канал. Стволы вен: синей идущей к сердцу, и алой – аорты.
Все с интересом уставились на рисунки.
А подслеповатый Пал Максимыч прошаркал валенками поближе к таблице и стал изучать местонахождение почек, прощупывая свой живот.
– Не там щупаешь, дядь Паш! – физрук Сашка подошел к нему и профессионально, ребром ладоней, легонько пристукнул ботаника по бокам.
– Здесь они. Проверено на личном опыте.
Пал Максимыч переместил свои руки на бока: «Надо же! Вон ведь они где! Жисть прожил, а свою внутренность не знаю!»
– Пие-ло-нефрит!.. – ошарашенно прочитал директор на таблице «Болезни почек». Опомнился и разозлился.
– Олешко, ефрит твою... Ты чо привез?
– Как и просили. Всё про почки. Наглядная агитация.
– Бере-о-зовых почек! Не человеческих! Дурень! Я ж говорил!
– Владим Трофимыч! – обиженно крикнул лаборант тонким голосом. – Чо просили, то и привез! Другого не было!
– А голова у тебя есть? Умник. Чо просили... – беззлобно передразнил его директор. Взял раздвижную указку, редкую вещь для деревенской школы, и подошел к таблицам. Выдвинув указку на полную длину, он учительским жестом обвел рисунок с разрезанной пополам почкой, напоминающей бордовый цветок с вкрапленными в стебель небольшими белыми камнями, похожими на необработанные алмазы.
– У моего шурина, Зинаидиного брата, вот тоже такое было. Вот страсть-то! Операцию делали. Это вот тут... – директор было расстегнул пиджак, показать... Но все разом закричали: «На себе не показывают!» Директор руку отдернул, как от огня.
– Пить надо меньше! – сказала Роза.
– А ты наливала? – взвилась зеленоглазая Зинаида. – Это он на Васюгане работал! Там эти... ядовитые... отравления. И обломки с космоса падают! И горючка ядовитая!..
– Гептил называется. Да. Экология на Васюгане очень нездоровая! – поддержала ее химичка Лидия Кузьминична.
– Ептил энтот! А не – «...пить надо меньше»! Больно умная! – не могла успокоиться Зинаида.
– А у нас? Здоровая, что ли? Мы же рядом с этими болотами.
– Вон училки в поход с ребятами туда ходили!
– Вот и болезни все от энтой экологии...
Разговор переключился на болезни. У кого что болит. Чем лечат. Молодые училки не включались в общий разговор. У них еще ничего не болело! И нефрит был для них только красивым камнем.
– Что же полезного в почках? Нужно знать их действия на наш организм… – директор опять вернулся к теме собрания. – Наш сибирский край богат лекарственными растениями…
Тоська с улыбкой слушала и невольно любовалась директором.
Директор в предвкушении поездки и предстоящей городской жизни был великодушен, красноречив, убедителен. Свободен. Широк.
Тоська давно заметила, что широта жестов встречается у людей, совсем не широких. Обыкновенных людей. Даже где-то прижимистых. Она возникает, как правило, после подъемного события, когда кажется, что мир у твоих ног.
Вот и Владимир Трофимыч ощущал свою значительность. Важная поездка в областную столицу окрыляла!
Есть люди и просто широких жизненных взглядов, независимо от подъемных событий. Таким был директор школы ее юности. Эфраим Моисеевич.
Человек умный, смелый, широкий и душевно щедрый. Личность.
Как-то Тоська по его личной просьбе помогла лодырю-двоечнику Веркину закончить вторую четверть без двоек. Директор это оценил. Он ей, девчонке-девятикласснице, серьезно пожал руку, поблагодарил и наградил недельной поездкой в Ленинград! В числе других, также делом отличившихся школьников. Самых обычных, не «блатных».
10 января, когда после каникул все пошли в школу, они вместе с сопровождающим педагогом поехали в Ленинград. Это был щедрый подарок! Праздник!
Гостиница «Астория», в которой они жили! Кто ещё может этим похвастаться?
Впервые попробованное мороженое «Ленинградское» на заснеженном Невском. Шуршащая фольга, а под ней – сливочный цилиндрик в шоколадной глазури, посыпанной жареными орешками.
И идет снег…
Впервые в опере! Волшебная музыка Глинки. Тоська любила его музыку. Любила сказку Пушкина. «Дела давно минувших дней…» – поет Баян. Мерцающие глаза Головы. Очень крупная и совсем не юная Людмила. Поет взрослым голосом. Марш мелкого по сравнению с ней Черномора, молча путающегося в своей бороде. Задастый и толстый Ратмир, поющий женским голосом.
Северный мороз и обтянутые жестким капроном, промерзшие красными пятнами коленки молодых ленинградок. На них умопомрачительно смотрятся изящные зимние пальто выше колен и сапожки на каблучках, обхватывающие икры стройных ног. И Тоська завидует счастливым обладательницам этой красоты! Хочется так же, до красных пятен, мерзнуть, но быть в таком же наряде.
И остаются в памяти сфинксы с загадочными улыбками на гранитных пьедесталах набережных замерзшей Невы, золотой купол Исаакия с маятником Фуко, золочёный шпиль Петропавловки с летящим ангелом, кустодиевская «Масленица», жестяные натюрморты Петрова-Водкина, по аскетичности соответствующие благосостоянию ее семьи (в отличие от голландской, недостижимой для них продуктовой и фруктовой симфонии), живая сказка с волшебством – часы «Павлин», многообразие архитектурных стилей Северной Пальмиры, в которых она тогда ещё не разбиралась.
Мир расширил для нее свои границы, стал ярче, образнее…
Да здравствует Директор! Виват!
Он был творческой личностью.
Выступление школьного хора к смотру художественной самодеятельности школ города директор готовил сам.
Большой зрительный зал Дома культуры. Хор стоит на сцене. Тоська в первом ряду, почти посередине. У нее – второй голос. Репетируют песню «Помни!». Директор что-то горячо обсуждает в зале, фантазирует, командует – и перед поющими на сцену опускают экран, на котором без звука идут сначала кадры военной хроники, потом кадры бомбежки Хиросимы.
Всё это впечатляет. Воодушевленный директор забегает на сцену за экран и репетирует придуманное им исполнение песни. Все должны в первом куплете: «Помни! Как гремели орудий раскаты, как в бою умирали солдаты...» – постепенно наращивать мощность голоса и, нарастив до оглушительной силы, внезапно стихать в начале второго. «Помни!» – выдыхает хор шепотом и дальше опять, по нарастающей! Волнующе и эффектно.
Некоторые юные хористы всё никак не могут запомнить, в каком месте стихать. Директор бьется до последнего, репетирует с самыми бестолковыми. Бесполезно! Он машет на них рукой: им петь всю песню тихо, не в полный голос.
Генеральная репетиция. Директор в зале. Гаснет свет. Перед Тоськой на экране опять движутся огромные танки, бегут и открывают в крике рот солдаты! Звучит музыкальное вступление, и хор начинает петь. Наращивает силу голоса под отчаянный бег солдат, кричит за них, безмолвных!
Вот хоровичка от рояля поднимает руку – пиано!
Хор обрывает песню, чтобы почти шепотом продолжить петь дальше.
И вдруг кто-то, забывшись, а может, засмотревшись на бегущих солдат, кричит в тишине: «Помни!» – и тут же испуганно замолкает.
«Сейчас кажется, – подумала Тоська, – что этот детский вскрик в тишине мог бы подчеркнуть остроту кульминации!»
Но это сейчас. А тогда...
Все замолкают и сжимаются, потому что фильм прекращается, в зале зажигается свет, экран едет вверх, и перед Тоськой возникает бессильный в своей ярости директор.
– Кто? – тихо спрашивает он. – Кто??? – его голос угрожающе крепчает, и все, и так уже испуганно молчащие, застывают, боясь пошевелиться.
– Еще раз! Тот, кто крикнул, чтоб всю песню молчал! Только рот открывал!!! Понятно? – показывает он большой кулак. Это понятно абсолютно всем.
Дальше поют без ошибок.
Он договорился в Доме культуры о бесплатном сеансе для старшеклассников фильма Ромма «Обыкновенный фашизм».
Для Тоськи фашизм был конкретен: это – фашисты, немецкие солдаты. С ними сражались советские солдаты, ее отец. Они его победили. В фильме понятие фашизма было глубже: это была идеология превосходства одной нации над другой.
С этим она столкнется уже потом, взрослой...
Уроки обществоведения, которые вел директор, были жизненными уроками.
Тоська их любила. Они были интересные. Необычные домашние задания: прочитать в газете «Известия» статью журналиста-политолога, выделить главные мысли, обосновать свое согласие или несогласие с ними.
Директор говорил об их активной гражданской позиции, которой пока у них нет. Тоська недоумевала, а разве то, что они любят Родину, учатся, что их родители честно работают, а потом и они сами будут работать на ее процветание, а государство в ответ будет заботится о них – не есть та самая позиция?
Нет, объяснял директор, она не заключается в слепой надежде на государство, которое о них всегда будет заботиться. Тогда это казалось странным: как так, не полагаться на государство? Социализм! Родители работают, налоги патят, облигации покупают для его поддержки, чтобы у их детей было будущее, а у них – спокойная старость! И земля наша – велика и обильна. И всё на ней – в порядке!
Кто мог тогда подумать, что пройдет время и окажется, что не всё было на великой земле в порядке. Государство перестанет заботиться о народе, о стариках, детях...
Это уже не будет казаться смешным…
Но это будет еще не скоро, а пока на уроках директора ученики обсуждали жизнь в стране, улучшилась ли она.
– У кого есть телевизоры? – спрашивал директор, и все поднимали руки.
– А пять лет назад поднялась бы одна рука!
– И эта рука была бы ваша! – шутил кто-то остроумный. И все смеялись.
Обсуждали, будет ли коммунизм в 80-ом году, как обещал Хрущев, его отставку...
– Когда пишут: ушел в отставку по собственному желанию, читай: просто сняли! – сказал он на это.
Сняли и его. Любимого директора. У таких ярких людей всегда есть враги. Иногда это – оппоненты, иногда – просто завистники.
Бывший двоечник Веркин, «подтянутый» Тоськой, худенький и малорослый, но с самомнением, с гордостью рассказывал Тоське, что директор в своем кабинете на него замахнулся, но не попал: кулак прошел мимо Веркина – в стену. Директор подул на свой кулак и сказал:
– В следующий раз, если мать не будешь слушать, прогуливать уроки и не исправишь двойки, точно попаду!
Веркин объяснял прошедший мимо него кулак директора своей увертливостью, но его уважительное и даже немного завистливое (Веркин рос без отца): «Знаешь, как батя!» – говорило, что увертливость его была ни при чем.
Директор был хорошим педагогом.
Веркин школу закончил. Служил в армии. Танкистом. Был в Чехословакии.
Присылал Тоське письма.
Писал о себе так: «И тут выхожу я – физически широкоплечий!»
Тоська улыбнулась.
– ...и наградили почетной грамотой. Собрали выше нормы. Можем же, когда хочем! – закончил директор.
***
В первые дни каникул училки ходили с учениками на лесосеку собирать березовые почки. Насобирали много.
А в остальные дни просто гуляли по весеннему лесу.
«В тишине слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав…» Они склонялись к мокрым, «грифельного цвета», осиновым листьям и слушали этот шорох. Стаявший снег скапливался в низинах, образуя прозрачные озерца, дно которых устилали оставшиеся с осени и сметенные ветром осиновые листья – именно грифельного цвета! – желто-коричневые березовые листочки, листья клена, уже не яркие, а с благородной бурой пожухлостью после зимнего лежания под снегом… В глубине леса, в самой чаще, кое-где еще держался рваным губчатым слоем подтаявший снег.
Домой приходили усталые, надышавшиеся весенним воздухом, наскоро перекусывали и засыпали. Постоянно хотелось спать. Весна. Вечером бежали в клуб смотреть кино.
В субботу сходили в баню к Василисе.
Баню топили по-черному. Женщины мылись после мужиков. А уже за ними – училки. От деревянной бани во все стороны шел пар. Казалось, что внутри кипит котел с водой, где моется черт. Черт очень хорошо подходил к черным бревнам темной парной, жаркой и влажной.
После помывки зашли в дом обсохнуть, чтобы не идти к себе по деревне с мокрой головой. Свекровка Василисы позвала их на кухню. Они распустили волосы, чтобы сохли, пошли.
Сама свекровка хозяйкой сидела за столом в полотняной рубахе, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, заплетенными в две косицы. Веселая, добрая.
Тоська представила ее молодой… А она была красивой в молодости! Да и сейчас она совсем еще не старая! Почему женщины с возрастом так меняются, расползаются квашней? Неужели и я такая же буду?
– Девки, кваску попейте после баньки-то! – она разлила его по стаканам из пятилитровой банки. Квас был желтый, с белой пеной, холодный...
Девчонки с жадностью, залпом выпили. Квас отдавал дрожжами.
– Ух, хорошо! Вкусно!.. – похвалили они.
Свекровка налила еще.
– Давайте, девки!..
Девки выпили еще. В голове зашумело, закачало, ноги стали ватные, язык непослушный...
– Что это... за квас такой... хмельной? – потрясла головой Тоська.
– Бражка – она и есть бражка! – засмеялась свекровка. – Ядреная! Чоб мозги пробивала!
До своей избы училки еле доползли. Уже вечерело, и на улице никто их не увидел. Придя к себе, тут же рухнули на кровати и проспали до утра.
***
За время каникул Тоська вспоминала о рукописи только перед сном.
«Чтобы завтра…» – стыдила она себя каждый вечер и тут же засыпала.
Завтра… завтра… завтра…
А завтра – уже первый день занятий последней, четвертой четверти.
Прилетел из Новосибирска Владимир Трофимыч. Платон съездил за ним в аэропорт.
В школу директор пришел новым, почти городским человеком, переполненным свежими идеями, свежо пахнущим «Шипром». И в новом галстуке, завязанном... пионерским узлом!
На вопрос
– Как там Новосибирск?
только отмахнулся:
– А что ему будет? Стоит!
Действительно, что ему будет? Глупый вопрос! Но обычно после поездок директор был более разговорчив.
– Владимир Трофимыч, это что, в Новосибирске новая мода на узлы? – поинтересовалась Тоська, кивнув на его галстук.
– А что? Так не вяжут? – смущенно улыбнулся директор. – Я развязал, как приехал, а как завязать снова, не знаю. И Зинаида не умеет. Вот сын Колька завязал!
Он окончательно сконфузился.
– С таким узлом будете ходить? Или – перевязать?
– А вы чо, умеете, Антонида Екимовна? – обрадовался Владимир Трофимыч.
– Женщина должна уметь завязать галстук мужчине, а уж дорогому директору – просто обязана! – балагурила Тоська. – Ну так что? Перевязать?
– Ну...
– А это не будет считаться панибратством?
Директор не понял. Он уже забыл про этот выговор. Что-то произошло с ним, другие мысли занимали его.
Он встал, вытянул шею. Тоська подошла.
Директор отвернул лицо в сторону. Старался не дышать на нее.
Она подняла ему воротничок, развязала галстук.
– Какой вам узел? Классический? Или современный?
– Нет-нет! – испугался директор. – Современный не надо. Мне этот, как его, ну... первый который...
– Классический? Сделаем! – Тоська разгладила галстук рукой и перекинула его под воротничком вокруг шеи, стала завязывать, поглядывая на директора. Поправляя воротничок, повернула рукой его лицо в другую сторону и увидела незажившую ссадину на скуле. Директор смущенно мотнул голову на прежнее место.
– Спасибо, Антонида Екимовна! – сказал официально, чтобы скрыть смущение.
– Пожалуйста, Владимир Трофимыч! Если чо – обращайтесь! Поможем! Двойным морским завяжем! – снимая напряжение, пошутила Тоська и, уже без шутки, добавила: – Вы его больше не развязывайте! Ослабьте только, вот так – она показала – и через голову снимите!
Все эти почти родственные касания как-то даже сблизили их и расположили друг к другу. Владимир Трофимович по-домашнему размяк, как после рюмки водки. Захотелось просто сесть и помолчать. А лучше – подремать. Но старая закалка выручила.
Как Михалыч: сорок секунд – и готов к марш-броску, так директор – к собранию, чтобы донести до учителей рекомендации, спущенные сверху!
Владимир Трофимович достал блокнот с надписью «Конференция директоров средних школ». Подержал, чтобы все увидели эту надпись.
– Так... Я – коротенько. Что здесь нам рекомендуют? Он глянул в свои записи, полистал, отложил блокнот. – Расскажу своими словами, – сделал паузу, как бы размышляя, с чего начать.
– Вот, что такое актив класса? Он сделал еще одну паузу, прищурил глаза, оглядывая учителей. Остановил взгляд на Тоське. Ответа он не ждал. Учителя еще не знали того, что знал он.
– Ну... – начала было Тоська, подумав, что он все-таки ждет ответа.
– Я знаю, что вы скажете. Но так было раньше. Теперь всё по-другому. Нельзя делить учеников на актив и пассив. Все должны быть активны! А то, понимаешь, напишут список актива, а остальные говорят: «А, меня это не касается. Пусть те, про кого пишут, всё делают!» Так не пойдет! Надо, чтоб все... Чтоб, понимаешь, ага... я тоже должон! Надо убрать все стенгазеты, где прописан список актива класса. И объяснить ученикам, что теперь все они – актив! Нет пассива и не будет! Весь класс теперь актив! А то – можем, но не хочем! Вот такие рекомендации. Вопросы?
– Но ребятишки такие разные, – вступилась и за учеников, и за учителей добрейшая Екатерина Максимовна, знавшая директора с детства. – Не надо никого мучить, Володя.
– Да-да... – заговорили остальные. – Это им там, в Новосибирске, хорошо придумывать новшества. А у нас в деревне всё должно быть по-простому, по-людски... На то мы и деревня!
«Надо было до того как узел перевязали, собрание проводить! – подумал Владимир Трофимович и потеребил узел галстука. – А то размягчила меня Акимовна своими городскими ручками!»
Махнул рукой.
– А, ладно... потом обговорим. Сегодня вечером всех жду у себя. Отметим мой приезд, как положено! Часиков в семь собирайтесь. Зинаида уже готовится.
***
На вечер к директору собрался весь деревенский бомонд: учителя, дядя Лёня со своим зятем Пронькиным, шофер Платон, телеграфист Вольдемарт, певунья Раиска.
Зинаида уже собрала на стол.
На нем стояли тарелки со щами, миски с моченой морошкой и брусникой, вареная картошка, большая миска пельменей, тарелки с солеными груздями, маринованными маслятами. В центре – большое блюдо с жареным мясным ассорти. Сбоку – самогонка в граненом графине. Графин был «не скраден» в гостинице, а куплен в сельпо! Стояла и пара бутылок водки – для молодых училок. На тумбочке – пятилитровая банка самогонки, рядом воронка – доливать по мере надобности в графин. Владимир Трофимович привез из города несколько банок рыбных консервов в томате. Раскрытые, они тоже стояли на столе, зубастые, как крокодильи пасти.
Все пришли голодные, после работы.
Выпили за благополучный приезд Владимира Трофимыча и стали есть. Щи ели по двое из одной тарелки. Так здесь принято. За столом было весело и шумно. Все свои. Не стеснялись. Держались просто.
– Ну, Володя, расскажи всё-таки, что было интересного в Новосибирске? – спросила Екатерина Максимовна, когда заморили первого червячка и выпили по второй. Все замолчали. Приготовились слушать.
Владимир Трофимович, раскрасневшийся от выпитого и от жары, торопясь, что-то дожевывал.
Но не успел дожевать, как заговорил Пронькин.
– Я вот в Новосибирске в армии служил. Ну, скажу вам, и город! Вот с Галой. Она там на булгахтера училась. Вот свиданку назначишь. Думаешь, всё, поспею. Едешь, едешь и... – он пристукнул кулаком по столу – опоздаешь! Такие расстояния! Да, пап?
– Ну... Нововосибирск – город индустриальный, – не спеша загремел зубами дядя Леня. – Вот металлургический завод имени Кузьмина. У меня родственник там... В войну выпускали тонкий стальной лист! Остродефицитный! – поднял палец. – А после войны чего только не выпускали! А в шестидесятом – сварили первую сибирскую трубу!
– Ну, Володя, а у тебя-то что интересного было?
Пронькин попытался встрять и рассказать про приписку, но его осадили: «Надоел со своей припиской! Сиди уж...»
– Знаете, кого я там увидел? – не выдержал Владимир Трофимович.
– Ну откуда нам знать!
– Ну, подумайте... – еще сомневаясь, говорить – не говорить, тянул директор.
– Баяниста? Юрь Петровича?
– Нет.
– Других охотников?
– Нет.
– Работников областного музея, которые иконы на выставку забрали? – догадалась Тоська, вспомнив ссадину на скуле у директора.
– Ну!
Видно было, что вспоминать об этом ему не хотелось. Но сам начал.
Продолжил:
– Я их в центре увидел. Из машины выходят. В польтах своих кожаных. Солидные. Я – к ним. Здрасте! Так, мол, и так. Я – директор школы из Покровского. Помните, вы к нам приезжали и иконы для международной выставки из нашего музея брали? Ну как, говорю, выставка? Состоялась? Вы иконы вроде вернуть обещались!
– Ну а они что? Когда вернут?
– А они говорят, что вас не знают, да? – спросила Тоська.
– Ну да... – криво улыбнулся директор. – Говорят, что вы ошиблись, товарищ. Что никогда у нас не были. Даже не знают, где наша деревня находится! И выставки они никакие не проводят. И что они работают в министерстве внутренних дел, в МВД.
– Так и сказали? – ахнула Екатерина Максимовна.
– Так и сказали.
– Ой, как некрасиво! Ой, как им не стыдно! Володя, а – в милицию?
– Так они расписку-то никакую не дали. И документов их не видел. Имен не имею... Правильно вы сказали тогда, Антонида Акимовна. Облапошили они меня!
– Ну ничего, Володя! Зло обязательно будет наказано! Ты приехал, все здоровы, и всё в порядке! – успокаивала Екатерина Максимовна.
– Каждому воздастся по делам его! – назидательно поднял палец дядя Леня.
– Вот за это давайте и выпьем! – подхватился Пронькин. – Да, пап?
Выпили. Заморили второго червячка. Раиска затянула свою любимую: «Согвала я цветок полевой...» Все подхватили.
Владимир Трофимович встретился глазами с Тоськой и понял, что она обо всем, о чем не рассказал, догадалась. «Вот бестия догадливая! Скулу-то мою видела. А я тоже хорош! Зачем рассказал? Ну хотелось... боль разделить со своими. Думал, легче будет...»
Владимир Трофимович в который раз слушал про кофточку белую и, терзаясь, вспоминал, что было потом:
– ...Ну как же? Помните, я вам плуг показывал? А вы же еще говорили разное: про левкас, золочение, про Самсонова, про Осипыча вашего… Помните? Я потом ваши слова записал...
– Ну ты, фрайер дешевый, вали отсюда со своими записками в свою деревню! И нишкни! Здоровее будешь! – внезапно перешел на другой язык высокий, такой вежливый тогда, в деревне.
– Ну... Ч-чо варежку раззявил? Ч-чо те сказали? Вали по-быстрому к своей Маньке деревенской! Ей свои записки показывай! – осклабился второй, поменьше ростом, и толкнул его в грудь рукой. Блеснула на пальце золотом массивная печатка. Владимир Трофимович, не помня себя, размахнулся и изо всей силы ударил кулаком в эту ненавистную осклабившуюся рожу. Тот не ожидал, но в последний момент отпрянул. Удар получился несильным, смазанным. От ответного удара по скуле директор в своем пальто с мерлушковым воротником отлетел в сторону. Шапка упала под ноги прохожих. Ему помогли подняться. Отряхнули.
Кто-то говорил про милицию. «Музейщиков» уже не было. Скулу саднило. Владимир Трофимович приложил к ней грязный льдистый снег. Засаднило сильнее. Но еще больше саднило сердце. Владимир Трофимович пошел, а боль стучала в виске мыслью: «Как дальше с этим жить?»
– Говогят они ласково мне-е, ;
Шта-а са мною желаешь ты встгетиться-а! – голосила Раиска.
«Ух как желаю!.. Ух как желаю!.. Будет, будет, еще встреча!.. Ух, я этих...» – директор непечатно выругался и представил, как он их будет молотить, молотить... Аж скулы побелели. «Просто не дрался давно. Как же, директор! Нельзя! Положение! Какое там положение!.. Как пацана... Ух... ну…» Крутил он головой и ругался про себя.
– Ну что, еще по одной? – налил, выпил, чтобы успокоиться.
– Раиска, а эту знаешь? – директор встал во весь рост, расправил плечи, откинул со лба редкие волосы, поднял сжатый кулак и, дирижируя им, сурово запел:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…
Слова «Варшавянки» не знали, но припев вспомнили и с воодушевлением подпели: «На бой кровавый, святой и правый, марш, марш, впере-о-од, рабочий народ...» Картавая Раиска, размахивая руками, голосила громче всех, опуская героический пафос песни до застольного эпоса.
Песню допели. Налили. Директор поднял рюмку:
– Близок победы торжественный час! – слова из песни прозвучали тостом.
Все выпили. Заговорили. Снова стали есть. И Владимир Трофимович со всеми. Всё ведь хорошо! Все здоровы! Ну подумаешь, по морде... Так ведь и я дал! Бывает... А боль сидела комочком в сердце и никуда не уходила, а мысль, как с этим теперь жить, терзала висок.
Тоська чувствовала, что творится в душе бедного директора. Наверное, то же переживал и ее отец, когда его так же унизили. Он попытался бороться с воровством начальников на стройке, а приехавший московский корреспондент из газеты «Правда», которому папа всё добросовестно рассказал, выслушал, покивал головой, уехал и напечатал фельетон, где обвинил его в злопыхательстве… Папа тогда читал в газете этот фельетон, и скулы у него были белыми... А Тоська не понимала, что надо подойти, обнять, успокоить его... А корреспонденту этому лживому дать по морде... А сейчас чем помочь? Может, этим... Она взяла принесенную с собой гитару.
– Давайте я спою. Ты, Раис, отдохни маленько! Ладно? Вон, пойди водички попей!
Обезопасив свое пение от Раискиного дуэта – та ведь подпевала всё, что знала и не знала, – Тоська настроила гитару и тихо запела Окуджаву:
Когда мне не в мочь пересилить беду,
Когда подступает отчаяние…
…Твои пассажиры – матросы твои – приходят на помощь...
…И боль, что скворчонком, стучала в виске, стихает, стихает…
Напряжение спадало, как сегодня в школе, когда Екимовна перевязывала узел. Что он на себе зациклился? Раз такие песни пишут, значит, так же переживают. Что ж, все – дураки? Нет. Просто сердце... Оно для того и дано, чтобы чувствовать и переживать и обманы, и отчаянье! Не мотор же, в самом деле. И таких много. И он – тоже.
«Но в морду я дам, и хорошо дам, если встречу! А встречу обязательно! Земля маленькая!»
Перед глазами Владимира Трофимовича всё еще стояли их ненавистные рожи, картина встречи с ними, машина, из которой они вылезли. Что-то было еще, что привлекло тогда его внимание, а потом эта ссора, драка, обида отвлекла... Что? Что? Что-то... Стоп! Вспомнил. С ними был третий. Они стояли около машины, разговаривали. А потом, когда всё началось, он сразу исчез куда-то...
«Да-да, я не ошибся. Это он. Надо же, а все думают, что он пропал... Надо бы как-то сообщить...» – Владимир Трофимович встал и подошел к Екатерине Максимовне, собиравшейся уже уходить. Тоська тоже одевалась рядом.
– Максимовна, ты знаешь, кого я в Новосибирске увидел?
Екатерина Максимовна и Тоська с испугом посмотрели на директора.
– Володенька, успокойся! Мы знаем. Ты нам уже рассказал. Забудь! – терпеливо, как с больным, заговорила Екатерина Максимовна.
– Да нет... Я ж не об энтих... – досадливо поморщился директор. – Вы ведь подруги с Ходасевичихой?
– Да, а что с ней? – испугалась Екатерина Максимовна.
– Ты знаешь, я ведь ее мужа в Новосибирске видел!
– А-ах... Егора? И что? Говорил с ним?
– Нет, не успел. Мне показалось, что он с этими жуликами был.
– А ты не обознался?
– Да вроде он... Похож вроде... Может, сообщить ей?
– Уж не знаю... А вдруг ты обознался? Не знаю.. Что ей сердце бередить? – сокрушенно вздохнула Екатерина Максимовна, взглянув на Тоську. Та кивнула: «Да, конечно... Бередить-то зачем?»
Они попрощались со всеми, вышли. Во дворе курили мужики. Разговаривали. Погромыхивал голос дяди Лени. Прорезался жидкий тенорок Пронькина.
– Ты завтра в район не собираешься? – окликнул Тоську Платон. – А то я после обеда поеду!
– Чо там делать будешь? – с деланным удивлением воскликнул Пронькин.
– Бумаги надо отвезти с нашими обязательствами. Завтра в районе совещание. Будут к Первомаю итоги подводить и новые обязательства брать. И нам давать!
– А-а... – с недовольством сказал дядя Леня. – Опять обязательства надо будет брать! Всё берем, берем... А исть ни хрена нету!
Подвыпившая компания добродушно засмеялась: «Уж у Леонида Демьяныча-то ни хрена нету, чо поисть! Чья бы корова мычала!»
Тоська тоже улыбнулась, взяла Екатерину Максимовну под руку, они вышли за калитку и, не спеша, пошли по дороге к дому учительницы.
***
Тоська вдыхала запах земли, освобожденной от снега теплым весенним солнцем, запах пробуждающегося леса, темный силуэт которого опоясывал деревню.
Запах весны...
Они шли и молчали. Каждый думал о своем. Екатерина Максимовна заговорила первой.
Тоська кое-что уже слышала от Анны Константиновны: короткое и недосказанное. Рассказ учительницы не объяснял эту недосказанность, а, наоборот, накладывал на нее какую-то фантастическую окраску. Приключенческий фильм, детектив, выдуманная тайна с придуманными страстями, которыми любили делиться школьные подружки. Страсти подружек были только любовные. Других страстей для них не существовало!
А здесь – всё другое...
Но никак – не реальная жизнь с реальными людьми.
Вечерний весенний воздух и взволнованный рассказ Екатерины Максимовны кружили голову, как шампанское, чьи легкие, искрящиеся пузырьки делают фантазии впечатлительных людей таинственными и одновременно реальными.
Проводив учительницу, Тоська отправилась домой, переполненная ощущением тайны, не до конца открытой и потому влекущей.
Она шла по неровной дороге, блестевшей в выбоинах изломами тонкого льда, хрустящего под ее ногами, и услышанное ею почему-то обретало беспокойную окраску. На сердце было тревожно. Что-то должно было случиться. Нехорошее. Тоська чувствовала это. Или это яркая луна так действовала на нее?
В избе светилось кухонное окно. Кто-то из девчонок не спал.
Дверь была не заперта.
Не спали обе. Сидели за столом под уютным светом от абажура, разговаривали.
– Ну наконец-то! Ты что так долго? Мы уже волноваться начали. И спать хотим.
– Провожала Екатерину Максимовну, – рассеянно сказала Тоська. – Пойдемте спать.
Легли. Подруги быстро заснули. А ей не спалось.
«Конечно, из семьи уходят. Дело житейское. Но он же не бросил их! Тогда зачем? Во имя чего? Я понимаю, был бы он разведчиком! – проваливалась Тоська в сон. – А может, он и есть разведчик? Как Екатерина Максимовна рассказывала? Я его почти и не знаю...»
«Что я знаю о нем? – Тоська встряхивалась от сна. – О ком это я? О Ходасевиче?» Опять погружалась в сон, как в воду, и всё виденное и слышанное, искажаясь, становилось ясным и понятным и приобретало реальные – осязаемые черты.
«Могу предположить, что он был человеком желчным, ядовитым, но принципиальным в литературных вопросах. Глаз-алмаз... Талантливым поэтом. ...Может, даже по-житейски равнодушным к близким, принесшим им горести и несчастье... И жизнь, как и положено у таких людей, была «неупорядоченной» из-за беспокойного поэтического дара. В него трудно было влюбиться. Но в него влюблялись. Его любили... О чем я опять?..» – просыпалась Тоська и снова засыпала.
«При чем здесь Ходасевич? Он давно умер. И Екатерина Максимовна рассказывала о другом человеке. Но что удивительно: имя, образ поэта, его творчество продолжают свое существование здесь, сейчас... Этот человек завидовал его стихам? Каким? Этому?»
И она вдруг во сне вспоминала мерно читающий голос Анны Константиновны.
...когда нездешняя прохлада
Уже бежит по волосам...
Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозбранно дышит
Почти свободная душа...
«Господи! Как красиво! А у него под рукой были чужие стихи, неизвестные, неопубликованные? Он взял что-то с собой. А зачем? Зачем? Желание славы? Или что-то более простое и житейское, связанное с плохим характером? А эту рукопись он тоже мог бы опубликовать как свою? Она ее прочитает и что-то поймет! Обязательно поймет! Из глубины времени поэт передаст ей какую-то тайну! Пусть зашифрованную! Она поймет!
Ой! Мамочки! – во сне с ужасом подумала Тоська. – Я же про нее забыла! Где она?»
Сон мгновенно прошел. Она села на кровати, пошарила рукой за тумбочкой, нащупала портфель, ухватила его за ручку и на цыпочках вышла из комнаты.
Включила свет, поставила портфель на стол, открыла его...
«Здесь, на месте…» – отлегло от сердца.
Она вынула и осторожно положила сверток на стол. Развернула газету...
И ахнула!
В газете лежали листы нарезанной серой бумаги, из которой продавщица Паня в магазине делала кульки для сахара.
Она переворошила их в какой-то глупой надежде...
Заглянула в портфель. В отделении лежал только белый конверт Кондрата.
Желтого конверта не было!
Сердце заколотилось быстро и громко, в висках застучало…
И стало страшно:
«Что я скажу Анне Константиновне?»
5. Сибирский детектив
«Поехала в Сибирское. По делам».
Оставив записку на столе, Тоська побежала на «народную остановку».
Машина Платона была на месте. Она привычно уселась на продавленное сиденье, положила на колени портфель. В портфеле лежали газетный сверток с серыми листами и кулек печенья. На всякий случай.
Платон не спеша вышел из сельсовета с бумагами, подошел к машине, попинал переднее колесо. И исчез из поля зрения Тоськи.
Она терпеливо ждала, погляядывая на боковое стекло.
Вот он снова возник, открыл дверь, забрался в кабину, ничуть не удивившись пассажирке.
– Ну чо, поехали?
– Ага! Вперед!
Платон выжал сцепление и вырулил на давно езженую-переезженую дорогу.
Тоська приготовилась молчать. Но неожиданно он заговорил.
– А почему ты в район с этим... комсомолом не уехала? Таисья уехала, а ты – нет. Была б щас там начальницей. Тебя ж звали.
– Комсомол передумал. Я не понравилась.
– Да ладно! – недоверчиво глянул он на нее.
– Правда. Но ничего. Они мне тоже не понравились.
– А… Понятно. Стало быть, жених дома ждет?
– С чего ты взял? Вроде как нет… – почему-то неуверенно сказала Тоська.
– Да чо там. Есть.
Тоська удивленно посмотрела на него, а он, улыбнувшись, подмигнул ей и снова уставился на дорогу.
«Надо же! Все всё про меня понимают! А я сама с собой не разберусь… И рукопись пропала…» – тоскливо подумала Тоська.
«Кто мог ее взять? Валь Санна видела, как я прятала сверток в портфель… Да нет… Зачем ей рукопись А вот дверь у нас всегда открыта. Мог войти, кто угодно! Может, опять эти пацаны?..»
Тоська вспомнила, как прошлым летом, уезжая в отпуск, оставила у Василисы на хранение свой портфель с дневниками, письмами и студенческими фотографиями. Та дома его не оставила: «свекровка любопытная», а отнесла в хозяйственную пристройку во дворе, спрятала между какими-то досками. Обнадежила: «Сюда никто не ходит! Никто не возьмет!» Напрасно.
Когда Тоська в августе вернулась после отпуска в деревню и забрала портфель, он был подозрительно похудевшим. Дневники, письма и фотографии исчезли.
Василиса развела руками: «Не знаю, кто это сделал! Может, пацаны залезли водку пить и нашли?..»
Ничего такого, чего следовало бы стыдиться, там не было. Но это было ее личное… Тоська переживала и не знала, как ей поступить.
Кто это сделал? Где содержимое портфеля сейчас? У кого? Кто-то сказал, что видел одну ее фотографию дома у лаборанта Олешко.
Тоська не поверила.
Обратиться к участковому, который откуда-то по делам приезжал в их деревню? Она даже не знала, что он за человек. Как отнесется?
Она – чужая, а те, кто украл, свои!
Не хотелось еще привлекать к личному общее внимание. Да и подводить Василису… Свекровь опять ее пилить будет.
Так и не сказала никому.
Только уезжая из деревни навсегда, Тоська узнала правду.
– Ты когда назад? – спросила она у Платона, когда приехали.
– После совещания. Когда все бумаги оформят. Всегда долго возятся. Пока то да се… Я к своим успею заскочить. Ты приходи часикам к шести.
Платон уехал.
Тоська, волнуясь, направилась к дому Анны Константиновны.
Калитка была закрыта изнутри на щеколду. Она подтолкнула ее, просунув руку в щель, и пошла по доскам, проложенным по раскисшему от талого снега двору. Поднялась на крыльцо, взялась за ручку. Дверь была заперта. Она постучала. Раз, другой. За дверью было тихо.
Значит, объяснение откладывается.
Волнение отпустило. Она сошла с крыльца, пошла назад по доскам. На полпути вдруг оглянулась, взглянула на окно. Показалось, что дрогнула тюлевая занавеска. Кто-то есть дома?
Она остановилась.
И вдруг тюль всколыхнулась – и на подоконник вспрыгнула черная кошка!
«Откуда она взялась? Я ведь не видела ее, когда была у них…»
Тоська даже поежилась. Постояла, чего-то ожидая, и пошла к калитке.
***
– Аня сегодня не работает, – сказала Нина Петровна, продавщица книжного магазина, куда Тоська отправилась после неудачного похода к Анне Константиновне.
– А где ее найти? Дома нет. Кошка какая-то на окне сидит. У них же кошки не было!
– Про кошку не знаю, – покачала головой Нина Петровна. – А вот Аня… Может, Кондрата пошла провожать? Сегодня экспедиция уезжает. Кондрат с ними.
– Он говорил что-то про экспедицию… – вспомнила Тоська. – А они действительно в ресторане больше не играют?
– Да. Турнули их.
– Турнули? За что?
– За то, что русские песни плохо поют.
– Надо же! И кто определил, что плохо? «А судьи кто?»
– Это еще на свадьбе агронома было, – Нина Петровна оперлась локтями о прилавок и стала рассказывать: – С Кондратом один важный гость повздорил...
– Это, который в бурках...
– Наверное. Захотел песню заказать. А они сказали, что таких не поют. Он пообещал неприятности. Думали, проспится, забудет. А он «телегу» в райсовет накатал. Мол, не хотят петь русские песни, битла нечесаная, исполняют чуждую советскому человеку музыку! Начальство отреагировало. Запретили работать в культурном центре.
– Это в ресторане?
– Ну да.
– А кто теперь там играет?
– Ансамбль клубной самодеятельности.
– И помочь Кондрату никак нельзя?
– Я ему так и сказала: поговори с Таись Матвевной. Она теперь в отделе культуры. Попроси помочь…
– И что?
– Больно гордый. Унижаться не захотел.
– Я бы тоже не стала.
– Смирения у вас нет, – укоризненно покачала головой Нина Петровна.
Тоське не понравилось это слово – «смирение». Было в нем что-то жалкое.
– Смирение перед кем?
– Перед истиной. Надо было принять случившееся как нечто естественное… Люди ведь обычные. И жизнь обычная. Такова природа человека. Смирись перед истиной… Понимание этого с возрастом приходит. Хотя… не ко всем. А к некоторым приходит слишком поздно.
– Нина Петровна, а я бы попросила.
– Только надо по-умному.
– Таись Матвевна сейчас у себя? Я бы сразу пошла.
– У них сегодня собрание должно быть. Погоди, позвоню, узнаю, закончилось ли.
Нина Петровна ушла в подсобку и вскоре вернулась.
– Давай, иди быстрее! Она у себя.
– Бегу! Только научите: как это – по-умному?
– Слушай…
***
Таись Матвевна в серой водолазке и просторном черном костюме с институтским значком на лацкане сидела за массивным столом. С одной стороны высились стопки бумаг и папок, с другой стояли два черных телефонных аппарата с длинными шнурами, вившимися по столу и исчезавшими за его краем, а посередине красовался чернильный прибор.
Прямо иллюстрация к ее недавнему стиху «Кедрач над кручей»!
В этом стихотворении она словно спорила с поэтессой Сафо, бросившейся с утеса из-за несчастной любви. Нельзя быть слабой, утверждала Таись Матвевна. Кедрач не сломить ветром.
Когда заболел ее единственный сын, и врачи сказали: неизлечимо, – как рвалось ее сердце, как разрывалась душа… Коллектив поддержал ее. Обошлось. Но до сих пор она латает свои раны. И не хочет больше никаких волнений извне.
Таись Матвевна помнила фразу институтского преподавателя. Цитируя кого-то – кого именно, она забыла, – он сказал: «Вместо христианской культуры личности пришла эра безбожного коллективизма…»
Хорошо это или плохо, она тогда для себя не уяснила. А спросить постеснялась. Теперь поняла: хорошо. Когда ты с коллективом – всегда хорошо. Страшно, когда остаешься одна. Наедине с Богом!
И она отвергала стихи, в которых чувствовала это одинокое стояние человека перед самим собой. Такое пишут те, у кого – мозги набекрень. Только коллектив может помочь. Только не остаться одной. Наедине со своими мыслями.
Стихи должны нести оптимизм. Придавать уверенность. Давать силы жить.
Об этом будет ее следующий стих…
В дверь постучали.
Как некстати! Разрушался творческий процесс.
– Да! – крикнула недовольно.
Дверь открылась.
– Здравствуйте, Таись Матвевна!
– Антонида Екимовна!
– Не помешала? Вот приехала. Думаю, зайду.
– Чаю хотите? – Таись Матвевна грузно выбралась из-за стола. Включила кипятильник. – Ну, рассказывайте, как вы там без меня?
– Без вас тяжело, но пока справляемся.
– А я скучаю по школе, по коллективу, – вздохнула Таись Матвевна, разливая чай по чашкам. Поставила их на журнальный столик у окна и привычно опустилась в низкое кресло. – Присаживайтесь.
– У меня печенье! – достала Тоська кулек.
Таисия Матвевна благосклонно кивнула. Тоська высыпала печенье на тарелку.
Некоторое время молча пили чай.
– Таись Матвевна, а вы, оказывается, стихи пишете?
– Ой, ну вы скажете! – Таись Матвевна неожиданно смутилась и привычно утерла нос, шумно хлюпнув.
– Да-да! Я слышала, вашу песню очень хвалили! Говорят, «Сибирские фанты» даже разучили ее. Все ждут, когда смогут услышать.
– Да? Не знала, – польщенно улыбнулась Таись Матвевна. – Только смогут ли «Фанты» правильно спеть? Они привыкли: трень-брень… И потом, я ведь как бы соавтор. Музыку Николай Кузьмич написал.
– Но слова-то ваши! А вы напишите еще одно стихотворение. Кондрат сам музыку сочинит. Он хороший музыкант! Они сначала будут петь ее в ресторане, потом на фестивале… Они ведь на фестиваль собираются. Вы прославитеь на всю страну!
– Да? На всю страну? – растерялась Таисия Матвевна. – А Кузьмич?
– Таись Матвевна! Люди будут знать автора песни! Не только музыкантов – автора слов! При чем здесь Кузьмич?
– Вообще-то... есть у меня кое-какие наброски. Первый куплет уже готов. Думаю, работать можно.
Она поднялась, подошла к столу и принесла листок.
Тоська взяла, прочитала…
«Чтоб город пел и цвел
В садах и райских кущах!
Чтоб человек в нем жил
И становился лучше…»
Стало тоскливо.
«И это, Нина Петровна, называется – подойти по-умному?»
Но выручать, так выручать.
– Как вы думаете, не заменить ли «жил» на «был»? Так философски глубже. «Быть или не быть?» И у вас будто звучит ответ на этот вопрос: быть!
– Вот-вот! – обрадовалась Таись Матвевна. – Вы уловили самую суть! Заменю!
– Давно уже не преподавали литературу! Пушкин, Лермонтов… Всё в прошлом?
– Ой, не говори, Тонь! – искренне расстроилась завуч. – На этой руководящей работе руки не доходят почитать книги, вспомнить что-то из программы. Уже имена поэтов забывать стала. А тут еще свое творчество в голове… – Таись Матвевна обреченно вздохнула.
– Понимаю. Но вы всё-таки дайте Кондрату свои стихи. Он песню сделает. Прославит!
– «Что слава? – Яркая заплата на ветхом рубище певца?» – с неожиданной грустью произнесла завуч.
– Вы правы! – обрадовалась Тоська ее преображению и продолжила:
«…Лорд Байрон был того же мненья;
Жуковский то же говорил…»
– Да? И он – тоже? – деловито прищурилась Таись Матвевна.
– И он. Пусть не ради славы. Просто дайте песне жизнь. А еще бы ребятам разрешить снова репетировать и работать. А, Таись Матвевна?
Таись Матвевна помолчала. И потом сказала:
– Конечно, стихи дам. И всё вернем. Пусть работают.
Она была растрогана этим разговором, в котором нашлось место и литературе, и озвученной ею цитате из Пушкина. Ведь, не забыла!
– Спасибо, Таись Матвевна!
– И тебе спасибо, что заглянула. Всем передавай привет.
– Обязательно.
– Как будет время – приеду.
– Приезжайте! Будем рады!
Тоська положила листок на стол. И вышла.
Уже вечерело. Подморозилась грязь. Идти по колдобинам было трудно.
Было противно от собственного лицемерия. Вроде бы помогла, а противно. Кондрат откажется? Я бы отказалась.
Вспомнились слова Нины Петровны про смирение. Они были неожиданными и нарушали привычный миропорядок.
Тоська тогда возражала, призывая в союзники Пушкина:
«...для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…»
И приводила, как ей теперь казалось, неубедительный пример с комсомольцами: «Я должна была понять и согласиться на их предложение?..»
Но Пушкин был в союзниках и с Ниной Петровной.
«..Зависеть от властей, зависеть от народа –
Не всё ли нам равно? Бог с ними...» –
цитировала она его и говорила: – Ты не поняла Пушкина. Для него дороже истина и милосердие. И меня ты не поняла!
Тоська спешила к площади, где ее должен был ждать Платон, и снова перебирала в памяти этот разговор.
«Насколько поверхностны мои знания. Цитирую Пушкина и не понимаю смысла стихотворения…»
Она опять споткнулась о колдобину.
«Неужели надо прожить жизнь, чтобы понять ее? Зачем? Вдруг окажется, что всё не так, а исправить уже ничего нельзя?..»
Мысли путались.
Про Анну Константиновну Тоська совсем забыла.
И уже подходя к площади, она вдруг увидела ее.
Анна Константиновна была не одна. Спиной к Тоське стоял какой-то мужчина. Они разговаривали. Потом мужчина взял Анну Константиновну под руку. Ей показалось, что она невольно отстранилась от него. И они пошли по дороге в сторону от площади.
Тоська растерялась.
Окликнуть? Пойти за ними? Зачем? Для разговора уже нет времени. Приеду еще раз.
Машина Платона стояла на площади на своем обычном месте.
Тоська забралась в кабину.
Платон уже неторопливо шел к машине. Подошел. Привычно пнул колесо. Присел.
И Тоська вдруг поймала себя на том, что завидует ему. В этих простых, привычных движениях чувствовался какой-то жизненный порядок. Основательность. Несуетность.
Как спокойно он живет.
«Истина… Смирение перед истиной…» – вспомнила она слова Нины Петровны. «Может, в этом и есть пушкинское: «...вот счастье, вот права!..»? Платон открыл дверцу, сильным движением подтянулся в кабину.
Молча завел мотор.
Грузовичок затрясся по неровной дороге.
Тоське вдруг захотелось поделиться с Платоном своими сомнениями. Спросить, что для него истина? И есть ли она вообще.
Но поговорить им не довелось.
– Смотри, какие машины здесь… – сказал Платон и махнул рукой в сторону дороги.
Тоська, уже настроившаяся на серьезный разговор, досадливо глянула.
На обочине стояла черная «Волга».
– Какого-нибудь местного начальника...
– Нет, это – не местная. Номера новосибирские… – присмотрелся Платон.
– Новосибирские?.. – рассеянно переспросила Тоська. И вдруг вспомнилось: черная «Волга... «польта кожаные»… И мужчина, с которым разговаривала Анна Константиновна, тоже в кожаной куртке…
– Платон, ты не помнишь, на какой машине в прошлом году эти фальшивые искусствоведы приезжали? Ну, жулики, которые иконы из музея украли?
– Не. Не видал.
– Платон, останови машину. Мне надо кое-что проверить.
– Долго?
– Это быстро.
– Ну давай.
Тоська спрыгнула на землю. Каблук угодил в колдобину, но она даже не заметила. Надо было проверить. Она быстро прошла мимо «Волги». Прищурилась. Никого.
А мужчина? Куда он повел Анну Константиновну?
Они ведь пошли в сторону ее дома…
Тоська вернулась к грузовику.
– Еще немного подожди, а?
– Ну…
– Я скоро!
И побежала к дому Анны Константиновны.
На улице уже стемнело. На деревянных столбах под ржавыми козырьками тускло горели лампочки.
Калитка была открыта. Уличный фонарь освещал доски, проложенные через двор. На них поблескивали льдинки.
Тоська прошла по доскам к дому.
Окна были темны. Она поднялась на крыльцо, взялась за дверную ручку, потянула. Дверь открылась. Вошла в сенцы, нащупала вторую дверь. И она тоже оказалась не заперта...
– Анна Константиновна! – тихо позвала Тоська.
Потом громче.
– Анна Константиновна!
Тишина.
Она замерла на пороге. Прислушалась.
В доме кто-то был. Кто-то затаился.
И еще ударил в нос сильный запах герани.
Сердце заколотилось. Глаза привыкли к темноте.
Она сделала шаг к темному проему комнаты…
И замерла.
Из-за приоткрытой двери медленно выдвинулась черная фигура в капюшоне, скрывавшем лицо.
Белел только подбородок.
И рука…
Она медленно тянулась к Тоське.
– А-а-а-а-а…
Тоське показалось, что она закричала так, как никогда в жизни.
На самом деле крик застрял где-то там, в желудке. Она захлебнулась воздухом, засипела и бросилась прочь
Она бежала по дороге, судорожно хватая ртом воздух.
Подбежала к грузовику, распахнула дверь кабины и, задыхаясь, замахала руками:
– Пойдем!
Платон молча вылез.
– Там, там… – с трудом выговорила Тоська. – В доме кто-то есть! Страшный, весь черный…
Платон зашагал в сторону.
– Не туда! – крикнула Тоська.
– Погоди! Я за участковым. Он рядом.
– Я с тобой!
– Жди здесь! Спрячься и следи.
Тоська спряталась за столб и, осторожно выглядывая, не сводила глаз с дороги, ведущей от дома Анны Константиновны.
Дорога, слабо освещенная редкими фонарями, была пуста.
Вскоре показался Платон с молодым парнем в милицейской фуражке и теплой куртке. Втроем они быстро зашагали к дому. С ними стало не так страшно. По дороге она торопливо рассказала, что видела.
Калитка была открыта. Как и раньше.
Тоська держалась позади.
Участковый поднялся на крыльцо, потянул за ручку. Дверь была заперта.
Он удивленно посмотрел на Тоську:
– А ты говоришь – открытая!
– Да! И я там была! И видела человека… в черном! Честное слово!
– Может, хозяйка вернулась? – участковый заколотил кулаком в дверь. Потом спустился с крыльца и постучал в окно.
– Если она вернулась, а там этот… в черном! Кто он? Зачем он там?
– Этого я не знаю. Подождем до завтра.
– Давайте дверь сломаем!
– А если хозяйка сама закрыла и ушла куда–нибудь?
– Куда? Уже поздно!
– Не знаю. Всё. Надо маленько подождать.
– До сегодня?
– До завтра.
Участковый пошел к калитке.
Тоська с Платоном молча двинулись следом.
Он довел их до машины и, прежде чем расстаться, записал Тоськины данные:
– Так положено!
– Ну чо? – спросил Платон, когда они уже тряслись по дороге. – Привиделось или правда кто-то был?
– Был. Я видела.
– Ну ничо… Узнаем. Пашка – милиционер грамотный.
– Ну да…. – вяло согласилась Тоська и поежилась…
Платон искоса взглянул на нее.
– Это тот – на «Волге»… – задумчиво проговорила она.
– Да машины уже не было, когда мы вернулись.
– А если он перегнал ее на другое место? А сам ушел огородами…
– И дверь на ключ закрыл?
– Значит… – Тоська посмотрела на Платона: – Не догадываешься?
Он пожал плечами.
– Это был кто-то свой. Никуда он не убегал. Просто запер дверь и ушел.
Платон снова покосился на нее и хмыкнул.
Тоська закрыла глаза. Мысли путались.
«Анна Константиновна – оборотень. Ночью превращается в чудовище. Днем – в черную кошку… Это была она…»
Тоська вздрогнула и открыла глаза.
– Чо приснилось?
– Жуть.
– Приехали, – кивнул Платон на темные окна избы. – Девчата спят. Проводить? Не боишься?
– Нет, спасибо. Не боюсь.
Утром Тоська ничего девчонкам не рассказала.
Никому не рассказала.
И Платон был не из болтливых. Только обещал позвонить Пашке и узнать, есть ли новости.
Ждать пришлось недолго.
С урока ее вызвал встревоженный директор.
– Следователь с района звонит! Чо случилось?
– Сейчас узнаю… – заволновалась и Тоська. Взяла трубку.
– Следователь Валентин Валентинович Штавбонько, – представился незнакомый голос. Следователь просил завтра приехать к нему.
– У следствия есть вопросы.
Какие именно и что с Анной Константиновной, объяснять он не стал.
У следователя
– Антонина Петровна! Вон вы какая! Присаживайтесь!
– Антонина Акимовна. Спасибо, – вежливо поблагодарила Тоська, усаживаясь на стул, и поинтересовалась: – И какая?
– Извините. Песня на ум пришла, – улыбнулся следователь. – Ну какая… Молодая, симпатичная. А лейтенант не смог описать. Даже про возраст ничего не смог сказать! Сказал, что лица на вас не было. Были только сумасшедшие глаза!
– Я посмотрела бы на глаза лейтенанта, если бы он увидел то, что я увидала!
– Вот об этом и поговорим.
– Только вы сначала скажите: с Анной Константиновной всё в порядке?
– Не знаю. Пропала гражданка Ходасевич. На работу не вышла. Дома ее нет.
– А дверь открыли?
– Да. Вдруг плохо ей стало. Жилище вскрыли.
– И что там?
– Беспорядок. Кто-то там побывал. Что-то искал. Сказали, что сын уехал. Может, это сын, когда уезжал?
– Но я там была, когда Кондрат уже уехал, и видела в доме кого-то черного, бесформенного… без ног и головы! Как будто, это был не человек!
– У-ух! Не показалось?
– Нет. Видела.
Тоське очень хотелось, чтобы следователь ей поверил. От него исходила сила и спокойствие. И еще он напоминал ей ее отца. Молодого, на фотографии. Зачесанные назад волосы, доброжелательный взгляд серых глаз. Ему – полтинник, не больше…
– И знаете, там сильно пахло геранью. А еще, перед тем как к дому пойти, я видела Анну Константиновну с каким-то мужчиной!
– Можете его описать? Какие-то приметы?
– Он спиной ко мне стоял. И далеко они были. Он ее потом под руку взял, а ей это не понравилось, но он руку не отпустил и повел в сторону ее дома. И еще я видела черную «Волгу».
– У начальника автобазы – черная «Волга».
– На ней номера новосибирские! На такой же машине в прошлом году к нам в деревню приезжали жулики, которые назвались работниками музея и выманили, якобы для выставки, иконы у нашего директора. Вот вам у него про приметы спросить! Он потом их в Новосибирске встретил, даже подрался, а они сказали, что ничего не брали. А директор даже расписки не взял.
– Ну как же так! Вот просто так отдать!
– Они обещали вернуть, а наш Владимир Трофимович привык людям доверять.
– Почему не заявили?
– Но не знали же, что они – воры. Ждали, что вернут.
– Ждали! – усмехнулся следователь, достал из ящика стола потрепанную тетрадку, полистал, нашел какую-то запись. – Вот, по времени совпадает. По району был еще один такой случай кражи. О нем стало известно, потому что там произошло убийство. Старушку, последнюю из семьи ссыльных, убили. Сначала думали, что сама упала, ударилась о край печки.
– Они?
– Не знаю.
– И еще. Я думаю, это важно! Вместе с жуликами в Новосибирске директор видел мужа Анны Константиновны.
– Маловероятно. Ваш директор мог и ошибиться, – он закрыл тетрадь, убрал ее, встал.
– Сейчас мы пойдем в дом Ходасевич. Люди говорят, что вы у нее в гостях были. Долго сидели. Она, наверное, вам много чего показала и рассказала. Посмотрите, вдруг что-то увидите.
Они подошли к дому. Доски посреди двора были сдвинуты, и всё затоптано.
Поднялись на крыльцо. Штавбонько сорвал бумажку с опечатанной двери, и они вошли в дом. Геранью пахло уже не так сильно. Перебивал устойчивый запах крепкого дешевого табака.
Тоська прошла в комнату. Заглянула за дверь.
– Черный человек всё еще стоит?
– Тогда мне было не смешно!
– Извините! Это я, чтобы разрядить обстановку!
– Я понимаю… Тоська огляделась.
В комнате был жуткий беспорядок. Скатерти на столе не было. Около шкафа с распахнутыми дверцами на полу валялись листы бумаги, раскрытые журналы, папки, книги, темно-синее покрывало…
Она подняла покрывало, повесила на стул. Подошла к кровати, из-под которой Анна Константиновна вытаскивала ящик, чтобы угостить гостью обедом на серебре. Нагнулась, потянула ящик, вытащила, заглянула…
– Это что здесь?
– Это – старинные фамильные вещи.
– Все целы?
– Я точно не могу сказать... Кажется, нет. Помню, пудреница красивая была… Портсигар дедов… Спичечница… Нет, как Анна Константиновна говорила, спичечницу она не нашла.
Тоська поправила одеяло, заметила пятна на пододеяльнике. Видно, кто-то из милицейских тронул его грязной рукой или поставил что-то сверху. Она взяла со стула покрывало, чтобы застелить... Принюхалась. Знакомый запах. Запах бензина, табачного дыма. Запах Платона.
– Так пахнут шоферы, – протянула Тоська покрывало следователю. – Мне кажется, что этим покрывалом укрывался тот, кто шел на меня... из-за двери. Шел прямо на меня...
– Пугал, чтобы выгнать вас из дома и уйти самому.
– Может, это тот... из «Волги»?
– В «Волге» запахи поделикатнее. Бензином там не пахнет. Хотя мог пропахнуть, заполняя бак бензином... Подумаем... Что еще? Смотрите внимательней!
– У Анны Константиновны были редкие книги. Собрание сочинений Белинского. Она сказала, что Белинского просил продать местный учитель химии.
Следователь открыл блокнот, записал.
Тоська подошла к буфету, присела на корточки и перебрала разбросанные книги, складывая их в стопки. Сложила, перенесла на стол.
– А Белинского-то здесь нет! Я помню, как они выглядели: переплет светло-зеленого цвета... Анна Константиновна сказала: марокеновый переплет, веленевая бумага. И еще: записывайте – нет «Лекций по истории русского языка» Соболевского и нет издания Пушкина 1882 года.
– Надо же, как вы только это запомнили? – покачал головой следователь, записывая, и переспросил: – Лекции по русскому языку – кто автор? Вот ведь! Только услышал – и то не запомнил!
– Я эти книги в руках держала. А о Соболевском в институте на лекциях говорили.
Тоська окинула взглядом стены.
– Картины были, пейзажи, какие и сколько – не помню... Извините.
Прошла на кухню. Вот почему так пахло геранью. Ее цветок был выдернут с корнем и валялся, растоптанный, на полу, горшок был разбит.
– Цветок-то зачем? Спешили? Случайно? Или специально? Искали что-нибудь? – подошел Штавбонько.
– Эту герань я привезла в подарок Анне Константиновне на Восьмое марта, – сказала Тоська и напряглась, тут же вспомнив слова Платона о том, что цветок оберегает от оборотней. "А вдруг это... она его растоптала, оборотившись кошкой?"
– Понятно! Что-нибудь еще? – спросил, увидев, что Тоська шарит глазами по полу кухни.
– Кошка еще была. А я смотрю, мисочек для еды или питья нет…
– Ну, мало ли. Убрали.
– Да, но когда я была у них была в гостях, кошки не видела!
– Хм... Есть какие-то мысли?
– Странно это... – уклончиво сказала Тоська, благоразумно промолчав про оборотня. Следователь смотрел на нее внимательно, как будто догадываясь, что она что-то не договаривает, но приставать с вопросами про кошку не стал.
– Проверим. Что-нибудь еще?
– Нет, – Тоська покачала головой и подумала: «Может быть, про рукопись сказать?», но решила пока молчать.
– Если вспомните что-то, обязательно позвоните! Вот мой телефон. Если надо будет, я вас вызову. С директором договорюсь.
Они вышли из дома. Следователь опечатал дверь.
– Вы когда назад домой?
– В деревню?
– Ну а куда же еще?
– Платон вечером едет. Я с ним.
– Значит, время есть?
– Да.
– Тогда давайте зайдем в школу. Очень интересно мне с химиком поговорить, узнать про Белинского.
– Вы думаете, что... он?
– Узнаем.
***
Подошли к школе. Кирпичная, двухэтажная. Тоська уже однажды была здесь.
Еще в первый год своей работы в деревне. Она должна была проводить факультатив в старших классах и никак не могла определиться с темой.
Творчество Солженицына? Но как правильно сформулировать тему для подростков? Помучилась и решила ехать в районную школу к коллегам, чтобы проконсультироваться. Была зима, стояли морозы.
Она ехала на попутке, и шофер, не заезжая в райцентр, высадил ее у моста.
Тоська уже в пути начала подмерзать в холодной кабине. От моста до школы было далеко. Да еще дорогу она знала плохо.
Когда добралась до школы, уже не чувствовала рук, ног, щек и подвывала от холода. Вошла в теплую школу, села, не раздеваясь, под горячую батарею, положила на нее руки и завыла сильнее. Пришла еще и боль от оттаивающих пальцев. Выступили непрошеные слезы.
Такой ее обнаружили на перемене учителя.
Отвели в учительскую, раздели, напоили горячим чаем. Расспросили. А когда узнали, кто она и зачем приехала, обескураженно переглянулись: "Это народница какая-то! Прямо декабристка! Кто ж сейчас так серьезно, почти гибельно для себя, относится к урокам для деревенских... Тем более к какой-то теме для факультатива! Да рассказывай что хочешь! Всё равно не запомнят! Да это им и не нужно!"
Тоська отметила тогда, что учителя, в основном, ее сверстники, высказывались, не стесняясь своего цинизма. Тоська слышала некоторых из них на учительской конференции. Там они говорили совсем другое. А здесь ее не боялись. Смотрели как на дуру или на сумасшедшую.
– А как же воспитание современного человека? – возражала она, массируя пальцы.
– Воспитание – процесс непрерывный. Мы отработаем свое и уедем. А они на ферме да за трактором останутся!
– Я так понимаю, она хочет по-маяковски: «С Солженицыным – в башке и с подойником – в руке!» – неприятно засмеялся очкастый учитель, сверкая стеклами очков и, выставив перед собой деревянную подставку с пробирками, затарахтел: та-та-та-та-та... Пробирки в такт зазвенели, учителя засмеялись.
Это и был учитель химии.
Когда Тоська со следователем Штавбонько вошли в школу, там было тихо. Шли уроки. «Вот и знакомая батарея!» – по пути тронула она рукой ее горячий бок.
Они поднялись на второй этаж, нашли кабинет директора. Штавбонько постучал, вошел. Тоська осталась ждать.
Вскоре из кабинета вышел пожилой мужчина в костюме и галстуке. «Директор!»
Рассеянно кивнув Тоське, он быстро пошел по коридору. «За химиком!»
Громко затрещал звонок с уроков.
Штавбонько выглянул из кабинета, позвал ее. Она вошла.
На столе директора уже были аккуратно разложены какие-то бланки, лежали пара ручек, карандаш.
– Допрос будете проводить?
– Просто поговорить. А это, – он кивнул на бланки, – если кочевряжиться будет! Для понимания важности и серьезности разговора.
«Этот должен покочевряжиться!» – вспомнила Тоська насмешливый тон и «автомат» химика.
– А мне что делать?
– А вот там на диванчик присядьте. Если надо будет помочь мне, я дам знак.
Раздался деликатный стук в дверь.
– Войдите!
Дверь приоткрылась.
– Привел.
– Пусть войдет.
Дверь открылась шире, и в кабинет вошел тот самый «автоматчик», учитель химии. Глаза под очками настороженно блестели. Взглянул на сидящую Тоську, прошел к столу.
– Присаживайтесь, – следователь кивнул на стул. Химик сел, одернул свитер и выжидающе глянул на сидящего перед собой.
Штавбонько представился: назвал себя, чин, должность.
– Ваша фамилия, имя, отчество, – спросил вежливо.
Очкастый химик независимо вздернул подбородок.
– А в чем, собственно, дело?
– Здесь вопросы задаю я.
– Я имею права на них не отвечать! – с вызовом сказал химик.
Разговор не получался.
– Хотите, чтобы я вызвал вас повесткой? – Штавбонько взял ручку, придвинул бланк.
– Не надо повесткой! – вдруг испугался он и тут же назвался: – Вирский Владислав Львович.
– Кем работаете?
– Учителем химии.
– Где?
– Там, где мы сейчас с вами находимся! – опять осмелел он.
«Не на того напал! Перед тобой – не замерзшая молодая училка!»
– Это – документ! – Штавбонько поднял бланк, на котором писал. – И я прошу вас отнестись к моим вопросам со всей ответственностью и гражданской сознательностью!
– Районная школа номер один, – тут же сказал химик. Состояния испуга и вызова сменялись у него очень быстро. – Только гражданская сознательность здесь при чем?
– При том, что пропал человек, с которым у вас были деловые отношения. Мы его ищем.
– Кто?.. Кто пропал? – вскинулся химик и нервно обернулся на Тоську. Глаза за стеклами очков испуганно заблестели.
– Сначала закончим официальную часть.
И Штавбонько спокойно продолжил задавать вопросы по остальным пунктам протокола. Спесь с химика была окончательно сбита.
– Ну скажите, кто пропал? – испуганно и даже как-то жалобно попросил он.
– Гражданка Ходасевич.
Химик недоуменно пожал плечами, прищурил глаза, как будто что-то вспоминая и просчитывая.
– Когда вы ее видели в последний раз? – продолжил спрашивать Штавбонько.
Тоське было интересно. Вел разговор (или допрос?) следователь очень умело. Видно было, что химик многое скрывает и говорит неправду. Но вопросы так хитро строились, что тот в конце-концов запутался и замолчал.
– Не молчите.
– Я всё сказал.
– Хорошо. Вот вы сказали, что не просили гражданку Ходасевич продать вам собрание сочинений Белинского.
– Да. Не просил. Я химик. Зачем мне критик Белинский? Он ничего про химические реакции не писал.
– А вот свидетель утверждает, что сама Ходасевич рассказывала, что вы просили ее продать вам Белинского и обещали хорошую цену, с кем-то посоветовавшись.
– Кто утверждает? Какой свидетель?
Штавбонько взглянул на Тоську: «Можно!»
– Я – свидетель!
Вирский с настороженным недоверием посмотрел на нее. На лице мелькнуло что-то похожее на испуг, тут же сменившееся досадой. Он узнал ее.
– Да, я. Та самая, что с Солженицыным – в башке, с подойником – в руке!
– Засланный казачок.
– Никто меня не засылал. А вы все – вруны! На собраниях одно говорите, между собой – другое. Так и привыкнете к вранью. Вот и сейчас врете! Вы просили Анну Константиновну продать вам собрание сочинений Белинского. Есть еще один свидетель. Ее сын. Кондрат. А Белинский из дома пропал. Анна Константиновна бы не продала никогда. Значит, вы украли! А может вы ее и убили...
– Убили? – Вирский даже отшатнулся на спинку стула. – Кто убил?
Сцена была настолько знакомой, что Тоська мысленно продолжила ее: «Как кто убил?.. Да вы убили, Владислав Львович! Вы и убили-с…»
– Стоп-стоп! Не всё сразу! – остановил ее Штавбонько и обратился к химику. – Ну? Что на это скажете?
– Можно водички? – попросил химик и, не дожидаясь, привычно взял директорский графин, налил воды в стакан, выпил.
– Давайте-ка рассказывайте правду, пока вас в убийстве не обвинили. Ведь два свидетеля!
– Какой Кондрат свидетель? Он же мне Белинского и продал.
– Как продал? – ахнула Тоська.
– А так. Пришел и принес. Мать, говорит, решилась. Деньги нужны. Он мне и раньше кое-что приносил. Брошь старинную с двуглавым орлом. Только там не бриллианты, а «розочки» были, зато в центре – изумруд. Всегда говорил, что это мать его попросила. Но я никого не убивал!
– А спичечницу он тоже вам продал? – всё еще не верила ему Тоська.
– В технике «клуазоне»?
– А-а... – растерялась Тоська.
– Ну с перегородчатой эмалью?
– Да, – кивнула она, вспомнив слова Анны Константиновны.
– Предлагал, но я отказался.
– Почему? – снова вступил следователь.
– Цену высокую заломил.
– Вы должны вернуть Белинского Анне Константиновне! – твердо сказала Тоська.
– А у меня этих книг уже нет.
– И куда они делись? Продали?
– Нет, – хитро прищурил глаза химик, – сменял.
– Кому? На что?
– Кому – не знаю их имен. Они откуда-то из Новосибирска.
«Опять Новосибирск!» – даже вздрогнула Тоська, а химик продолжил:
– А сменял на иконы. Старина, знаете ли, манит! Прочитал Володимира Солоухина «Черные доски» и решил тоже начать коллекционировать.
Химик пришел в себя и говорил с вызовом. Осторожным вызовом.
– Приметы? Как выглядели?
– Не запомнил. Не разглядывал их. Ничего у меня нет. Всё сменял. Очень меня Солоухин увлек собирательством икон! – азартно блестя очками, повторял он фамилию писателя, как будто тот своим авторитетом мог защитить или подтвердить его слова.
– Всё вы врете! Привыкли врать! – с досадой сказала Тоська.
Химик глянул на нее с ухмылкой.
– Разберемся. Прочитайте и распишитесь, – Штавбонько придвинул ему бланк допроса и ручку.
– Я вам доверяю. Не читая, – быстро расписался тот. – Всё? Я могу быть свободен?
– Можете, – Штавбонько убрал в папку подписанный бланк и неожиданно спросил:
– Скажите, Вирский, вы – еврей?
– С чего это вдруг? – обиженно блеснул очками химик.
– Не вдруг, – усмехнувшись, посмотрел на него Штавбонько. – Вы свободны.
Вирский хмыкнул, но промолчал, опять налил из графина воды, залпом выпил. Глубоко и облегченно вздохнул. Пошел к двери, но остановился перед Тоськой и с насмешливой иронией раскланялся. Она, презрительно улыбнувшись, отвернулась. На что химик, закрывая дверь, с вызовом прихлопнул ею.
Штавбонько в это время убирал папку с бланками в свой портфель, но эта сцена не прошла мимо его внимания.
– Так вы с Вирским знакомы? – спросил он. – Про Солженицына и подойник он понял! А я, честно говоря, нет.
– Однажды встречались с ним здесь в школе, – вкратце поведала Тоська давнюю историю своего «подвижничества». Штавбонько, улыбаясь, слушал.
Закончив, она, не удержавшись, спросила:
– А про еврея вы зачем?
Следователь немного смущенно пожал плечами.
– Захотелось, что ли, посмотреть на его реакцию, чтобы составить о нем полное представление...
– Составили?
– В общем, да. Человек – неискренний, играющий…
– Так это и в процессе разговора было понятно.
– Ну… это, как бы, контрольный вопрос. Так сказать, проверка на вшивость… – неловко объяснил он.
– А если бы он… – начала выяснять про проверку Тоська, но не успела: пришел директор.
– Не помешал?
– Нет-нет, – Штавбонько, казалось, обрадовался его приходу. – Мы закончили.
Они вышли, и директор проводил их до выхода.
Прощаясь, задержал следователя за руку: «Я надеюсь... Вы обещали...» – услышала Тоська.
– Ну, Антонина Петр... – начал подошедший к ней Штавбонько. – Вот, всё-таки, ошибся! Задумался...
– А называйте меня Тоней и на «ты»! – тут же предложила Тоська. – Тогда мое отчество в памяти не надо будет держать!
– Это правильно! Ты сейчас куда? Голодная, наверное? – легко перешел он на «ты».
– Голодная.
– Давай-ка зайдем к нам в отдел. Там в столовой перекусим.
– Пойдемте! – согласилась Тоська. Она решила по пути рассказать следователю про рукопись и конверт.
– Вы знаете, если все правда, что говорил этот химик, то я знаю, кто взял рукопись! – начала она, собравшись с мыслями.
– Что за рукопись?
И Тоська рассказала про Анну Константиновну, про приезд Кондрата в гости в деревню и про конверт.
– Что за конверт?
– Обыкновенный. Заклеенный. Можно ли вскрывать без его согласия? – вопросительно посмотрела Тоська на следователя. Она хорошо помнила свое состояние после пропажи ее дневников, которые читали чужие люди.
– Нужно. Это называется оперативными действиями. Срочно вези! Вдруг какая зацепка.
– Если оперативные действия и зацепка! И если это поможет, то, конечно! Я привезу.
– Ну, а про что еще ты не сказала там в избе? Я же понял. Давай, колись!
– О-ох... Я больше так уже не думаю.
– Рассказывай!..
– Я подумала: а зачем, убегая, кто-то закрыл дверь на ключ? Убежал – и всё! И поняла! – Тоська даже остановилась в возбуждении. – Никто не убегал, просто закрылся и остался внутри! Это был кто-то свой! А кто? Кондрат – в экспедиции. Значит, Анна Константиновна? Днем я видела у них в окне кошку, ночью в доме – черное чудовище. И я решила, что Анна Константиновна – оборотень! Это после шока от увиденного! Не смейтесь!
– Да какой уж тут смех! Дверь открыли, а в избе – пусто. Оборотень в трубу улетел?
– Я уже про оборотня не думаю. Всё это сделал обыкновенный человек. Вопрос: для чего?
– Разберемся, – сказал Штавбонько и с интересом глянул на нее.
***
Они пошли к райотделу милиции.
– Со мной! – бросил Штавбонько дежурному.
– Товарищ майор, – встав, обратился к нему дежурный, – тут звонили из… – он наклонился к журналу, чтобы прочитать запись, и Тоська не услышала откуда.
Дежурный снова вытянулся:
– Так вот, Яков Семенович сообщил, что один из участников экспедиции пропал. Пошел в лес и не вернулся. Спрашивает, что ему делать? Он будет звонить.
– А я-то при чем?
– Нет. Этим уже другие занимаются. Только я слышал, что вы дело о пропавшей Ходасевичихе ведете!
– Да! И что?
– Так ее сын и пропал! Кондрат, музыкант.
Штавбонько глянул на Тоську: «Слышала?» Она отвернулась, сделав вид, что разглядывает милицейский стенд отличников службы.
Они поднялись на второй этаж. Вошли в уже знакомый Тоське кабинет.
В нем стоял специфический запах казенного военного учреждения.
В детстве Тоська бывала в таких кабинетах. Она помнила эти запахи: табака, кожаных сидений, офицерских планшетов, ремней... Стоило повернуть голову, держась за руку отца, и потертая коричневая кожа кобуры на портупее, оказывалась перед ее носом. Еще она помнила его длинную шинель, под которой он провел ее, маленькую, на вечерний сеанс фильма. Мама волновалась, а она – нет, крепко держась под шинелью за папину ногу в галифе и в начищенном кожаном сапоге. Что за фильм был, уже не помнила, проспала, сидя на его коленях.
– Присаживайся! Сейчас позвоню, и пойдем в столовую.
Он снял трубку и, когда ответили, повел разговор о какой-то медэкспертизе…
Тоська отошла к окну с решеткой. Открыла форточку.
Прислонилась лбом к стеклу и стала думать. Анна Константиновна пропала. Кондрат пропал. Что это значит? Может, ее похитили? Только зачем? А он сбежал? Она вспомнила разговор с Кондратом зимой, в ресторане. Он сказал тогда, что деньги будут, а уехать за границу есть возможность. Может, он это и имел в виду? Сказать Штавбонько? Нет, не надо! Вдруг он не сбежал, а заблудился, затерялся, а ему приплетут перебежчика…
– Ну что? Пойдём перекусим?
Они спустились на первый этаж. Вошли в столовую. И столовая такая же была у папы на службе. Только там были официантки. Здесь они взяли еду на раздаче, заплатили, сели за стол.
– Приятного аппетита!
– И вам – тоже.
Тоська взяла себе тарелку только что сваренных пельменей. Она любила сибирские самодельные пельмени.
– Ты говоришь, что директор может описать приметы этих неизвестных из Новосибирска?
– Может! – заглотнув пельмешку, подтвердила Тоська. – Он же видел их несколько раз! И даже дрался! – сказала с гордостью.
– Вирский, конечно, про них ничего не скажет, – жуя котлету, вслух размышлял следователь.
– А если прижать? – и Тоська взмахнула кулачком.
– Ну если так прижать, то да! – улыбнулся Штавбонько. – Если бы Кондрат не пропал, можно было бы кое-что у него выяснить. Да. Дела… – он отставил пустую тарелку и взялся за компот.
– А я знаю, как узнать имена новосибирцев!
Тоська перестала есть, вдохновленная неожиданно пришедшей идеей.
– И как же?
– А вот так!
Она очертила плоским концом вилки круг на скатерти.
– Они ведь крутились пока только в небольшом круге по району. Наша деревня, Сибирское... Еще какие-нибудь захватили… Сколько они здесь были? Ведь не один день? Зима. Холодно. Не в машине же они ночевали! Они наверняка ночевали в гостинице. Проверьте!
– Молодец! – улыбнулся и внимательно посмотрел на нее следователь. – Доедай пельмени! И пойдем. Я провожу тебя до площади. Машина от нас в вашу сторону не идет. А мне – в пять на совещание. Из области начальство должно на днях приехать!
– Это из-за них?
– Получается, что да. Хотя раньше область нашими потеряшками не интересовалась.
– Кем? Потеряшками?
– Ну… это наш милицейский жаргон. Наша кухня.
– Как-то обидно про Анну Константиновну такое слышать.
– А на кухне всё не так красиво, как потом на столе. Так и у нас. Как ни называй, главное – результат! Согласна?
– Согласна.
– Тогда пойдем!
Они вышли из здания милиции, направились к площади.
– А вот знаете, я вспомнила насчет, как вы их называете, потеряшек. У нас в школе случай был прошлой зимой. Физрук урок физкультуры в лесу проводил. На лыжах. Урок был последний. Темнеет быстро. Когда вернулись из леса, оказалось, что одной ученицы нет.
– Ну и какие действия предприняли?
– О! Какие! Еще какие! – и стала с гордостью перечислять: – По местному радио сообщили, попросили жителей, кто может, прийти помочь в поисках. Пригнали несколько грузовиков. Они светили фарами в сторону леса. Еще какой-то мощный фонарь светил. И все пошли искать. Кричали. Звали. И нашли! Оказывается, девочка хотела, не заходя в школу, сразу домой отправиться и заблудилась. Недалеко ушла. Нашли ее под кустом, сидела, обхватив коленки, уже замерзала… Но нашли. Спасли! Может, и сейчас надо так же? Всех мобилизовать! Вдруг Анна Константиновна где-то рядом? Хотя… Уже столько времени прошло… Значит, она… А? Но всё равно надо организовать поиски ее и Кондрата!
– Организуем! Только это тебе – не пропавший телевизор искать!
– Какой телевизор?
– Да вот пришлось мне однажды телевизор искать.
– Нашли?
– Нашел. Это не твоя машина стоит? – кивнул Штавбонько на площадь.
– Она. Платона. Шофера нашего так зовут.
– Знаю я его. Ну, счастливого пути! Когда будешь нужна, позвоню.
– Про гостиницу не забудьте!
– Не забуду, – пообещал на прощанье Штавбонько.
Тоська подошла к машине, открыла дверь, залезла в теплую кабину.
Платон наклонился к стеклу кабины и проводил следователя взглядом.
– Это ты со Штавбонькой шла? – спросил, выруливая на дорогу.
– Да. Ты его тоже знаешь?
– Ага. Хороший мужик. Настоящий. Он телек моего дружка нашел.
– Он женат? – вдруг спросила Тоська. Платон удивленно глянул на нее, но ответил: – Нет у него жены. И боле ничего не знаю, – сказал и замолчал. Замолчала и Тоська. Ей стало неудобно за свое любопытство. Вспомнила, как Ирина Николаевна остановила профессора, который тоже задавал вопросы про ее личную жизнь. "Интересно, почему его это интересовало? Уж не Саша ли попросил узнать? Ну, конечно! Он! Это ему было важно: виды на меня имел. Значит, и я виды на следователя имею? А что? Он мне нравится".
Она незаметно глянула на Платона: он-то так не подумал?
Но Платон спокойно смотрел на дорогу и думал уже, наверное, о другом.
– А что за телек он нашел? – вспомнила Тоська.
– А-а… Телек? Да! Интересное дело было!
Просить рассказать, зная его нелюбовь к рассказам, она не рискнула.
Но Платон вдруг сам стал рассказывать…
– Работал у нас в районе журналист Железняков. Его матросом Железняком называли. Очень борзый был. Чего-то доставал, чем-то приторговывал… И вот как-то приходит он к дружку моему Ваньке, он – зоотехник, и говорит: «Друг ко мне приехал с юга, дай твой телек на вечер, мой сломался!» Ну Ванька и дал. Телек дорогой, цветной! А назавтра вечером прибегает к нему Железняка жена, Танька-парикмахерша, трясется вся, говорит, что утром на работу пошли, кореш его спал, телек в углу стоял на тумбочке, а когда домой пришли, кореша и телека – нету! Ванька – в милицию. Так, мол, и так! Пропал телевизор! Умыкнул друг Железняка. А где он живет и даже его фамилию Железняк не знает. Зовут, грит, Арменом, вроде… Ванька говорит Железняку: «Я ж тебе, а не ему, телек дал, ты и возвращай! Или деньги за него верни!» А Железняк – я, грит, сам потерпевший! Пусть милиция ищет! Ну и Штавбонько нашел!
– Как?
– Не знаю. А ты спроси его сама. Может, тебе и расскажет. Дело давнее. Железняк после того случая поработал еще немного, и куда-то с Танькой исчез.
Машина въехала в деревню.
Когда ехали мимо школы, Тоська увидела, что в окне горит свет.
– Платон, останови. В школу зайду.
В школе было тихо.
Тоська заглянула в кабинет директора.
Директор сидел за столом перед листом бумаги и о чем-то напряженно думал.
– Мне следователь звонил! – увидев Тоську, тут же объявил он. – Велел завтра приезжать к нему, чтобы я рассказал про новосибирских. Портрет, говорит, рисовать художник будет по моим словам. Вот сижу, вспоминаю этих гадов. Надо, чтоб всё в точку!
***
А следователь Штавбонько тем временем зашел в гостиницу. Здесь его знали и уважали. Всегда готовы были помочь.
Он просматривал гостиничную книгу регистраций за прошлый год. Новосибирских было много. Всех переписал. Взял другую книгу, за этот год и, просмотрев записи, также аккуратно переписал всех из Новосибирска. Отметил тех, кто переночевал только одну-две ночи. Спросил дежурных о черной «Волге», но те не помнили, чтобы кто-то приезжал на такой машине. «Они могли машину оставлять ее и в другом месте. Например, на автобазе. Надо будет туда наведаться. Если номер совпадет, то всё идет правильно!»
– Ну, бабоньки, спасибо! Что вспомните, увидите, узнаете по интересующему меня делу, сами знаете, тут же сообщите! Дело – серьезное!
– А как же! Мы понимаем! – кивая, провожали его дежурные. – До свиданьица вам, Валентин Валентиныч!
Следователь вернулся к себе. До начала совещания оставалось полчаса. Можно было поразмышлять, попробовать еще раз определить, не допустили ли они ошибки? Всё снова перепроверить, всё учесть. И еще вопрос, который не давал ему покоя: имели ли они право так поступить с Аней... Только бы всё обошлось!
***
Владимир Трофимович прибыл в отделение милиции точно в назначенное время. Как солдат. Доложил дежурному. Прошел в кабинет следователя. Там его уже ждал Штавбонько и художник, местный учитель рисования.
Отточенные карандаши и листы бумаги лежали перед ним на столе. В отделе был прибор для составления портрета по описанию. Но в нем перегорела специальная лампочка, и ни у кого не было времени ее купить и заменить.
Владимир Трофимович рассказал следователю всё подробно. И о первом приезде «искусствоведов» в деревню, и о встрече в Новосибирске. Без эмоций. Только факты. Лица их описал подробно и грамотно. С Антонидой Екимовной весь вечер готовился. Она помогла найти нужные слова для достижения точного портретного сходства.
Художник, подложив под бумагу картонку, добросовестно рисовал, предлагая директору варианты носа, глаз, овалы лиц, прически… Тот оценивал, прищурив глаза и мысленно сравнивая с оригиналом. Для этого он закрывал глаза. Соглашался или поправлял. Наконец портреты были готовы. Директор дал добро: «Похожи!»
Художника отпустили. Директор расписался на всех бланках.
– Ну спасибо вам, Владимир Трофимович! И еще один вопрос. Учительница ваша, Антонина Петр…
– Екимовна… – подсказал директор.
– Да, спасибо… Всё из песни слова лезут… Так вот, со слов Антонины Акимовны я знаю, что вы говорили, будто в Новосибирске видели мужа гражданки Ходасевич. И видели его вместе с этими неизвестными. Вы подтверждаете это?
– Да. Видел. Они сначала вместе стояли и разговаривали у машины. А потом, когда я подошел и разговор завел с высоким, он тут же исчез… Ну как бы из моего видения исчез. Я ж за ним не наблюдал… Я ж с другими… Волновался… Я даже только потом вспомнил, что это он был…
– Но что это был он, это – точно?
– Так точно! Хотя… знаете… я в таком состоянии был… Мог и ошибиться.
– Могли. Ладно. Кому-нибудь еще говорили об этом?
– Никому! Только дома сказал Зинаиде, ну еще Екатерине Максимовне. Они с Ходасевич – подруги. Антонида Екимовна слышала, рядом была… – добросовестно перечислил директор.
– Значит, всем.
– А не надо было? Я ж не знал…
– Вы ж говорите, что могли и ошибиться. Лучше уж молчите об этом. Лады?
– Есть лады!
– Ну тогда всё. Спасибо! Вы свободны. Если понадобитесь, вызову. Если понадобится Антонина… Акимовна, отпустите ее с уроков. Дело важное, сами понимаете! Но, думаю, что вызову не скоро.
– Понимаю! Всё сделаю.
***
Запечатанный белый конверт Тоська передала с директором, когда тот поехал к следователю составлять портреты «музейных работников». Чтобы побыстрей! Как сказал Штавбонько: «Вдруг зацепка?»
Но и сама она понадобилась следователю скорее, чем он думал.
Мальчишки нашли в лесу старую книгу.
Про то, что у Ходасевичихи пропали вещи и ценные книги, знали все, поэтому мальчишки сразу понесли книгу следователю, дяде Вале.
Штавбонько название проверил по описи пропавших вещей. Это была одна из тех книг, которая пропала из дома Ходасевич. Но Тоня должна была подтвердить. Она единственный человек, который видел эти книги.
Книга лежала на столе в кабинете у Штавбонько. На газете. Грязная и разбухшая от сырости.
Тоська подцепила обложку пальцем, открыла. На мокром титульном ллисте с трудом разобрала название: «Лекцiи по исторiи русскаго языка» А.И. Соболевскаго».
– Да, эта та самая.
– Уверена?
– Книга раритетная, вряд ли здесь сыщется такая же вторая!
Тоська аккуратно закрыла холодную и мокрую обложку, поморщилась.
– Что, неприятно?
– У меня такое чувство, что я присутствую на опознании трупа. Я видела эту книгу живой... держала в руках. Она была сухая и теплая. В ней – труд большого ученого. Как говорила наша институтская преподавательница: этот труд является краеугольным камнем русской исторической грамматики!
Следователь слушал, задумчиво глядя на нее.
Она заметила это, поняла взгляд так, что отнимает время своими эмоциями, перешла на деловой тон, спросила:
– А где нашли?
– В лесу, недалеко от дороги…
– Кто ж ее туда занес?
– Я думаю, из машины выбросили.
– Зачем?
– Не нужна. Или от улики избавились. Разберемся.
– А что было в конверте Кондрата? Я с директором передала.
– Два чистых листа.
– Зачем же Кондрат отдал мне их на хранение?
– Одно из двух: или для того, чтобы узнать, где ты хранишь рукопись, – это следует из твоего рассказа, – или...
– ...написано симпатическими чернилами или молоком! Надо подержать над огнем!
– Подержим, подержим! Я оставлю их у себя.
– А Кондрату что сказать, когда увижу?
– Главное, чтобы он появился, а там найдешь, что сказать.
– А портреты «искусствоведов» нарисовали? – вспомнила Тоська. – Помог наш директор?
– Ваш директор – молодец! Все приметы запомнил и описал. И четко рассказал о встрече с ними. Без эмоций. Только факты.
– А про мужа Анны Константиновны рассказал? Он его видел рядом с бандитами!
– Ошибся. Ему показалось. Волновался, – коротко сказал Штавбонько, как будто закрывая эту тему. – Вот, посмотри! Художник с его слов нарисовал. Рисунки напечатали. – он достал из папки большой конверт. Вынул две фотографии и протянул ей. – Могу дать с собой. Вдруг увидишь их где-нибудь!
Тоська взяла фотографии.
– А если увижу их, что делать?
– Если будет возможность, то необходимо кого-то послать сообщить нам, а самой продолжать слежку. Без риска для жизни! Или просто позвонить и сказать, где и когда видела этих людей.
– А если нет возможности сказать в открытую? Допустим, они рядом и слышат? Как шифроваться?
– Шифроваться? Хм…
– Я придумала! Я скажу так: «Вижу: А квадрат плюс Б квадрат» Пойдет?
– Пойдет! – засмеялся Штавбонько.
– Как в кино!
– В кино всё интересней! И артисты красивые следователей играют. Не то что я.
– Зато вы – настоящий!
– Значит, некрасивый? – шутливо вздохнул он. – Ладно, ладно… Не смущайся. Сам знаю.
– Красивый! Вы похожи на Пал Палыча из «Знатоков». Можно, я вас буду называть Вал Валычем? – веселый разговор нравился Тоське. – Вы не против?
– Можно. Не против. Мне будет даже приятно!
Штавбонько взглянул на часы, и Тоська встала, собираясь уходить, вложила фотографии в записную книжку, убрала в портфель.
– Когда еще меня вызовете?
– Теперь не скоро. На следующей неделе лечу в Новосибирск, в командировку.
– По этому делу? – она постучала пальцем по портфелю.
– Служебная тайна.
– А когда вы летите? Не тайна? Я вот тоже на майские праздники туда собиралась.
– В гости? Кто там у тебя? Жених?
– Да нет. Знакомые. Подруга. Всегда будем рады… Так сказали, – сбивчиво стала объяснять Тоська внезапно пришедшее к ней решение поехать к Марине и попросить помощи у Генриха Осиповича. Он же в органах. Поможет. Портреты преступников у нее есть.
– Тогда, может, вместе и полетим? Всё веселее. А?
– Конечно, веселее! – сказала она и, не удержавшись, добавила. – Может, я вам еще и помогу!
Штавбонько внимательно посмотрел на нее.
– Чем поможешь?
– Чем-нибудь, – Тоська уклончиво пожала плечами.
– Только без самодеятельности. Договорились? А то знаю я эту помощь! Потом саму придется выручать! Обещаешь?
– Обещаю, Вал Валыч!
Марине она позвонила по телефону из школы, заказав междугородный разговор с Новосибирском.
Марина радостно закричала в трубку: «Приезжай! Как раз кстати!» Почему – кстати, не объяснила. Тоська расспрашивать не стала. Да и слышно было плохо.
Главное: можно приезжать! Вернее, прилетать.
***
В самолете они сидели рядом. Штавбонько о чем-то надолго задумался.
Тоська молчала. Не мешала. Прикрыла глаза, чтобы подремать, и вдруг перед глазами возник тот… в черном, выдвигающийся из-за двери… Ее передернуло. Она глянула на Штавбонько, тот внимательно смотрел на нее. Улыбнулся.
– Что-то привиделось?
– Да. Опять этот, в черном. Думала, забылось, – пожаловалась Тоська и попросила: – Вал Валыч, давайте лучше разговаривать.
– Давай! О чем?
– Расскажите, как вы разыскали телевизор? Если это не тайна! – вспомнила она. – Как вы этого вора Армена нашли? Не удивляйтесь, мне Платон рассказал про него.
– Нет, не тайна. А нашел я очень просто. Его подельник сдал. Фамилию его назвал.
– После рассказа Платона мне показалось, что подельник этого Армена и есть журналист Железняков. Правильно?
– Точно. Железняков пришел ко мне через несколько дней после пропажи своего кореша с телевизором и говорит: «Вспомнил фамилию! Армен обижался еще, что его за русского не принимают. Фамилия, говорит, у меня русская, оканчивается на -ов! Мамедов!»
– А чего ж он раньше не вспомнил?
– Да он весь какой-то крученый. Так имя и адрес этого Армена я и нашел в базе происшествий. Прошел по областным сводкам – фамилия редкая, не помню уже, где он засветился. Так вот имя его не Армен, а Гамлет Али оглы.
– А как вы у этого «оглы» телевизор отобрали? Не тайна?
– Дело давнее. Можно и рассказать. Оформил себе командировку и поехал в солнечный город Баку. Нашел дом Гамлета. Вошел. Черноглазая застенчивая жена, любопытные дети… Я хозяину потихоньку свое удостоверение показал. Он семью свою из комнаты услал. Сидим, пьем чай. О погоде говорим, об урожае урюка. Попили, и я его спрашиваю: «Сидеть хочешь за воровство?» А он: «Это – нэ воровство!» Штавбонько воспроизвел гортанный голос Мамедова.
«А как это теперь называется?» – вежливо так интересуюсь.
А он мне – гордо: «Возвращэниэ долга!»
Вот, оказывается, оно как.
«Железка мнэ должен был, – говорит. – Товар взял, дэньги нэ отдал. Он сам и придумал за долг телевизор отдать. Сказал, что это его телек!»
– И что, вы его арестовали?
– Нет, я его убедил вернуть телевизор! – усмехнулся Штавбонько.
– Ну да-а! – недоверчиво протянула Тоська.
– Я ему сказал: «Знаешь, доказать, что это – возвращение долга, будет трудно! Тебе судимость нужна?» «Нэт! – отвечает. – Нэ нужна!» Вот, говорю ему, вернешь телевизор, а я оформлю дело так, что ты пройдешь как свидетель. И забуду о тебе, но только до тех пор, пока ты не проявишь себя на моей территории еще раз. Согласен?" Он долго смотрел в сторону, думал о чем-то…
– Наверное, об урожае урюка…
– Наверное! – засмеялся Штавбонько и продолжил: – Потом тряхнул головой: «Согласэн!» Вот так я телевизор Ивану возвратил. Всё просто. Он его сам и привез обратно. Не мне ж его тащить!
– А Железнякову что же… Ничего? Он же подлый и низкий, этот Железка!
– Ему из милиции сказали, что я возвращаюсь с телевизором. И не один, а с его корешем. Он тут же на время куда-то исчез. А потом с женой вообще уехали. Только думаю, гордый Гамлет Али оглы с русской фамилией Мамедов ему этого не простит. Найдет.
– Так ему и надо! А вы – молодец!
– Ну... это моя работа.
– А вы знаете, – вдруг вспомнила Тоська, – когда я была в гостях у Анны Константиновны, она мне показала фотографию, где ее муж вместе с другом Валентином. Анна Константиновна сказала, что они вместе служили, а теперь друг в милиции работает. Это, случайно, не вы?
– У нее есть такая фотография?
– Да. Она мне показала. Так это вы на фотографии?
– Мы с ним служили вместе. Дружили. Потом поссорились… – как-то уж очень коротко объяснил Штавбонько.
– И это всё?
– А что еще? – засмеялся следователь.
– Да нет, ничего.
– Такова жизнь…
Штавбонько задумчиво посмотрел в иллюминатор, потом взглянул на Тоську и неожиданно спросил:
– А вот тебе не хотелось бы, чтобы сейчас самолет приземлился где-нибудь… И в этом месте начать новую жизнь, другую. А?..
И улыбнулся. Немного смущенно, как показалось Тоське. Своей улыбкой он опять напомнил ей ее отца. С ним она на такие серьезные темы, повзрослев, не разговаривала. А хотелось. И она представила, что рядом сидит отец, и они беседуют…
И Тоська сказала:
– Да я и свою-то жизнь еще толком не начала. А еще и другую…
– Да, конечно…
– А вообще-то, смотря с кем начать новую жизнь. Чтобы был человек надежный, умный, спокойный. Вот как вы…
– Я? Я – старый… Ну а как же любовь?
– А как разобраться – любовь, не любовь? В сердце-то молодом, в котором «чувство каждый день иное», а в голове мудрости никакой!
– Боюсь, что это с возрастом не проходит! – засмеялся он. – Как говорил мой друг: «Я влюблен почти всегда и почти никогда – люблю».
– Как сказал умный Геныч, мой знакомый: с одним хочется потрындеть, с другим пообниматься!
– Это не Овчинников ли с автобазы?
– С автобазы прозвучало как «с Академии наук»! Он. Он еще сказал, что таких, чтобы разом: и потрындеть, и пообниматься – не бывает! Надо выбирать свою породу!
– Я, хоть и не с автобазы, но где-то согласен с ним. Породу не обманешь!
– А знаете, – засмеялась Тоська, – ко мне в деревне один сватался!
– И кто же он? Из наших?
– Телеграфист ваш, Санёк Степаныч.
– А-а… Этого знаю. Ишь, смельчак какой! Ну и что? Высватал?
– Да, как-то… не получилось… Рассказать?
И Тоська стала рассказывать историю сватовства.
Вал Валыч смеялся. Смеялась и Тоська.
– Ну а настоящий жених у тебя есть? Парень у тебя есть?
– Жених?
– Ну да.
– Есть друг. Он – умный. Но не в житейском смысле. Просто очень много знает. Еще в студенческие годы мы поехали по Золотому кольцу. Это он предложил. Начали с Сергиева Посада, потом Переславль-Залесский, Ростов, Суздаль, Владимир… Так он, оказалось, хорошо разбирается в зодчестве. Знает владимиро-суздальскую школу древнерусского искусства! В этих местах так было красиво! И сама природа, и созданные людьми соборы и церкви! Казалось, что и здесь природа вмешалась, сотворила чудо! Дмитриевский собор двенадцатого века во Владимире! Белокаменный! А церковь Покрова на Нерли! Прямо на берегу реки стоит одноглавый храм, и кажется, будто из земли вырос белый ладный гриб…
Тоська увлеклась воспоминаниями и не очень следила за последовательностью рассказа, но Штавбонько слушал с интересом. Не перебивал.
– А ты говоришь, чтобы был человек надежный, умный, спокойный, – сказал он, когда она закончила вспоминать. – Такой, как я. А я ведь столько не знаю. Не знаю владимиро-суздальскую школу зодчества. Заскучаешь с такими, как я, – усмехнулся он. – Вот уже и устал что-то. Извини. Подремлю немного.
– Конечно! Заговорила я вас. А вам еще сегодня работать. Отдыхайте. Больше не мешаю.
Тоська повернулась к иллюминатору и стала смотреть в него, хотя там ничего интересного не было. Штавбонько улыбнулся и закрыл глаза.
А она смотрела, смотрела и не заметила, как заснула сама.
***
Штавбонько пробежал глазами по площади перед аэропортом, где стояли машины. Удовлетворенно кивнул: «Встречают».
– За-а мной! – шутливо отдал он команду и зашагал вперед.
Они подошли к «Волге». Никто из машины не выскочил, не откозырял, как это делали в таких ситуациях в кино. Тоська украдкой глянула на Вал Валыча. Тот деловито распахнул заднюю дверь, пристроил ее сумку.
– Прошу!
Тоська села в машину и поздоровалась.
– Здравствуйте!
Шофер в кепке мельком глянул на нее, кивнул в ответ и отвернулся.
Штавбонько сел на переднее сиденье, пожал протянутую руку. Шофер завел мотор, и они поехали.
– Куда тебя подвезти? Кто там у тебя живет? – повернулся Вал Валыч к Тоське.
– Подруга, – она назвала адрес.
Шофер кивнул. Штавбонько опять повернулся к ней, протянул листок.
– Здесь номер телефона. Если будут какие-то проблемы: билета назад не будет, или что еще... Звони, помогу!
– Спасибо! – Тоська убрала листок в записную книжку.
Штавбонько отвернулся от нее и что-то сказал шоферу. Тот ответил. И они стали переговариваться короткими и непонятными фразами.
Тоська сначала прислушивалась. Потом ей это надоело. Она заскучала, стала смотреть в окно и думать о том, как ее встретит Марина…
***
Дверь на звонок открыла Марина.
– Тонька! – обрадованно взвизгнула она. – Как хорошо, что ты приехала!
Тоська подозрительно посмотрела на нее: «Что это она так мне обрадовалась?» и сразу устыдилась своего подозрения: могла же Марина просто обрадоваться встрече с подругой? Люди меняются.
Но Марина не изменилась.
– Поможешь мне еще раз? – таинственно шепнула, стягивая с подруги плащ.
– Генрих Осипыч опять на даче? – огорченно повернулась к ней Тоська. – А он мне так нужен!
– Да!!! На даче! И будет только завтра! – быстро проговорила Марина. – Так как? Поможешь?
– Опять толстолобик, который Джоконду на компьютере распечатывает?
– Нет! – счастливо зашептала Марина. – Помнишь, как ты врала Генриху? Так убедительно, что я поверила, будто ничего не было и стыдиться мне нечего! Сеню я тут же забыла! Всё! Как отрезала! Новую жизнь начала! Пойдём на кухню. Там расскажу…
На кухне она торопливо включила кофеварку.
– Будешь? – кивнула на початую бутылку шампанского.
– Нет, не хочу.
– Как скажешь! Она убрала шампанское в холодильник. Достала колбасу, сыр, масло… Пододвинула хлебницу.
– Делай бутерброды… Кофе сейчас будет готов.
– Ну, рассказывай! Что за новая жизнь?
Тоська разрезала булочку пополам и намазала ее маслом.
– Он – музыкант!
– Уж не тот ли, кто в прошлый раз на пианино «Собачий вальс» играл?
– Что ты! Он гитарист! Гений! Он – прирожденый ритмуха! Я влюбилась! В первый раз! Тонечка! Я так счастлива!
Марина закружилась по кухне.
– То-оня! Он – тако-ой!!! Если бы ты его увидела…
– Так познакомь! – улыбнулась Тоська, жуя бутерброд.
– Ага, прям щас… – остановилась Марина. – Отобьешь!
– Можно подумать, я у тебя кого-то отбила!
– Знаешь, на институтские вечера с тобой из девчонок никто не любил ходить! И я – тоже! Помнишь, как тебе наша парикмахерша отказалась прическу делать? Так это мы ее попросили, чтобы ты на вечер не пошла… А то только тебя и приглашают танцевать.
– А я и без прически пошла… И всё равно приглашали! Глупые вы…
– Слушай, а что ты про Генриха сказала? Зачем он тебе нужен? Что случилось-то?
– Ты знаешь, такой случай загадочный. Человек пропал. Может, даже убит! Ты главное с Генрихом встречу мне устрой! Я всё ему расскажу. Это очень важно!
– Устрою! – важно кивнула Марина, доставая из пачки сигарету. Потом взяла с полки какую-то красивую коробочку и повертела ее перед Тоней.
– Красота! Да? Знаешь, что это такое?
– Нет.
– Смотри! – Марина вытянула полные губы и, зажав между ними сигарету, достала из коробочки спичку, чиркнула ею и прикурила. – Оп-ля!
– Это что? Спичечница?
– Ага! Антиквариат! Глянь, какая красивая!
– И где ты такую купила?
– Ха! Разве такое продается? Музейная вещь! Из наследства Генриха!
– Кто ж ему такое наследство оставил?
– Он знаешь, как сказал? Штай… штайберг-ская спичечница. Вот. Значит, какой-то Штайберг оставил. Еврей, наверное… Только здесь дефект, маленькая трещинка. На, глянь!
Тоська взяла спичечницу, повертела в руке, нашла и рассмотрела между узорами маленькое овальное клеймо с цифрой 84 и женской головкой в кокошнике, повернутой влево!
Кофеварка хрюкнула в последний раз. Марина налила кофе в чашку. Поставила перед ней, забрала спичечницу.
– Давай ешь и пей! Ты чего это? Прямо в лице изменилась! О чем думаешь? Да поговорю я с Генрихом! Не волнуйся! Только не сегодня!
– Да я пью, пью. От тебя можно позвонить?
– Да звони… Кому это ты будешь звонить, интересно?
– Сейчас… Номер телефона только найду...
Тоська взяла свою сумку, открыла, вытащила записную книжку, перелистала страницы. Бумаги скользнули из нее и упали на пол.
Марина наклонилась, подняла.
– Кто это? Такие страшные! Рисунок, да?
Она пригляделась повнимательнее.
– Ой!.. А я ведь вот этого видела… Да-да. Видела.
– Видела? – поразилась Тоська. – Где?
– У нас на даче. Генрих с ним в саду разговаривал. В дом он не зашел!
– Не зашел? Почему? – рассеянно спросила Тоська, нервно листая странички записной книжки: – Где эта бумажка с телефоном?
– Почему? Только не смейся!
– Не буду.
– Генрих сказал, что этот чудик герань в наших окнах увидел… А у меня герань везде стоит. Это очень полезно, я читала. Так вот. Он, – она показала на фотографию, – сказал, что этот цветок его бесит.
– Герань бесит?
– Ага! Запах. Чудно, да? Я его поэтому и запомнила. Еще у него котяра есть. Он везде его с собой таскает.
– Черный?
– Котяра? Да. Жирный такой. Фу!
– Так я позвоню? Где у вас телефон?
– Звони. Там, в прихожей. А откуда эти рисунки у тебя? И зачем?
– Потом объясню, – Тоська нашла нужную бумажку, забрала фотографии, снова вложила их в записную книжку и вышла.
Набрала номер.
– Мне нужен Штавбонько. Ну да, Валентин Валентинович. Нет его? А когда… Передайте ему, пожалуйста, что звонила Антонина Акимовна. И еще передайте: «А квадрат плюс Б квадрат». Нет, это не квадрат суммы! Это – сумма квадратов. Я не шучу! «А квадрат плюс Б квадрат». Так и передайте! Это очень важно. Спасибо.
Тоська вернулась на кухню.
– Марин, ты сейчас можешь Генриху позвонить? Знаешь, дело очень серьезное!
– Ну и что за дело? – недовольно спросила Марина.
– Ты понимаешь, вот эти, которые на фотографии, – преступники! С ними связана пропажа человека! А может, даже и убийство!
Тоська старалась говорить уверенно, сгустить краски, чтобы убедить недовольную просьбой Марину.
– Пойми, они опасны! Надо Генриха предупредить! Он тоже в опасности! Их ловят! А он знает одного! Может помочь поймать!
– Ну ладно. Раз так… – вздохнула Марина и вышла в коридор.
Вскоре вернулась.
– Сейчас приедет, – сказала и недоуменно пожала плечами. – Надо же! Даже уговаривать не пришлось. Значит, действительно что-то важное у тебя.
– Ну да, – Тоська уверенно кивнула головой, хотя на душе у нее было неспокойно. Всё окончательно запуталось: спичечница, портрет преступника, ненавидящего герань… Даже эти слова, сказанные Мариной, – «прирожденный ритмуха», да еще гитарист… Не много ли совпадений? "Ну ничего,– думала она, – сейчас приедет ее Генрих. Он всё-таки из органов… Всё выяснится".
Потом они сидели, болтали.
Тоська расспрашивала, как у нее с любовником. Хотелось узнать, кто он? Правильна ли ее догадка? И еще ей было интересно, как это бывает. И почему это бывает?..
– Как ты так можешь? И муж, и любовник…
И уточнила:
– Любовники…
– Тонь, а ты знаешь, что такое любовная страсть? Что из-за нее делают?
– Только из литературы – про "инициалы страсти"...
– Ну так знай, что сопротивляться этому невозможно! Не-воз-мож-но! Понимаешь? – развела руками Марина. – Вот песня есть такая… Там слова… Сейчас вспомню… Там про горечь, страсть и падение... Забыла.
– Горечь! Горечь! Вечный искус –
Окончательнее пасть... – помогла Тоська. – Это Марина Цветаева.
– Да? Ну вот видишь? Даже она…
– Ну а как же Татьяна Ларина? Не пала, укротила свою страсть: «Другому отдана, буду век ему верна?..»
– А как же Анна Каренина? Не захотела укрощать, не побоялась, «что будет говорить княгиня Марья Алексевна»! – удивила Тоську цитированием Марина. – Я, конечно, не Анна Каренина. Знаешь, я ведь к Генриху очень хорошо отношусь, но как мужчина он меня не волнует и не волновал. Отсюда горечь и искус. Я у матери, перед тем как за него идти, спрашиваю: как быть? А она мне: половое влечение с годами проходит, а человек хороший остается. Выходи, если мужчина хороший! Я и вышла.
– А не хочешь, как Анна Каренина? Оставить мужа. Детей у вас нет. И начать новую страстную жизнь с мужчиной, который волнует?
– Я же говорю: я не Анна Каренина! В остальном же меня Генрих устраивает. Вот с годами влечение пройдет, тогда буду век ему верна!
– А это не считается предательством?
– А я никого не предаю. Предательство из-за страсти – это Андрий у Гоголя. Это у него «потребность любви», – опять удивила Марина Тоську. – Помнишь, в институте спектакль играли? Как он говорит панночке? «Отчизна моя – ты!.. и всё, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»
Азартно процитировав, она успокоилась и продолжила:
– Вот мой брат. Сказал матери: если выбирать между тобой и моей женой, то я выбираю жену.
– А зачем выбирать?
– Поссорились... женщины.
– И как же они живут?
– Живут. Его жена нашу мать игнорирует. А брат мать «мамой» не называет. Старается обходиться без обращения. Мать себя винит: что-то не так сделала, где-то не так поступила, что заставила его так сказать! Представляешь? Прямо юродство какое-то!
– А я думаю, что ему потом стало стыдно за свои слова, поэтому он ее не называет «мамой». Не считает себя вправе.
– И ты туда же! Тоже оправдания ему ищешь! Еще одна юродивая. Это тебе пример предательства по страсти! А я никого не предала! Так что не осуждай меня! Мы просто с Генрихом разные люди, но как-то уживаемся.
– Люди разные, а птицы одной породы. Поэтому уживаетесь. Курица и петух. Только ты – умная курица. Ты, страстями влекомая, не даешь рубить себе голову.
– Басня, что ли, какая? – недоуменно спросила Марина.
– Аллегория. В басне должна быть мораль. А здесь какая мораль? Мне кажется, что Генрих всё про тебя знает. Ты скрываешь любовников, он – тоже что-то скрывает от тебя.
– Ты думаешь, у него кто-то есть? – встревожилась Марина.
– У него – своя тайная жизнь, – фантазировала Тоська. – В ней тебе пока места нет.
Марина сдвинула брови, наморщила лоб и задумалась. Пригорюнилась.
– Ладно, Марин, я пошутила, – пожалела ее Тоська. – Лучше расскажи, кто он, твой последний любовник? Какие инициалы твоей новой страсти?
– Вот не надо так шутить! Расстроила меня. Ладно, проехали. Инициалы моей страсти? Назовём их так: ИКС и… – Марина, прислушиваясь, поднесла палец к губам. – Т-с-сс…
Тоська навострила слух и услышала, как открывается дверь.
– Генрих вернулся! Будь здесь! – Марина выбежала из кухни.
Что-то коротко, как приказ отдал, произнес Генрих Осипович и куда-то прошел, громко хлопнув дверью. Наверное, в ванную или в туалет.
На кухню заглянула Марина, призывно махнула рукой.
Тоська взяла сумку и вышла вслед за ней. Они пошли по коридору.
Марина открыла дверь в комнату.
– Кабинет Генриха! Как тебе?
– Впечатляет! – огляделась Тоська. – Кабинет писателя или ученого.
Марина подошла к солидному письменному столу, провела рукой по высокой кожаной спинке стула и кивнула на малахитовый письменный прибор с бронзовыми деталями:
– Антиквариат! – похвалилась и передвинула поближе к нему массивную хрустальную пепельницу с серебряным ободком. – Тоже!
На стене над приземистым кожаным диваном висела картина в богатой золотой раме. Тускло отсвечивала светлая вода реки, темнели фигуры животных, пьющих воду; на фоне живописных кустов выделялись силуэты людей.
Судя по сюжету и кракелюрам, картина была старая.
– Тоже антиквариат? – спросила Тоська.
– Конечно!
– А кто художник?
– А черт его знает! Она мне не нравится! Какие-то коровы, пастушки! Ты лучше глянь, книг сколько! Как у ученого! – Марина с гордостью показала на книжные шкафы вдоль стены.
«Э, нет, – подошла, пригляделась к книгам Тоська, – библиотека не ученого!»
За стеклом тесно прижались подписные издания. В основном – «огоньковские». Новенькие, нечитаные.
– А это? Тоже антиквариат? – Тоська кивнула на журнальный столик, где стояла керамическая тонкошеяя ваза с бумажными розами под настоящие. Искусственные желтые розы были не к лицу солидной кабинетной обстановке.
– Сама делала! Из крепа. Нравятся? Могу тебе сделать!
– Спасибо! Я умею.
– А! Я помню! Ты с черной розой на Новый год была? Да? Это ты сама сделала?
– Я...
– Ну что у тебя за срочное дело? Что там за просьба?
Тоська не заметила, как вошел Генрих Осипович.
Опять на «ты»?
Он по-хозяйски сел за стол.
– Мне крепкого чаю с лимоном, – бросил Марине.
Та кивнула и вышла.
Генрих Осипович закурил сигарету.
– Ну! – по-чиновничьи, нетерпеливо и высокомерно, дернул он подбородком.
И Тоська вдруг оробела против своей воли, почувствовав себя просительницей.
Она подошла к столу, прижав к себе сумку. Больше всего ей хотелось сейчас ответить ему: «Баранки гну!», повернуться и уйти.
Но – Анна Константиновна!
Тоська вспомнила Бетт Девис – любимую актрису сестры Маши, которой та старалась подражать. В красивых нарядах и с безупречной прической актриса в любых обстоятельствах держалась великолепно – со всеми на равных, независимо и свободно. Маша старалась вести себя так же, нанося, как она говорила, визиты родственникам своего жениха – людям простым, принимавшим за правду ее игру в аристократку – нарядную, с прической.
Вспомнила, подошла к кожаному креслу и уселась в него.
Независимо сесть не получилось: противно скрипнув кожей, кресло приняло ее в глубину так, что ногу за ногу не закинуть.
В таком кресле, усевшись с ногами под себя, только телевизор смотреть или читать. «Тоже мне – Бетт Девис!»
Тоська пристроила сумку на коленях и снизу, из глубины кресла, посмотрела на Генриха Осиповича.
Тот задумчиво курил и тоже глядел на нее. Независимо и свободно. Но была в его взгляде какая-то настороженность.
– Ну, я слушаю, – он стряхнул пепел в пепельницу. – У меня мало времени…
– Значит, так… – начала Тоська. – Пропала моя знакомая. Я бы не обратилась к вам, если бы нити не вели в Новосибирск.
Тоська старалась излагать мысль четко и коротко.
Брови Генриха Осиповича вопросительно поднялись.
– Да-да… – она испугалась, что он перестанет ее слушать, и сбивчиво продолжила: – У меня есть фотопортреты этих преступников. И одного узнала Марина. Она видела его с вами. Я должна вас предупредить! Я как раз и хотела просить помочь в поисках преступников. С ними связана пропажа моей знакомой.
– А почему ты решила, что я могу помочь?
– Ну вы же в органах работаете? Марина сказала.
Тоська выбралась из кресла, опять противно скрипнувшего кожей, и подошла к столу.
Вошла Марина с подносом в руках.
– Чай. Прошу! – она поставила поднос на край стола. Чай золотился в тонком стакане, стоявшем в красивом подстаканнике. Серебряная вилочка для лимона, ложечка… Тоська непроизвольно обежала глазами поднос: вдруг опять что-нибудь знакомое.
– Чаю хочешь? – по-своему понял ее взгляд Генрих Осипович.
– Нет, спасибо. Я уже пила кофе.
– Можешь идти! – кивнул он Марине и раздраженно сказал: – И убери ты, наконец, эту вазу с жуткими цветами! Сколько раз просил тебя ее здесь не ставить!
Марина молча скривила губы, демонстративно медленно подошла к журнальному столику, взяла вазу и, покачивая бедрами, так же медленно вышла.
Генрих недовольно посмотрел ей вслед.
Тоська открыла сумку и достала фотографии:
– Вот их портреты.
Генрих Осипович неторопливо затянулся сигаретой.
Тоська положила фотографии на стол. Придвинула их ближе к нему.
Генрих Осипович рассеянно посмотрел на верхнюю, затем мизинцем сдвинул ее в сторону и, склонив голову набок, прищурился, выпуская дым. Размышлял. Потом он выдвинул верхний ящик стола. Тоська не спускала с него глаз, ожидая его вопросов, решения.
Она невольно заглянула в выдвинутый ящик. Под папкой, которую он достал, остался лежать желтый конверт. Такой знакомый желтый конверт. Где, где она его видела?
Но Генрих Осипович не дал времени на раздумывание. Взяв из папки несколько чистых бланков, он положил папку назад в ящик и закрыл его.
– Вот, – он протянул ей листы, – всё, что ты сейчас рассказала, напиши здесь. Дадим делу официальный ход. Здесь – свои данные: ФИО, где работаешь и т.д.
Он выдвинул другой ящик, достал авторучку и, думая о чем-то, рассеянно произнес: – Так ты, значит, из Сибирского…
– Ну да, – Тоська взяла ручку, листы, – а где можно писать?
– Вон там, на журнальном… – кивнул он на столик. – И побыстрее!
Тоська села на краешек кресла, чтобы не сползти вглубь, неудобно наклонилась над листами и стала писать. Записала свои данные, где работает. И вдруг подумала: «А откуда Генрих знает про Сибирское, что я оттуда? Когда рассказывала, я ведь район забыла назвать. Наверное, Марина сказала», – нашла она объяснение и стала писать. Начала с кражи икон, встречи преступников с директором… Потом – как она видела машину с новосибирскими номерами в районе, как после этого пропала Анна Константиновна. Подумала еще и дописала, что Марина признала одного из преступников, видела его с Генрихом Осиповичем на даче. И про герань, запах которой его бесит.
– Вот, – она протянула листы.
Генрих Осипович взял, пробежал глазами и протянул новый лист бумаги.
– И еще надо подписать вот это. Подписка о неразглашении.
– Неразглашении чего?
– Всего. Что ты здесь услышала, узнала и сказала – не должен знать никто! Ты поняла?
– Поняла. Хотя я ничего здесь не услышала и не узнала.
– Подписывай. Таков порядок.
И усмехнулся:
– Еще услышишь и узнаешь! Всё впереди!
Тоська, пожав плечами, взяла листок.
Подписка. Даю настоящую подписку в том, что нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах не буду сообщать сведения… Мне объявлено, что за нарушение этой подписки я подлежу ответственности в уголовном порядке как за оглашение секретных сведений. Подпись. Дата.
Она растерянно посмотрела на Генриха Осиповича.
– Каких таких сведений?
– Всё, что ты рассказала. Ты хочешь, чтобы преступников поймали?
– Хочу.
– Для этого ты должна молчать, чтобы их не спугнуть. Делу дается официальный ход. Подписывай!
Тоська, опять пожав плечами, подписала. Протянула листок Генриху Осиповичу
Тот взял, аккуратно убрал в папку. И вдруг спросил.
– Как ты относишься к творчеству Солженицына?
«Да они что? Все сговорились?..» – опешила Тоська, но ответила, опять пожав плечами:
– Нормально отношусь.
– К отщепенцу, предавшему Родину, ты нормально относишься?
– К отщепенцу? Он же писатель.
– Писатель прежде всего патриот! «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»! Слышала?
– Да. Это – Некрасов.
– Советские писатели всегда вместе со своим народом и коммунистической партией боролись за высокие идеалы коммунизма, за мир и дружбу между народами. Эта борьба – веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны. Ты согласна?
– Ну да, согласна.
– А Солженицын ниспровергает идеалы коммунизма! Его антисоветская сущность поведения отчетливо прослеживается и в литературном творчестве. Все его, так сказать, сочинения рассчитаны на развенчание идей Великой Октябрьской революции, дискредитацию истории Советского гоcударства, инспирирование антиобщественных акций. Сказать, что социализм – это необузданная эксплуатация людей! А? Кто он после этих слов?
Тоська опять пожала плечами.
– Вот-вот. Мало того, проводя работу по антисоветскому воздействию на лиц из своего окружения, Солженицын установил и расширяет с этой целью контакты в различных городах страны. Его единомышленники выявлены и в Новосибирске.
У Тоськи от недоброго предчувствия сжалось сердце.
– И ты помогла выявить одного из них.
– Я?!
– Да. Ты же два часа беседовала о Солженицыне с профессором…
Он заглянул в папку, лежащую на столе.
– Так, профессор Суперанский Дмитрий Харитонович.
– Да, я… Но мы говорили о литературе, а не о его политических взглядах. Солженицына печатали в журнале, – Тоська тоже решила говорить убедительно, опираясь на авторитеты, – в советском толстом журнале «Новый мир». И я повторила мысли наших известных писателей Твардовского, Залыгина. И еще раз сказала: – Но только о литературе! О литературе! А профессор просто слушал.
– Не защищай! Его уже вызывали куда следует… Побеседовали, чтобы не дурил больше головы молодежи. Так что и ты будь в следующий раз умнее. Не прославляй отщепенцев! У тебя вся жизнь впереди!
Тоська кивнула головой. Щеки пылали. «Предательница! Предательница! Теперь так считает и профессор, и Ирина Николаевна, и все… Господи, стыд-то какой!» И тут же пришла мысль: «А откуда Генрих узнал? Профессор кому-нибудь сказал?.. Или Саша? Ирина Николаевна?..»
– Ну-ну! Не переживай! Сейчас сделаем так. Я должен уехать. А ты с Мариной отправляйтесь сегодня в театр. Смотреть «Жизель». Любишь балет?
Тоська растерянно кивнула и одновременно пожала плечами.
– Билеты я сделаю. Марина знает, куда подойти. Ну а завтра милости прошу на охотничью заимку. Приглашаю на охоту. Ну и поговорим обо всём поподробнее.
Он отхлебнул чай из стакана и поморщился:
– Холодный!
– Какая же теперь охота. Весна. На кого охотиться? – сердито спросила Тоська.
– На самцов глухаря, на токующих самцов тетерева, на селезней уток, гуся белолобого, – деловито перечислил Генрих Осипович.
– У нас на них весной не охотятся! Запрещено! – недружелюбно заметила она.
– А чем же у вас весной в деревне занимаются? Пьянствуют? – просматривая какие-то бумаги в папке, рассеянно усмехнулся он.
– У нас все сейчас дрова на зиму заготавливают! – начала уже злиться Тоська.
– Дрова? Зачем? Ах да... Ну это у вас! А у нас закрепленное охотничье угодье!
– говорил он, не обращая внимание на перемены в настроении Тоськи.
Потом посмотрел на часы:
– Мне надо ехать. Марина! – громко позвал он и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.
Тоська взяла свою сумку и тоже вышла.
– В общем, знаешь, куда подойти. Как всегда, – закончил свои наставления Генрих Осипович и снова вошел в кабинет.
– Знаю. Тонь, сегодня идем смотреть балет! Была в нашем театре?
– Нет.
– А ты знаешь, что под театром находится подземный город? Говорят, что это бункер Сталина!
– Марина, не повторяй глупости! – крикнул из кабинета Генрих Осипович и громко стал объяснять: – Когда-то под театром размещалась котельная, которая отапливала театр. Вот к этой котельной и была проложена узкоколейная железная дорога...
Он вышел из комнаты, закрыл дверь на ключ и, подняв указательный палец вверх, продолжил:
– Длиной всего 20 метров, по которой вагонеткой доставляли уголь к котлам.
Видно было, что это он говорит не первый раз.
– Ну, Генрих, – капризно надула губы Марина. – А я верю в чудеса! Это так красиво! Подземный город! Железная дорога, уходящая в подземелье!
– Глупости! Лучше помоги мне надеть плащ.
– А еще говорят, что во время войны в театре хранились картины из Третьяковки и каких-то других музеев, – держа плащ, как швейцар, радостно тараторила Марина. – А еще, – она сделала паузу, – говорят, что в Новосибирск вывезли Янтарную комнату! Не всю, конечно! И она сейчас находится где-то в сибирской тайге! Вот!
Генрих Осипович вдел руки в рукава плаща, Марина ловко подтянула его вверх, ему на плечи. Застегивая плащ, он повернулся к ней.
– И кто же тебе это сказал?
– А... Я уже не помню, – вдруг растерялась Марина и смешно захлопала ресницами.
– Ну-ну... Очередные глупости.
Генрих Осипович открыл входную дверь, обернулся.
– Завтра в восемь часов утра за вами приедет машина. Будьте готовы. Всего хорошего! – он привычно взмахнул рукой и закрыл дверь.
Тоська перевела дух и наконец-то освободилась от своей сумки. Поставив ее на тумбочку в прихожей, она мимоходом взглянула на себя в настенное зеркало и не понравилась себе: волосы взлохмачены, щеки красные, глаза испуганные…
Прижала руки к щекам, закрыла глаза и постаралась успокоиться.
И вдруг перед глазами возник желтый конверт. Она вспомнила его. Он или не он? Мало ли желтых конвертов! Тот ли это? Как бы взглянуть…
Она повернулась к Марине. Та с любопытством наблюдала за ней.
– Душно у вас, – пояснила ей Тоська свое состояние и, как можно равнодушней, сказала:
– Сейчас вспомнила, что увидела в кабинете книгу, которую давно искала. Можно я посмотрю цитату одну, нужна мне...
– Посмотри.
Тоська повернула ручку двери.
– Дверь закрыта.
– А у меня ключ есть.
Марина сходила на кухню, принесла ключ и открыла дверь:
– Давай, смотри.
Тоська подошла к книжному шкафу, открыла дверцу и пробежала глазами по корешкам книг: что бы взять? Любопытная Марина маячила сзади.
К счастью зазвонил телефон. Она тут же бросилась к нему из комнаты.
Из коридора донеслось ее радостное: «Аллё-о! Да! Да…»
Тоська так же стремительно бросилась к письменному столу. Успеть бы только взглянуть! Но ящик стола был закрыт на ключ.
Она подергала его, вернулась к шкафу и закрыла дверцу.
– Ну что? Нашла? – вошла Марина, радостная и возбужденная после телефонного разговора.
– Да. Всё в порядке. Слушай. Я вот вспомнила сейчас. Откуда ты узнала про Янтарную комнату?
Марина таинственно подняла указательный палец вверх: «Сейчас!» – и выбежала из кабинета.
Вернулась еще более таинственная, держа что-то на ладони.
– Смотри!
– Что это?
– Шляпная булавка. Или заколка. Вещь старинная! Янтарь, золото, бриллианты. Как тебе?
– Необыкновенно красиво! Можно? – Тоська осторожно взяла ее в руки и стала разглядывать.
Капля прозрачного янтаря с вишневым отливом. Внутри – искрящиеся веерообразные трещинки. У основания капли – золотые лепестки с бриллиантами. Круглая подножка тоже усыпана бриллиантами. Золотой стержень, тонюсенькая золотая цепочка.
– Надо же! Я слышала, что янтарь не сочетается с золотом и бриллиантами, что они своим величием затмевают его. И верила этому. А сейчас вижу обратное. Наверное, всё зависит от мастерства и вкуса ювелира. Как ты думаешь?
– Так же! – Марина забрала булавку у Тоськи. – Вещь очень дорогая. Я узнавала. А еще – янтарь очень полезен для здоровья. Я консультировалась. В нем – концентрированная соль янтарной кислоты. Эта соль стимулируют нервную систему и регулируют работу почек.
Проговорив это, она зажала в руке янтарную заколку и вышла из комнаты. Понесла назад, наверное, в спальню. Прятать…
– Теперь за тебя можно не волноваться! – крикнула ей вслед Тоська. – У тебя никогда не будет пиелонефрита!
Марина услышала, вернулась.
– А и не надо. Нефрит – камень не драгоценный. Простоват для меня.
– Напрасно пренебрегаешь! Нефрит тоже обладает лечебными и магическими свойствами! – сыронизировала Тоська. Марина поняла, усмехнулась:
– Ну вот и ищи того, кто тебе его подарит. А у меня уже есть даритель! – она победоносно подняла вверх руку с булавкой. Огнем сверкнул янтарь! Точный скипетр!
– Генрих подарил? Наследство опять его?
– Генрих? У него на такое вкуса не хватит! Вот его вкусовой потолок! Коровки с пастушкАми! – она кивнула на картину.
– Желтые бумажные розы, конечно, недосягаемо выше! Я понимаю!
– Ничего ты не понимаешь!
– Так скажи! Кто он такой, твой высокохудожественный и щедрый даритель?
– Дай слово, что не проболтаешься!
– Да не проболтаюсь! Ты же знаешь!
– Знаю! Ты – не из болтливых! Это – подарок... – начала она, но не закончив, махнула рукой. – А, неважно! Пойдем на кухню, перекурим это дело!
Марина закрыла кабинет, сходила в спальню, спрятала булавку.
На кухне она закурила, чиркнув спичкой о знакомую спичечницу, воодушевленно выпустила дым. Тоська поняла, что про дарителя Марина говорить не хочет.
– Ну так при чем здесь Янтарная комната? – напомнила Тоська. – Я читала, что ее немцы вывезли в Кенигсберг, а потом она пропала. И что там были только панели для облицовки комнаты из резного янтаря. Ну еще мебель, люстры...
– А вот, оказывается, и нет! Они не всё вывезли. Наши раньше успели вывезти в Новосибирск. Но не всю, только часть ее. И там не только панели и мебель были, но и ювелирные украшения, посуда, подсвечники, хрустальные рамы для зеркал, оправленные янтарем!
– И куда же это всё подевалась?
– После войны увезли назад, в музеи… Но, – Марина понизила голос, – много было украдено. Охранники там или кто другие, из органов. Не знаю. Но они вычислили следы похищенного и по этим следам – в экспедицию. И кое-что нашли. Не всё, конечно. Вот булавку! Он мне подарил!
– Кто – они? Кто – он? Про кого ты говоришь? Что за экспедиция?
– Много будешь знать – скоро состаришься! – Марина таинственно прищурила глаза, затянулась, выпустила дым. Тоська молча ждала: знала, что она обязательно еще что-нибудь скажет. И не ошиблась. Марина задумчиво сделала несколько затяжек и, понизив голос, сказала:
– А еще… он мне отдал на сохранение план! Сказал, чтобы я его спрятала!
– План чего?
– Всё-всё-всё! Больше ничего не скажу! И так много разболтала! Клянись, что никому не скажешь! Особенно Генриху!
– Не скажу! Я подписку дала!
– Верю, – Марина покровительственно взглянула на подругу. – Ну, так ты довольна? Всё же получилось, как просила! И с Генрихом поговорила. И в театр пойдешь, и завтра – на заимку. Это специальный дом в охотничьих угодьях! Кроме посвященных, никто о нем не знает! Секретный! Я там однажды была.
– Ты ведь тоже поедешь?
– Да ну! Я отсыпаться буду! Генриху навру, что плохо себя чувствую! Простудилась в театре. Мороженое съела! Подтвердишь? – она подмигнула. – А в лесу – красота вокруг такая! Отдохнешь от души!
– Марин, я не отдыхать приехала.
– Помню. Знакомая пропала. Вот там и обсудите с Генрихом…
– Во время охоты? Потом они пить будут.
– Ну не понравится – уедешь! Полчаса пешком через лес до станции. Там электричка проходит в город. Мне как-то пришлось тайком смываться. Давай напишу название станции!
– Полчаса пешком через незнакомый лес?
– Ну минут сорок! Что ты испугалась? Ты же ориентированием в институте занималась! Я тебе и планчик набросаю! Есть на чем?
Тоська достала из сумки ручку и записную книжку, открыла на чистом листе и протянула Марине. Марина, зажав сигарету в углу рта и прищурившись от дыма, написала название и начеркала план.
– Понятно?
– Разберусь. Если, конечно, понадобится.
– С Генрихом надо востро ухо держать! Потом спасибо скажешь!
– Я и сейчас могу сказать, – пошутила Тоська, убирая записную книжку. – А ты Генриху говорила, где я работаю?
– В деревне, в школе. Говорила. А что здесь секретного?
– А в каком районе работаю, говорила?
– Да я и сама не знаю. Мне-то это зачем? Письма мы друг другу не пишем.
– Странно. Он откуда-то знает!
– Должность у него такая, – Марина пожала плечами, выбросила сигарету в открытую форточку и повернулась к Тоське.
– Теперь внимательно слушай, что я скажу! В театр пойдешь одна. Не надо делать удивленное лицо! Ты же мне обещала помочь! Вот и слушай! Я тебе дам записку...
И Марина стала подробно рассказывать: к какому окну подойти... администраторша – пожилая... Софья Абрамовна... выглядит для своих лет очень хорошо... два билета… передать привет...
– Ну? Запомнила? – строго спросила ее Марина.
– Запомнила. А ты почему не пойдешь?
– Потому что вечером придет он! Икс! Ты же меня снова выручишь?
– Выручу.
– Кстати, тебе есть где сегодня переночевать?
И, не дав растерявшейся Тоське ничего сказать, Марина торопливо предложила:
– Слушай! А может, ты опять к Нинке? Они о тебе очень хорошо отзывались! Правда, Лилька, когда я еще тогда ей сказала, что ты ночевать у них будешь, жутко разнервничалась. А потом помнишь, когда ты ко мне в день своего отъезда в деревню приехала? Ну когда надо было Генриху врать?
– Помню. И что?
– Это Лилька мне позвонила утром и сказала, что ты до сих пор у них и что Саша тебе букет белых роз купил. Она его встретила в центре, в цветочном магазине. Он такой счастливый был! Сказал Лильке, что влюбился... Домой к тебе спешил... Лилька так разоли-илась тогда-а... – с тайным злорадством рассказывала Марина. – Я от нее и узнала, где ты, и позвонила тебе, чтоб ты меня выручила.
– Он мне цветы нес, а ты меня от них срочно выдернула! И ничего мне про букет не сказала!
– Ну, Тонь! Ты же помнишь, что у меня был вопрос жизни и смерти!
– Бессовестная ты всё-таки!
– Ну а ты что, по-другому, что ли, поступила бы в такой ситуации? – пожала плечами Марина.
Тоська только вздохнула и ничего не ответила.
– Так как? К Нинке поедешь? – взбодрилась Марина.
– Нет! – помотала головой Тоська. – Теперь я не могу к ним.
– Это из-за Сашки? Что у вас ничего не получилось? Ну так что ж ты хотела! Он букет, между прочим, который тебе купил, Лильке подарил! Они теперь встречаются! Вот так. Не пара ты ему, сельская учительница.
– Это Лилька тебе так сказала? Или кто?
– Да они разве скажут! Интеллигенты. Они – люди деликатные! А Лилька мне, как подруге, рассказывает всё. Ну и сама я – не дура какая, тоже догадалась!
– Догадливая. И Лилька твоя врет про букет. А не могу идти к ним не из-за Саши. Из-за профессора. Они, наверное, думают, что я на него донесла. Твой Генрих мне сказал, что это я помогла его разоблачить!
– Это какой профессор? С которым ты о Солженицыне болтала?
– Да.
– Ой, его ведь чуть из института не турнули. Вызывали. Разговаривали серьезно. Солженицын ведь сейчас под запретом! Он – отщепенец! Ты – в курсе?
– В курсе. Твой Генрих просветил. Но как про разговор узнали? – Тоська огорченно пожала плечами. – Ума не приложу.
– Уж и тайна! – засмеялась Марина, закуривая новую сигарету. – Это я рассказала Генриху. Ну ты чего?.. Что здесь такого? Я просто рассказала.
– Ты? Ты рассказала? – не веря, переспросила Тоська.
– А пусть твой профессор не болтает! И ты не болтай! Ладно. Проехали. Так как? Есть где переночевать?
– Марина! – Тоська смотрела на нее с ужасом. – И ты, зная всё это, предлагаешь мне к ним идти ночевать? Как тебе не стыдно! Что они обо мне подумают? Если уже не подумали. Не перестаю я тебе удивляться! Как так можно?
– А вот и не стыдно! И нечему тут удивляться! Я ж не знала, что этот отщепенец под запретом.
– А если бы знала? Рассказала бы?
– Конечно!
Марина удивленно и строго посмотрела на Тоську.
– Это работа Генриха! Он за это зарплату получает. А я должна ему помогать! Ты – из деревни, тебя не тронут. А профессору этому – так и надо! Все они, как Генрих говорит, с гнильцой. Помнишь институтскую песню?
И Марина, дирижируя зажатой между пальцами сигаретой, азартно пропела:
– Бей профессоров! Они – гадюки! Замутили все они науки… Ну и так далее… Вот! Это профессору твоему должно быть стыдно! Ладно. Давай собирайся. Билеты надо заранее забрать!
Марина опять выбросила сигарету в форточку.
– Да и мне надо приготовиться, – потянулась она. – Давай собирайся! Знаешь, где театр?
«Какой-то абсурд! Страшный сон! Так не бывает!..» Тоська рассеянно кивнула и вышла из кухни, оделась, поправила перед зеркалом растрепавшиеся волосы, глядя на свое лицо и не узнавая себя, взяла сумку.
Марина вышла следом и молча наблюдала за ней.
– Второй билет не продавай! Принеси оба назад! Генрих может проверить! – вдруг огорошила она Тоську.
– Я и не думала ничего продавать.
– Сейчас не думала, а потом...
– Марин, у тебя какие-нибудь принципы нравственные есть? – не выдержала Тоська ее цинизма.
– Нет! – Марина театрально развела руки в стороны. – И вот я, такая беспринципная, живу хорошо и богато! А ты, такая гордая и принципиальная, – плохо и бедно! Бегаешь, помощи просишь! Ночевать негде! Ты мне просто завидуешь! И вообще, иди ты в жопу со своими принципами!
– Марина! – ужаснулась Тоська. – Ты же учитель! Интеллигенция...
– Да. Ну и что? – засмеялась Марина. – Между прочим, сейчас все интеллигентные люди так говорят. Это стильно и модно! Я была недавно в гостях у Лильки… Так вот, там была писательница одна. Вот если бы ты ее послушала! А она – интеллигентная женщина. Культурная. Со связями! И она пользуется этой, как ее, об-с-ценной лексикой! Она сама сказала! Вот! А с учениками я так не разговариваю. Только с учителями, между собой. А ты просто отстала от современной городской жизни в своей деревне. И завидуешь. Ладно. Я тебя прощаю. Иди, а то опоздаешь!
Она чмокнула Тоську в щеку и, подтолкнув к двери, открыла ее:
– Ну до завтра! Давай. И не забудь: бери два билета! А то Генрих проверит! И завтра в восемь приходи! Машина за нами приедет! Это же тебе нужно!
– Что мне нужно? – Тоська ошалело потрясла головой.
– Тебе же разговор с Генрихом нужно продолжить? Из-за тебя стараешься тут, а ты всё недовольна! Ну давай! До завтра! – Марина почмокала воздух губами и закрыла дверь.
Тоська оторопело стояла перед закрытой дверью.
Потом, уже спускаясь по лестнице, расплакалась...
На улице светило солнце. Было по-весеннему тепло. Но на душе было холодно и пусто. Как сказал писатель – в душе была осень. У Тоськи – поздняя осень с голыми ветками без листьев, холодным ветром с дождем и мокрыми щеками.
Не замечая хорошего теплого весеннего солнца, она побрела в сторону театра.
На бульваре присела на скамейку, вытерла слезы и попыталась собраться с мыслями.
– Бред... Театр абсурда... Сумасшедший дом... Всё! Больше сюда ни ногой! Вот завтра съезжу на эту заимку, всё выясню про преступников, и всё! Хватит терпеть ее циничное хамство! Генрих этот тоже! Раз знает про Сибирское – значит, заранее узнавал про меня? Из-за Солженицына? Так всё серьезно? Солженицын – отщепенец! Слово-то какое! Это же, кажется, отступник… или ренегат... Но "отщепенец" как-то унизительнее. Кто только придумывает такие названия? А ведь кто-то еще их и утверждает!..
Взволнованная, она не замечала, что говорит вслух. Проходившая мимо женщина с интересом посмотрела на нее, даже шаг замедлила. Тоська рассеянно кивнула ей и продолжила уже про себя:
"И что мне теперь будет? На работу сообщат? В райком комсомола? Вот передовые комсомольцы обрадуются, что не взяли меня с собой на передовую. Так. Спокойно. Шутки в сторону. Я зачем здесь? Чтобы о себе сокрушаться? Я здесь, чтобы помочь. Чтобы поймали преступников! Спичечница… Значит, этот «Х» – Кондрат? Недаром он так не хотел, чтобы Анна Константиновна доставала ящик с посудой. Спичечницы там уже не было… Завтра на охоте что-то выяснится. И я сообщу Вал Валычу. Или сейчас ему позвонить? Стоп! Я ж ему звонила! Ему передадут. И он будет звонить на телефон Марины! Позвонить еще раз? А что скажу? Я же подписку дала! Как ее… о неразглашении!.."
Тоська уже чуть не плакала от безвыходности своего положения.
– Ладно. Сейчас я иду в театр, потом – на вокзал, пересижу там ночь на лавке. А завтра в восемь – к Марине. На ее выходки не обращаю внимания. Поедем на заимку. Пусть всё идет как идет. Ничего другого я всё равно не придумаю.
Тоська встала и решительно зашагала по бульвару.
Увлеченная своими мыслями, она не заметила, как из "Волги", стоявшей во дворе дома Марины, вышел мужчина. Поправив кепку и слегка надвинув ее на глаза, он неторопливо пошел вслед за ней.
***
Тоська шла к театру. Он был недалеко от дома Марины. Вот уже и площадь перед театром. Она прошла мимо могучих скульптур и вернулась, чтобы разглядеть их получше. Время было.
Ленин – в коротком пальто-накидке. Галстук едва намечен. Детали костюма – тоже. Эти детали и неважны. В скульптуре было движение. И это Тоське понравилось.
Справа от него стояли три богатыря, но не на распутье – смотрели в одну сторону. Тоська пригляделась. Лица одинаковые. Только один бритый, другой – с усами, у третьего – и борода, и усы. Одинаковые сапоги-бутылки. И руки-кувалды. Это – герои революции. Скучные. Стоят как истуканы, хоть и ногу отставили в сторону. Богатыри ей не понравились.
Она подошла с другой стороны монумента. А это кто такие? Эти двое вообще стоят как вкопанные. С поднятыми руками. С чудовищным факелом и с безобразным колосом. Молодые, но очень серьезные. Со-овсем неинтересные…. Они, наверное, продолжатели дела Ленина и своих отцов. Так бы сказал Генрих Осипович. Такие, как они, отщепенца Солженицына читать не будут. «Вот так побеседуешь с Генрихом и тоже отщепенкой станешь», – усмехнулась Тоська.
Эти две статуи, если их спустить с горы, точно останутся без обеих рук.
Будут – Венерой и Венером Милосскими. Какие у всех огромные кисти! А у Ленина? Тоська обошла монумент. Не видно. Нет, вот пальцы левой руки еле видны. Опять – неважная деталь. Наверное, эти фигуры делали скульпторы разного таланта. Надо будет узнать. Интересно, ошиблась или нет.
Тоська глупо бродила вокруг монумента и старалась отвлечься, не думать об унизительном разговоре с Генрихом, о том, как подло поступила Марина.
Интересно, а откуда шла эта двадцатиметровая железная дорога? С какой стороны? Тоська решила обойти театр. Пройдя несколько метров, она поняла, что на это уйдет уйма времени. Вернулась назад, поднялась по ступенькам к колоннам перед фасадом театра.
За ее бесцельными шатаниями наблюдал сидящий на скамейке мужчина.
Как только Тоська, побродив между колоннами, вошла в здание театра, он поднялся и вошел следом.
К окошку администратора была небольшая очередь.
Тоська встала за солидным мужчиной в шляпе, в плаще и с тростью. Мужчина шумно сопел, нетерпеливо поглядывая по сторонам.
«Как дома на кухне в ожидании жениного обеда!»
Получив бесплатную контрамарку, он степенно отошел в сторону и стал ее разглядывать, отодвинув руку далеко от глаз.
Тоська заняла его место у заветного окошка и приготовилась к встрече с «пожилой, но хорошо сохранившейся» Софьей Абрамовной. Но вместо Софьи Абрамовны, она увидела «сиамского разноцветного петушка», того, кто отвечал за культурный досуг Марины.(«А где бабуля?» – «Я – за нее!») В белой рубашке с галстуком в мелкий черный горох, с прилизанным коком на голове он теперь был похож на кильку пряного посола.
«Ну о-очень пряного», – вдохнула Тоська устоявшийся внутри аромат пряных восточных духов.
Деловито прочитав протянутую записку, он вопросительно поднял глаза на Тоську.
– Марина задерживается, а Генрих Осипович уехал на дачу, – сказала она, как можно убедительней.
– Это я знаю. А где Марина?
– Придет! Задерживается. А Софье Абрамовне передают приветы!
Он еще раз внимательно посмотрел на Тоську, как будто запоминая, потом отметил места на лежащем перед ним плане и протянул два билета.
– Спасибо! – поблагодарила Тоська и, отойдя от окошка, остановилась, как и мужчина, разглядывая полученные билеты.
Места были в первом ряду партера.
В гардеробе она сдала плащ седой гардеробщице в простом синем халате с аккуратно пришитым белым кружевным воротничком. Вспомнилась школьная уборщица Клавдия, которая «одиёт» выданный ей директором новый халат дома, а на работе носит старый, затрапезный. А могла бы вот так же.
Гардеробщица вопросительно скользнула взглядом по дорожной сумке, которую Тоська не сдала (там были документы и кошелек), скользнула и по ее одежде...
И Тоська вспомнила, что одета не для театра. Простое платье, в котором она ходит на работу в школу, сапоги. Оглянулась. А никого и не было в вечерних туалетах. Все были одеты буднично. Никто из женщин не переобулся в туфли, все расхаживали в сапогах. Гардеробщица была самой нарядной.
Тоська приободрилась, привела себя в порядок перед зеркалом в дамской комнате, купила у пожилой дежурной в скромном коричневом костюмчике программку балета, брошюру об истории театра.
«Жизель» она уже смотрела в Москве, во Дворце съездов, либретто знала, читать не стала. Открыла брошюру.
«Оперный театр называют Сибирским Колизеем... Интерьер большого зала напоминает античный амфитеатр...» Она пролистала дальше, пробежав глазами по тексту. Ничего не нашла ни о «подземном городе», ни о хранении здесь музейных картин, ни о «Янтарной комнате». Фантазии Марины.
Двери в партер были уже открыты, и Тоська вошла в зал.
С интересом огляделась. Античные скульптуры стояли наверху между колоннами.
Из оркестровой ямы уже доносились звуки настройки оркестра.
Интерьер зала и многоголосие звуков завораживали, настраивали на предстоящие впечатления, и Тоська отдалась их власти. Ей хотелось забыть и Марину, и ее противного Генриха, не вспоминать даже их лиц.
Когда дежурные стали закрывать двери, и начала медленно гаснуть люстра, перед Тоськой вдруг промелькнула чья-то согнутая фигура, пахнуло знакомым пряным ароматом, и рядом, на Маринином месте, оказался бывший «разноцветный петушок».
Пропах духами Софьи Абрамовны или это его запах?
Кажется, Марина называла его Жоркой.
– Белкинс где? – строгим шепотом спросил он.
Тоська непроизвольно оглянулась и пожала плечами:
– Не знаю.
В зале раздались аплодисменты. Зрители приветствовали дирижера. Он взмахнул палочкой, и из оркестровой ямы зазвучали первые бодрые аккорды увертюры.
Жорка с каким-то профессиональным подозрением оглядывал Тоську.
– Правда, не знаю, – прижала она руку к груди.
– Тише! Вы мешаете! – зашикали сзади.
Жорка оглянулся, поднес палец к губам, извиняясь, неприязненно посмотрел на Тоську и, пригнувшись, почти бегом исчез в проходе.
Тоська проводила его недоуменным взглядом.
Раскрылся занавес, и она тут же забыла о Жорке, о его загадочном «белкинсе» и принялась разглядывать декорации французской деревушки.
Всё так близко! Так хорошо видно!
На заднике были нарисованы горы и виноградники. В стороне стоял охотничий домик из крашеной фанеры, в центре – бутафорский домик Жизели.
Она вдруг вспомнила Наташу Ростову в опере: крашеные картоны, изображавшие деревья, полотно на досках...
Вдруг по деревянному полу сцены дробно застучали пуанты. Это затанцевали деревенские девушки.
Мощные икры, затянутые в розовое трико, не вязались с манерной грациозностью рук. Изящные, рафинированные позы не давали признать в них крестьянок.
И опять вспомнилась "одна из девиц с голыми толстыми ногами и худыми руками"...
"Прав Лев Николаевич! Та еще глыба!" – думала Тоська и досадовала: «Лучше бы сидеть подальше!»
Танцу Жизели тоже мешал гулкий стук пуантов. Не спасала и легкая, прозрачная музыка Адана.
"Я сейчас, как и Наташа – недавно из деревни и в серьезном настроении. Поэтому и впечатление от спектакля такое..." – решила Тоська и смирилась.
Смотрела на радостный танец Жизель, еще не обманутой, на принца Альберта, зависающего в прыжке, на его нарисованные брови, которые высоко поднимались всякий раз, когда он картинно выражал вспыхнувшее чувство.
Она уже видела такие поднятые брови.
Прошлой осенью в их деревню прислали инженеров из Новосибирска – в помощь колхозу. Они на грузовиках целыми днями что-то возили. Однажды один из них, молодой и симпатичный мужчина, подвез Тоську до дома. Он непрерывно говорил комплименты, с ребяческим форсом повернув к ней голову и почти не глядя на дорогу. У него точно так же взлетали брови. Было смешно.
Как-то, провожая ее домой из школы, он как бы ненароком налетел на стоящий у ограды стог сена, ткнулся в него головой. Обсыпал сеном себя и Тоську.
– «Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать...» – засмеялась она, стряхивая с себя сухие стебли. Он не узнал Есенина, принял слова за Тоськину шутку и одобритетельно засмеялся. Отряхивался он уже в избе – под понимающие улыбки девчонок – и даже заботливо вытащил соломинку, застрявшую в Тоськиных волосах.
Артист. Почище этого Альберта.
А перед отъездом он пришел к ним в избу, поймав момент, когда Тоська была одна. Заговорил об одиночестве холостой жизни и, подняв брови, о своих чувствах к ней. Потом вдруг стал рассказывать о своей трехкомнатной квартире в центре – в которой нет хозяйки – и написал на бумажке адрес: «Приезжай! Я – весь твой!» И тут же полез целоваться. Тоська отбивалась, а он не отпускал, хватая ее за спину сильными руками.
Но тут вернулись девчонки.
– Я буду ждать! – сказал он на прощание, снова поднял брови и пошевелил ими так многозначительно, что казалось: всех впереди ждет что-то необыкновенное, а ей достанется самое лучшее.
Когда осенью в каникулы они оказались в Новосибирске на конференции, Валь Санна предложила проведать Тоськиного ухажера. «Ты звал! Я приехала!» Автобус привез их на конечную остановку городской окраины. Во дворе деревянного одноэтажного дома играли двое ребятишек, бабка в платке развешивала на заборе тряпки.
– А его нету!» – сказала она. – Заходьте! Нинка, жена его, дома!
Заходить не стали. Поехали назад, по дороге смеялись, представляя, как бы все было, если бы он оказался дома:
— Ты звал!..
Медленно с двух сторон пополз занавес, закрывая балерину, грациозно лежащую на полу со скрещенными по-балетному ногами. Тюль юбки при падении взлетел и застыл над ней воздушным белым облаком – как устремленная к небу ее чистая душа.
Отзвучали аплодисменты.
Зрители потянулись из зала в фойе.
В буфете за столиками уже сидели, пили шампанское. Когда успели?
Тоська тоже взяла фужер шампанского, бутерброд с нежно-розовой рыбой, поискала глазами свободное место и увидела за столиком Жорку, наблюдающего за ней. «Марину ждет! Я же сказала, что она опоздает!»
Тут же вспомнилась Марина, Генрих, разговоры, подписка...
Она повернула в сторону от него, нашла свободный столик, разместилась за ним.
– Не помешаю?
Тоська подняла глаза.
Перед ней с чашкой кофе стоял Вал Валыч!
Как вовремя!
Она почувствовала страшное облегчение. Навернулись слезы...
– Это вы! Ой, как хорошо! – смотрела она на него во все глаза, часто моргая, чтобы остановить слезы.
– Ну-ну! – встревожился Штавбонько, не ожидавший такой ее реакции. – Всё в порядке. Я здесь. Всё хорошо.
– Я звонила вам! – шмыгнула Тоська носом. – Передала шифром, как договаривались! Вам сказали?
– Мне доложили о звонке, – успокоил он ее и даже пошутил. – Правда, запутались в определении формулы.
– Так вы здесь не случайно? Не на балет пришли?
– К тебе пришел!
– А откуда вы узнали...
– Потом. Сейчас ты рассказывай! – поторопил ее Вал Валыч.
– Рассказывать? – Тоська растерялась. – А я уже не могу. Я подписку о неразглашении дала.
– Кому? – искренне удивился он.
– Генриху Осиповичу. Он – из органов. Я ему всё рассказала. Он обещал помочь.
– Подписку... Белкинсу?
– Белкинс? Кто это? Жорка только сейчас про него спрашивал, теперь – вы!
– Как фамилия твоей подруги?
– Шершн... – начала Тоська и тут только вспомнила, что нынешнюю ее фамилию она не знает.
– Белкинс! – подсказал Вал Валыч.
– Так это Жорка о Марине! А я ему – не знаю! – поморщилась Тоська. – Марину подвела. А вы не ошибаетесь?
– Генрих Осипыч Белкинс – ее муж. А мы – из одного ведомства. Так где ты видела «А квадрат плюс Б квадрат»? – опять пошутил он, чтобы успокоить ее. – Мне можно! Рассказывай. Это очень важно!
– Марина узнала мужчину на фотографии. Она видела его на даче, – начала Тоська с главного. Потом показала план, который нарисовала Марина. Вал Валыч слушал внимательно и очень серьёзно. Когда она закончила, он спросил:
– Значит, завтра – на заимку, на охоту?.. – повторил, разглядывая план.
– Да, в восемь часов машина за нами придет.
Вал Валыч спрятал листок во внутренний карман, взял свою чашку и, думая о чем-то, стал маленькими глотками пить кофе. Тоська, поглядывая на него, доела бутерброд, запила шампанским.
– А кто этот Жорка?
– Он – друг семьи Белкинсов. Здесь администратором работает. Он вон там сидит, – Тоська повернулась, чтобы показать его и увидела, что Жорка встал и пошел, обходя столики и внимательно поглядывая в их сторону. Подошел к лестнице и стал быстро спускаться вниз. Вал Валыч проследил за ним. – Теперь, Тонечка, слушай внимательно и сделай всё так, как я скажу. Готова?
– Да.
– Твои вещи при тебе? Не у подруги?
– Сумка при мне. Плащ сдала в гардероб.
– Давай номерок. Я возьму сам.
– А вам отдадут? – Тоська достала номерок.
– Отдадут. А ты сейчас спокойно иди в дамскую комнату. Оттуда пойдешь к запасному выходу. Это направо по коридору. И жди меня там! Не волнуйся! – ободряюще улыбнулся он, почувствовав ее напряжение.
– Я не волнуюсь.
Зазвонил первый трескучий звонок, возвещающий о начале второго акта
– Вот и хорошо… – Вал Валыч одним глотком допил кофе и встал из-за столика. Тоська тоже поднялась, взяла сумку.
– А вы? Вы – когда назад? Может, опять вместе?
– Я задерживаюсь. Завтра будет много дел.
Вал Валыч повернулся и смешался с толпой зрителей.
Тоська спустилась вниз.
В фойе она мельком взглянула в настенное зеркало, как будто поправляя прическу, на самом деле проверяя, не идет ли кто за ней. Шла только нарядная дама с пышной прической и в уличных сапогах. Жорки не было.
У двери со светящейся наверху табличкой «Запасной выход» стоял мужчина со связкой ключей. Тоська поздоровалась, встала рядом. Вскоре подошел Штавбонько, неся ее плащ. Тоська оделась, дежурный выпустил их и закрыл за ними дверь.
На улице уже стемнело. Невдалеке светили фонари, тускло освещая парковку. Машин на ней было немного. Одна мигнула фарами. Они пошли к ней.
– Сейчас ты поедешь в аэропорт. Билет тебе заказан. Ты полетишь назад, в Сибирское. Там тебя встретят и отвезут в деревню. Сделай всё так, как я сказал. Это очень важно! Потом объясню.
– Хорошо. Я сделаю. Я вам верю.
– На каникулы сразу поезжай домой. И будь осторожна!
– Хорошо, – не до конца понимая его, пообещала Тоська. – А когда вы вернетесь, дадите о себе знать? Позвоните? Мне же интересно, как вы преступников поймаете! Я вот хотела помочь...
– А ты уже помогла. Всё теперь встало на свои места…
Они подошли к машине.
– До свидания! – Тоська протянула руку.
– Хочешь совет на прощанье? – Вал Валыч задержал ее руку в своей.
– Хочу.
– Выходи замуж за своего друга.
– Вы в этом уверены? – растерялась Тоська. – Замуж – не по любви, а по дружбе?
– Друг не обманет! – он отпустил ее руку, открыл заднюю дверь, помог сесть, осторожно поддержав за локоть.
– Успехов вам! – посмотрела она на него снизу вверх.
– Счастливого пути! – сказал он и, не удержавшись, легонько убрал прядку волос с ее лба. Закрыл дверь. Машина тронулась. Шофер следил за ним в боковое зеркало.
Ехали молча. Тоська немного нервничала.
Было ощущение побега. От кого? От Генриха? От Марины? От Жорки?
От Жорки – самая близкая опасность. Уж слишком рьяно он за ней следил. Сейчас, наверное, в зале меня выглядывает...
И она представила картину.
Прозвонил третий звонок. Последние зрители торопливо входят в зал. Из оркестровой ямы доносятся звуки настраиваемых инструментов. Бесшумно раздвигаетс занавес. Сцену заливает холодный голубой свет луны.
Кладбище.
Жорка входит в зал, когда дежурная уже закрывает дверь. Задерживает взгляд на веренице отрешенных прозрачных виллис. У него наверняка есть знакомая балерина. Какая-нибудь Лера с длинными голенями. Ему не должны нравиться балеринские икры – «бутылочкой». Он – эстет.
Налюбовавшись ногами Леры, вытянет шею, разглядывая первый ряд партера. И увидит: два кресла пусты.
Он досадливо рванет дверь. Дежурная шикнет не него. Не обратив на нее внимание, он помчится... в буфет. За столиками сидят зрители, предпочитающие балетным сценам на кладбище веселые разговоры под шампанское и бутерброды с розовым лососем.
Меня среди них не будет.
Что станет делать Жорка?
Припустит вниз, в администраторскую, к телефону. Кому станет звонить?
Тому, от кого сейчас спасал меня ВалВалыч...
От кого? Кто он?
Тоська оглянулась, посмотрела сквозь заднее стекло. Показалось, что за ними едет машина. Она села прямо, постаралась успокоиться.
Шофер, поглядывая в зеркальце, наблюдал за ней. Потом спросил:
– И что смотрели в театре?
– А-а? В театре? «Жизель». Балет, – ответила Тоська и опять оглянулась. Машины не было.
– Понравилось? – спокойно продолжил он.
– Не очень. Много манерной страсти. Из-за нее сходят с ума, а потом умирают.
– «Да, да! В слепой и нежной страсти
Переболей, перегори,
Рви сердце, как письмо, на части,
Сойди с ума, потом умри.
И что ж? Могильный камень двигать
Опять придется над собой,
Опять любить и ножкой дрыгать
На сцене лунно-голубой...»
Шофер читал и опять поглядывал на нее в зеркальце. Тоська больше не оглядывалась. Слушала.
– Вот так один поэт написал о "Жизели".
– Прекрасно и поэтично! – с воодушевлением отозвалась Тоська, повторяя про себя: "Переболей, перегори..." Она уже хотела спросить, кто автор этих строк, но вдруг ей вспомнилось стихотворение, которое при первой их встрече читала Анна Константиновна:
«Перешагни, перескочи...
Перелети, пере – что хочешь...»
– Это же... – вырвалось у нее.
Она уже хотела проверить свою догадку, но шофер опередил ее своим вопросом:
– А вы стихи не сочиняете?
– Нет. Я о них рассказываю ученикам. Я – учительница литературы. Антонина Акимовна.
Водитель опять кивнул.
«Сейчас спросит, как я отношусь к Солженицину! В этом городе, наверное, такая традиция». Но он спросил другое:
– А пробовали писать?
– Пробовала. Но поэтом я не стала...
Водитель молча слушал, и она, успокаиваясь, всё говорила и говорила, откровенничала: – Но иногда я сочиняю. И знаете – эти сочинения мне помогают в тяжелые моменты моей жизни, когда от душевной тяжести не могу заснуть. Я даже написала такое псевдо-хокку на тему спасения души сочинительством:
Когда ночные мысли
Прогоняют сон, –
Спасает найденное слово.
Шофер молчал.
«Не понравилось?» – взглянула на него Тоська в зеркальце.
Он сосредоточенно думал, даже шевелил губами, словно считал...
Потом взглянул в ответ:
– А если так:
Ночные мысли –
Как страшный пчелиный рой...
Но близок рассвет...
– Нет-нет! Рассвет не отвлекает от мыслей. Не спасает. Своей хмуростью и серостью только усугубляет их тяжесть. А вот поиски слова отвлекают – и этим спасают! – горячо возразила Тоська.
– Я про число слогов в хокку. Пять – семь – пять... – спокойно объяснил он. – А по смыслу... Слово не должно искаться. Оно должно возникать само. Снисходить. Откуда-то из космоса.
– Вот как? – Тоська с любопытством посмотрела на отражение водителя в зеркале. Козырек кепки наполовину скрывал его лицо, но она увидела, что он улыбается.
– «Когда б вы знали из какого сора растут стихи...» – призвала она в союзницы Ахматову.
– Вот именно – растут! Ища рифму, поэтом не станешь. Поэтом дозволяется быть.
– А вы сами пробовали писать? – осторожно спросила Тоська.
– Пробовал.
– Прочитайте! – попросила она, не отводя глаз от зеркала. Немного помолчав, водитель усмехнулся и глухим, чуть взволнованным голосом стал читать.
И Тоська услышала знакомые строки про «нездешнюю прохладу»!
– Я знаю эти стихи. Они написаны другим поэтом, – сказала она, надеясь по его ответу хоть что-то понять об этом человеке.
Но он ответил коротко и весело:
– Вот я и говорю: ему – дозволено, а мне – нет!
Машина затормозила.
– Приехали, учительница литературы Антонина Акимовна.
В окно было видно освещенное изнутри здание аэропорта.
– Идите сразу в кассу. Билет заказан. Я подожду. Если возникнут сложности, дайте знать. Думаю, что всё будет в порядке.
– Спасибо! – Тоська взяла сумку, открыла дверь, но медлила выходить.
Шофер повернулся к ней:
– Идите. Опоздаете.
Тень от козырька кепки падала ему на глаза. На щеке она увидела шрам.
– До свидания!
– Всего хорошего! – еле заметно улыбнулся он.
Тоська выбралась из машины, захлопнула дверь и пошла к зданию аэропорта. «Конечно, он! Значит, Владимир Трофимыч не ошибся!.. И зачем тогда это всё?..»
В кассе без всяких сложностей она получила заказанный билет. Но ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Она окинула взглядом зал. Знакомых лиц не увидела.
Вышла на улицу. «Волги» уже не было.
***
Была глубокая ночь, когда Тоська на попутке доехала до своей деревни. Деревня спала. Тоська шагала к себе по темной улице. Рядом с ней спортивной походкой шел молодой мужчина.
Дверь открыла сонная Валь Санна. Увидела за спиной Тоськи незнакомца, и сон сразу прошел.
– Это кто это с тобой?
– Валера. Жених, – коротко сказала Тоська. – Где наша раскладушка? Давай стелить и спать! Устала.
Они еще не проснулись, а вся деревня уже знала, что училка Антонида Екимовна приехала с женихом.
– Нас, деревенских, не проведешь! – сказала продавщица Паня. – Деревня – не город. У нас тут все на виду.
– Как в песне, – не стала спорить Тоська и даже пропела: «От людей на деревне не спрятаться. Нет секретов в деревне у нас! Не сойтись, разойтись, не сосвататься в стороне от придирчивых глаз!»
– Во-во! – обрадовалась Паня. – Так что не скрывай, что замуж идешь!
– Да я и не скрываю! – сказала Тоська. – Валер, халву брать?
Местные подрастающие женихи сразу решили «маленько поучить пришлого, чоб на чужих девчат не зарился». Вызвали из избы во двор, к ограде.
Поговорить.
Стояли, смотрели дерзко, пугали. Кто-то крутил в руках палку...
– Ребята, может не надо? – подошел к ним Валера и посмотрел так, что они сразу поняли: не надо. Помолчали и, как бы между прочим, завели мужской разговор: где служил, знает ли приемчики...
Валера показал им пару приемов и пошел назад в избу к Тоське.
– Антонида давно замуж хочет! Сама мне говорила: найди кого хорошего! – объяснил подошедший на помощь «жениху» Вольдемарт. – За Санька из района хотела, да тот не взял.
– А этого где нашла?
– Говорят, из города привезла. Женится теперь и уедет.
Первая половина сказанного была правдой: жених был из города.
Вторая – неправдой: он был не жених.
***
Когда Тоська прилетела в Сибирское, был поздний вечер. Войдя в деревянное здание аэропорта, она огляделась. Вал Валыч сказал, что ее встретят.
Буфет и кассы уже не работали. Возилась с ведром и шваброй уборщица.
На лавках устраивались пассажиры в ожидании утреннего рейса. Никто ее не встречал. Пассажиры, летевшие вместе с ней, не задерживаясь, шли на выход, хлопали дверями...
– Девушка, вам куда? – раздался голос сзади.
Тоська повернулась.
Перед ней стоял скуластый парень выше среднего роста, короткостриженный, с дорожной сумкой через плечо. Крепкий, мускулистый – это было заметно даже под курткой, – скользнула по нему взглядом Тоська.
«Бандит»?
Она вспомнила, что его лицо мелькнуло около кассы в аэропорту, потом видела его в салоне самолета. Самолет был небольшой, пассажиров было немного.
– Меня встречают! – строго сказала она и отвернулась.
– А может, нам в одну сторону! – не отставал он. – Мне – в Покровское! А вам?
Сердце Тоськи ухнуло. Она торопливо пошла к выходу.
Парень догнал ее:
– Подожди!
Взял за рукав, развернул к себе, и Тоська увидела в руке у него красную книжечку, которую он умело прикрыл сумкой от чужих глаз.
«Так и у бандитов тоже удостоверения!»
И вдруг он тихо и как-то смущенно сказал:
– А квадрат плюс Б квадрат!
Тоська не думала, что формула суммы квадратов может принести такое облегчение. Но по учительской привычке ворчливо заметила:
– Надо было не тянуть, а сказать сразу!
Они вышли из зала на крыльцо, сошли по ступенькам, миновали деревянную оградку и пошли по щербатому асфальту к дороге.
По пути познакомились, разговорились.
– Валера, а где твоя машина?
– А машины нет.
– А как же...
– Будем ловить попутную.
– А не поймаем?
– Вернемся в аэропорт.
– А пистолет у тебя есть?
– Есть, – похлопал он себя по боку.
– А мне пистолет дадут? Вдруг ты отлучишься куда, и я без охраны останусь.
– А стрелять умеешь?
– Умею. Из ружья. Я даже осенью записалась на курсы стрельбы.
– Много курсантов было?
– Я одна. Лаборант Олешко курсы вел. В лесу на площадке был установлен специальный щит для стрельбы. Вечером после уроков мы ходили туда, – шагая, рассказывала Тоська и тут же вспомнилось, как однажды, настрелявшись, возвращались они с Олешкой в деревню через лес. Шли обычным путем. Немного оглохшая от шума выстрелов, она не слышала даже собственных шагов.
Подошли к неглубокому оврагу, и лаборант Колька внезапно остановился как вкопанный. «Ты что?» – взглянула на него Тоська и поразилась: и без того белесый Колька стоял бледный как покойник, а выпуклые голубые глаза его, ставшие прозрачными, до краев наполнились испугом. Казалось, сейчас выплеснется через край. Тоська тоже испугалась, прошептала: «Что?» Неподвижный Колька повел глазами в сторону оврага. Даже не кивнул, а именно повел глазами. Тоська замерла и тоже скосила глаза на овраг...
И тут же включился слух.
Снизу, из-за поваленного дерева, раздавалось глухое рычание. Тоська разглядела серый шевелящийся клубок...
– Волки? – прошептала она.
– Кобели! Вон сука у них. Стой тихо!
И тут же из клубка на противоположную сторону оврага выпрыгнули два здоровых пса и, ощерив клыки, зарычали в их сторону. Защищали свою территорию любви, свое право на любовь.
Тоська осторожно глянула вниз, поискала глазами «невесту»... Какая-то драная шавка, скуля, вертелась на месте, поджимая хвост...
– Спокойно! Уходим медленно... Спиной! Не поворачивайся! Смотри им в глаза! – едва слышно командовал Колька.
– Ружье! Стреляй! Испугаются! – шептала Тоська.
– Из-за своей сучки могут броситься. Иди спокойно.
Так и ушли. Никто не бросился. Наверное, не почувствовали угрозы, а может время на них терять не хотели. Внизу ждала «невеста»!
После этого случая на стрельбы в лес они больше не ходили.
– И что, научилась стрелять?
– Не успела.
– Ну вот, а пистолет просишь!
– Уже не прошу. Все равно не дашь. А всё-таки, зачем меня охранять?
– Видно, влезла куда не надо! Могут захотеть тебя убрать, – просто и доходчиво объяснил он.
– Да никуда я не влезала! Зачем меня убирать? – не поверила Тоська.
– Это – не ко мне. Мне велели тебя охранять.
– И как долго?
– Пока не отзовут.
– И где ты всё это время будешь жить?
– У тебя! Место найдется?
– Я не одна живу. С девчонками. А как я тебя им представлю? Кто ты?
– Жених, – засмеялся он. – Мы же теперь всё время должны быть вместе.
И они всё время были вместе. «Жених» не оставлял Тоську одну. Даже в школу провожал и ждал ее: или гуляя неподалеку, или сидя на скамейке во дворе и стругая ножом щепки. Иногда заходил в школу, помогал завхозу. По его просьбе починил и покрасил забор.
– Хороший человек. Заботливый. С ним как за каменной стеной! Повезло Тонечке! – сказала Екатерина Максимовна. И все с ней согласились.
Самой Тоськи в это время в учительской не было.
– А я давно говорила, что у нее жених есть. Потому с комсомолом и не уехала. А не потому, что принципиальная. Врала! – вдруг обозлилась Роза. Файка опять молча смотрела в окно, но уже не равнодушным, а живым, азартным взглядом охотника, нацелившегося на добычу.
А уборщица Клавдия теперь приходила на работу в новом халате с белым нитяным воротничком, расшитым стеклярусом, с накрученной на затылке дулей под гоолубой капроновой косынкой, в босоножках с носочками и с зелеными бусами на шее.
Выходя во двор с ведром грязной воды и выливая ее в кусты, поглядывала на Валеру. Тот тоже внимательно посматривал на нее.
И она решилась. Поправила косынку, подошла к нему и завела разговор.
Рассказала про училку Антониду, что та занимается с учениками «братством», имеет выговор за энто, и еще женихи к ней разные приезжают.
Валера слушал, за училку не заступался, и Клавдия сказала:
– Сегодня в клубе кино. Придете?
Валера не успел ответить. Затрещал звонок на перемену. Из школы вышла Тоська, и Клавдия, не дождавшись ответа, подхватила ведро и ушла недовольная.
– Валер, может хватит меня охранять, – проводила ее взглядом Тоська. – А то мне уже неудобно.
– Пока меня не отозвали, я должен быть рядом. Так что терпи!
– В туалет-то я могу одна? Дома-то ладно – ты провожаешь, никто не видит. А здесь всё на виду.
Деревянный туалет стоял во дворе школы у ограды, за которой сразу начинался лес. Два дощатых нужника с большими красными буквами на дверях: «М» и «Ж».
– Я провожу!
– Валер, не надо. Пожалуйста! Я быстро.
Тоська завернула за угол, побежала по дорожке, оглянулась... Валеры не было. Послушный! Неудобно всё-таки, когда туалет на улице. Дети часто в окно смотрят: «Глянь, училка в уборную побежала! Гы-ы...»
Тоська вышла из нужника, повернулась, чтобы закрыть дверь на щеколду и вдруг услышала резкий хлопок. В дверь что-то ударилоо, и вырванная щепа царапнула ей щеку.
Щепа, как ядро, отбросила ее назад. Тоська отпрянула, сорвалась со ступенек и упала на землю.
К ней уже бежал Валера.
– Жива?
– Жива, – Тоська, морщась, провела рукой по щеке. На ладони была кровь. Она поднялась. Валера, перепрыгнув через ограду, помчался к лесу.
Тоська вернулась в школу. Там выстрел не услышали – звонок на урок заглушил его. В учительской у зеркала она намочила платок водой из рукомойника, стерла кровь со щеки, умылась, попила воды и пошла в класс.
Ученики, увидев ее бледное лицо и кровавую царапину на щеке, притихли и так и сидели весь урок. Тоська провела его «на автомате».
Придя домой, она, не раздеваясь, легла поверх покрывала и заснула. Ей снилась холодная зима. Она лежит на снегу. Или – не она это, а – птица? Капелька крови на белых перышках...
Тоська проснулась от теплого прикосновения, открыла глаза. Над ней склонился Валера, положив ей на лоб руку.
– Тонь, как ты?
– Я – не Тоня! Я – птица! «Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил!» – сказала она и опять закрыла глаза. – Ты не знаешь про этот случай. Но он был! Этой зимой… Приехал и убил дятла просто так! «Холодно. Пусто. Страшно...» Это уже из пьесы! Помнишь? Я – чайка!
– Помню. У тебя шок. Я чай приготовил. Принести?
– Принеси.
Валера взял одеяло с соседней кровати, укрыл ее, приподнял подушку, принес чашку с чаем, сел в ногах. Тоська пила горячий сладкий чай, а он молча смотрел на нее, словно прикидывая, готова ли она говорить о случившемся.
Тоська заговорила сама.
– Ты его поймал?
– Нет... скрылся на машине. Оставил ее неподалеку. Номер был замазан, я не разглядел.
– Из чего он стрелял?
– Из ружья. Я вытащил пулю из двери.
– Как в дятла... Только промазал. И что теперь ждать?
– Думаю, что больше ничего не будет. Ты после выстрела упала. Он наверняка подумал, что убил, и уехал. Тебе больше нечего бояться.
– Я и не боялась.
– Конечно, – кивнул он. – Я уже связался с райотделом, доложил. Его встретят, – Валера говорил бодрым голосом, успокаивая. А Тоська слушала и чувствовала, что он что-то не договаривает, обходит самое главное.
– Меня, наверное, вызовут в милицию?
– Не знаю. Если поймают, – он осекся.
– А тому человеку, кто тебя послал, ты звонил? Докладывал?
– Да. Только следователя Штавбонько уже там нет.
– Уехал? Операция закончена?
– Про операцию не знаю. А меня отзывают. Начальство считает нецелесообразным мое присутствие здесь.
– А то, что в меня стреляли?
– Считают, что это был случайный выстрел охотника, пуля просто отрикошетила от дерева.
– А про машину ты сказал?
– Я всё сказал, – Валера потянулся за пустой чашкой, сжал ее руку: – Послушай! Я не могу остаться. Не могу не выполнить приказ. Тебе надо уезжать. Чем скорее, тем лучше.
– А как же... – начала Тоська, но послышались голоса вернувшихся из школы девчонок.
– Ой, извините! – в комнату заглянула Валь Санна. – Помешали вашей идиллии.
Валера отпустил Тоськину руку, встал с кровати, понес чашку на кухню.
В комнату вошла Таня, с любопытством глянула.
– Ну ты, Тоська, даешь! – шепотом укорила Валь Санна. – Ты же его совсем не знаешь. Помнишь инженера, к которому ездили в гости? Обманул тебя с трехкомнатной квартирой! И опять хочешь? У этого, может, даже койки в общежитии нет.
– У меня тоже нет, – сказала Тоська. – И потом, мы решили расстаться. Валера уезжает. «Парень достругал свою палочку до конца».
– Какую палочку?
– Это цитата. Из Стругацких.
– А ты?
– А я остаюсь.
***
В расставание Тоськи с женихом никто в деревне не поверил. Все уже знали, что Тоська после окончания учебного года уедет к нему, и они «обженятся». Расспрашивали. Где свадьба, что да как, сколько будет гостей с ее стороны, сколько – с его...
Тоське даже придумывать ничего не надо было. Всё додумывали за нее. Слушать было интересно. Она уже и сама почти поверила в свою скорую свадьбу.
Кто-то предложил сыграть свадьбу в деревне на Петров день!
– Лето, – говорили, – столы прямо на улице поставить! Вся деревня гулять будет! Петров день! Перво дело, всяко-разно, праздник. Сенокос опосля! Два-три дня, а – твои! Гуляй, выпивай, декуйся...
Тоська вспомнила прошлогоднее празднование Петрова дня.
Начало было веселым и радостным. Летнее солнечное утро. На лужайке, прямо на траве, длинным рядом накрыты столы, букеты полевых цветов. Играла гармонь. Улыбающиеся знакомые лица. Все – в праздничной одежде.
Но уже после обеда людей было не узнать. Пили много и как-то отчаянно.
Как в последний раз. На общей волне.
После первых рюмок настроение, и без того хорошее, становилось благостным, всепрощающим, легким.
Мир вокруг казался добрым и родным.
Следующие рюмки развязывали язык и давали свободу поведению.
Казалось, прибавилось сил и энергии. Любые цели становились достижимыми – всё впереди!
Потом вдруг появлялась какая-то животная злость. Мир уплотнялся вокруг, становился тесным и мерзким.
Прочь!
Еще выпить, чтобы он снова расширился, чтобы опять открылся простоор, и вместе с ним вернулось ощущение больших жизненных перспектив.
Но уже казалось, что никаких просторов никогда и не было. Оставался только ты один – маленький, усталый от этой, так быстро пролетающей жизни, не увидевший окружающий мир, ничего не знающий о нем...
И хотелось забыться, чтобы в голове стало пусто, чтобы не было этих мыслей, рвущих сердце и душу.
И пили уже, не считая рюмок и стаканов…
А может, и не было никаких мыслей. Пили по привычке...
Вечером Тоська зашла на почту. Дверь была открыта. На лавке, лицом вниз, лежало бездыханное тело телеграфиста Вольдемарта. Руки его плетьми свешивались до пола. На другой лавке – пригляделась она – лежало другое тело. Кажется, ее бывшего жениха Санька.
Тоська наклонилась над Вольдемартом, прислушалась – дышит ли? Потом потрясла его за плечо:
– Живой?
Вольдемарт что-то промычал.
Живые, но мертвецки пьяные.
И такой была вся деревня.
Тогда она подумала:
«Вот случись что сейчас! Пожар или еще какая беда! Не дай Бог!»
Про выстрел Тоська никому не сказала.
Первое время ей было страшно. Ночью спала плохо, прислушивалась к шорохам. По деревне ходила с оглядкой. К лесу близко не подходила. Но уже скоро страхи забылись, уступив место волнениям. В милицию ее так и не вызвали. От Вал Валыча не было никаких известий.
«Валера ведь должен был доложить ему о результатах своей командировки…» – недоумевала она.
Ничего не было известно ни об Анне Константиновне, ни о Кондрате. Сначала ходили какие-то безумные слухи. Потом всё затихло.
По ее просьбе Владимир Трофимович звонил в районную милицию, просил к телефону следователя Штавбонько.
– Не приехал еще, – после разговора пожимал он плечами. – Сказали: звоните опосля.
Звонили и опосля. Всё нет его и нет.
Позвонила Марине. Телефон не отвечал. «Отдыхать куда-нибудь уехали?»
Тоська терялась в догадках: что произошло? Кто всем этим руководил? Перебирала в памяти знакомых… Кто он?
Она еще не знала, что встретится с ним через много лет. Уже в эмиграции. В Германии.
5. Прощание с Сибирью
Тоська уезжала из деревни навсегда. Домой. Выходить замуж.
Подруги уезжали вместе с ней и задолго стали готовиться к отъезду.
За три года они обросли кое-каким хозяйством. Все это складывалось в коробки, вязалось в узлы. Паковался багаж.
Тоське не хотелось возиться с барахлом. Свои вещи она раздала ученицам, книги подарила клубной библиотеке. Оставила только свои любимые. Поэтому багаж ее, как и по приезде в деревню, состоял из одного чемодана и сумочки.
Тазы, кастрюли, ведра, сковородки и многое другое из хозяйства оставили в избе.
Они еще не уехали из деревни, ждали машину на площади, а из избы уже тащили всё, что находили. Они стояли и смотрели.
Но это было потом.
Сейчас Тоська, Таня и Валь Санна решали, как устроить прощальный ужин.
Привычный "кухонный" натюрморт их стола хотелось заменить на "накрытый стол".
А почему бы и нет? Городская атмосфера роскоши уже витала в воздухе. Из закуски – копченая колбаса и сыр. Главное блюдо – жареная птица. Из напитков – шампанское. На десерт – фрукты, шоколад и кофе.
Блюдо из делфтского фаянса с картин "малых голландцев" вполне можно заменить большой гжельской салатницей, купленной Тоськой в Новосибирске.
Китайский фарфор?
Валь Санна по случаю приобрела дюжину китайских тарелок, по ошибке завезенных экспедитором вместе с мороженым хеком.
Можно обойтись без золоченых кубков. Есть стеклянные бокалы, взятые напрокат у Василисы с обещанием вернуть в целости.
Вместо столового серебра есть отличная алюминиевая посуда. Как у Чернышевского! А какая ваза для цветов!
Из толстого граненого стекла, на устойчивой прямоугольной подставочке, с тусклым мельхиоровым ободком! Откуда она взялась, никто не знал. Но даже самые простые полевые цветы смотрелись в ней изысканно.
Где взять птицу? Охота на уток еще не началась.
Из серых дощатых сараев доносилось негромкое кудахтанье и хрюканье.
К кому идти?
Продавщица Паня подсказала, что надо идти к бабе Кате.
Пошли к ней.
Во дворе что-то клевали, разрывая землю, пестрые куры. Строго кося на них глазом, важно расхаживал петух с драным хвостом. Зад бабы Кати, обтянутый выцветшей ситцевой юбкой, торчал над зелеными грядками.
– Девки, чо ж свое хозяйство не завели? Щас бы не бегали по чужим, – укорила она их. – Кажную неделю* суп из куры варили!
Если бы ей сказали, что она процитировала Генриха IV – основателя династии Бурбонов, получившего прозвище Добрый король Анри за слова бабы Кати, – то она бы не удивилась. Деревенскую бабку иностранными королями не удивишь.
– Ой, что вы, баб Кать! У меня вот мама в городе как-то попыталась обзавестись хозяйством. Купила на рынке несколько кур. Поселила их в сарае. Они корм клевали, кудахтали, а не неслись! – рассказывала Тоська, пока баба Катя неспешно мыла в тазу черные от земли руки.
– Петуха надо было, чтоб покрыл несушек! – встряхнула она мокрыми руками и обтерла их об юбку.
– А маме посоветовали яйца под них пустые подкладывать! Мама в магазине покупала, а я каждый вечер высасывала их содержимое через маленькую дырочку... Острием ножа ее пробивали. Потом заполняли пустую скорлупу бумажными трубочками, залепливали дырочки оконной замазкой, мама несла их в сарай и незаметно, как научили, подкладывала под несушек.
– И чо? – смеялась беззубым ртом баба Катя. – Понесли?
– Какое там! – смеялась и Тоська, снова вспоминая, что эти подложные яйца были как тот булгаковский сахарок, на который знахарки выманивали младенца. – Не обманулись куры.
– Надо было их на суп зарезать, зараз эдаких!
– Кто бы их резал?
– Чо, мужика в доме не было?
– Был мужик! Отец. Войну прошел. А убить просто так живое существо не мог!
– Во дела-то! Ну и чо с курями-то?
– Мама их продала соседке. А они вдруг у нее стали нестись!
Опять посмеялись.
– Чего они такие тощие? – разглядели девчонки бабкиных кур.
– Бегают много.
– Нам бы тех, что пожирнее!
– Куры хорошие, жилистые. Бульон будет наваристый.
Баба Катя загнала кур в сарай, насыпав там зерна.
Куры, непрерывно кудахча, задвигали головами как заведенные.
Тоська ловко ухватила одну из них и держала двумя руками. Валь Санна ухватила еще одну.
Куры в руках беспомощно трепыхались и старались вырваться.
Петух грозно заглядывал в сарай, квохтал, тряс гребнем, но ничего для освобождения своих подруг-хохлаток не предпринимал.
Тоська вспомнила петуха из детства. «Может, ну его, это главное блюдо! Пусть лучше бегает! Закуски, шампанское – достаточно…»
Баба Катя, почуяв растерянность училок, отобрала у них кур.
– Опосля приходите.
– А есть кому головы им рубить?
– Есть! Я – сама! Я и баба, и мужик. Хоть и на войне не была! – воином распрямилась баба Катя. И предупредила: – Перо себе заберу!
Вечером Валь Санна получила обезглавленных и ощипанных синих кур, таких тощих, что казалось – они умерли от голода.
* неделя – раньше слово «неделя» означало не семидневный цикл, а воскресенье – день, когда «не делают» (не работают). «понедельник» – после «недели».
***
Колбасу, сыр, шоколад и шампанское купили заранее в ресторане «Сибирское».
За этой гастрономической роскошью в райцентр ездила Тоська, чтобы заодно зайти в милицию и хоть что-нибудь узнать. Вал Валыч так и не позвонил.
В отделении милиции дежурный сказал, что следователь Штавбонько в командировке. На наводящие Тоськины вопросы он отвечал осторожно и коротко.
– Ну а когда закончится командировка?
– Таких сведений нет, – пожал плечами дежурный.
– А у кого можно узнать?
– Не могу знать, – опять пожал он плечами. – Если дело срочное, можно обратиться к другому следователю. Но его сейчас нет. Надо ждать. Вон там скамеечка.
Тоська села. Ждала долго. Снова подошла к дежурному.
Тот в очередной раз пожал плечами.
Она вздохнула и отправилась в ресторан за продуктами.
Ресторан уже работал. На сцене играли «Фанты». Без Кондрата.
Звучал романс «Две гитары». Один из гитаристов, скаля зубы, пел, подражая Сличенко:
Басан, басан, басана,
Басана да басана...
Тоська подошла к стойке буфета, пошепталась с буфетчицей.
– Сделаем, – кивнула та. – Но с наценкой! Знаешь?
– Как положено.
Буфетчица ушла. Тоська осталась ждать. Огляделась. Посетителей было немного.
За столиком у окна лицом к ней сидела... Софа-Лорка! С каким-то мужчиной. Он сидел вполоборота. Тоська пригляделась. Нет, это не Геныч. В мундире с блестящими нашивками. Редкие волосы пушились над головой и искрились под светом люстры. «Павлин», – вспомнила она слова Геныча. В том, что это – ухажер, Тоська не сомневалась. По тому, как Лорка смеялась, преданно заглядывая в глаза павлину, было понятно, что здесь всё серьезно. Соединенные на столе руки. Его рука ковшиком накрывала ее руку. Шампанское играло пузырьками в фужерах…
– Друг любимый, ты ли?... – по-цыгански тряс головой певец.
В глазах Лорки – беспокойство: Ты ли? А вдруг не ты? Ведь есть же еще...
Эх, Лорка…
– Эх, раз, еще раз,
Еще много-много раз…
Эх, раз еще раз...
Отзвучали гитары.
Тоська подошла к сцене.
– А Кондрат где? – спросила у гитариста.
Тот удивленно глянул на нее, пожал плечами и объявил в микрофон перерыв.
«И этот пожимает плечами. Как сговорились!»
Музыканты пошли в коридор курить. Вышел и Лоркин павлин. Лорка осталась за столом одна. Лорка осталась за столом одна. Отпила шампанского и, подперев кулачком щеку, задумалась. Рассеянно крутила бокал за ножку.
Тоська подошла к ней.
– Привет!
– А, учительница… – Лорка подняла на нее глаза. – Ты чего здесь?
– По делам. Я смотрю, у тебя новый кавалер. Важный какой! А Геныч как же? Поссорились?
Тоська присела за столик.
– Я с ним не ссорилась. Это он всё дурью мается, – Лорка внимательно смотрела на Тоську. – У тебя с ним было?
– Ты о чем?
– Он тогда из деревни приехал. Это после свадьбы… Вы же вместе поехали?
– Да. И что?
– Он вернулся как другой. Было чо?
– Не было ничего.
– А чо тогда им интересуешься?
– Просто спросила. Я ведь уезжаю. Насовсем.
– Насовсем? – обрадовалась Лорка. – Так ты попрощаться хотела? А его нет. Умотал куда-то в командировку. Ты когда уезжаешь?
– Скоро уже. В конце месяца.
– Ой, нет! Он к этому времени не вернется. Даже не мечтай!
– Я смотрю, ты не мечтаешь. А мне-то что до него.
Лорка подозрительно смотрела на нее и молчала.
– Правда. Я замуж еду выходить.
– Слышала. А я, наверное, тоже выйду. За прокурора. Из области!
– А как же Геныч?
– Геныч… Ни мычит ни телится. Сколько ждать-то можно? А прокурор мне уже предложение сделал.
– Вот этот павлин? – Тоська кивнула на выход. – Это – прокурор? Из области?
– Да! – гордо сказала Лорка. – К нам же комиссия из Новосибирска приехала. Он – главный! Ну почти…
– А зачем приехали?
– Расследовать. По нашему району. В Новосибирске банду раскрыли… этих, высокопоставленных. Штавбонько брал бандитов. Брали где-то в лесу, на охоте! У преступников – оружие. В него стреляли. Сильно ранили. Чуть не до смерти. Прокурор так интересно рассказывал! Он вообще – такой!.. – Лорка закатила глаза.
– Он жив?
– Кто? – удивилась Лорка.
– Штавбонько.
– А-а… Вроде жив, но – в больнице. А наши-то с этой бандой связаны были. Яков Семёнович, Владька-химик… Даже один из райкома комсомола! Представляешь? Вот гады!
– А Кондрат?
– Ой, с ним одни непонятки! Чо-то скрывают. Он, вроде, не знал, кто они. Ему деньги были нужны. Он за границу хотел бежать.
– Куда-а?
– В Америку! Куда-а… – передразнила она Тоську. – Мне мой прокурор много чего рассказал. Только это – секретные данные. Я не могу разглашать эти сведения.
– Подписку, что ли, дала?
– Какую подписку?
– Ну так ты не разглашай! Что еще он рассказывал?
– Я и не разглашаю. Он еще сказал, что к бандитам внедрили нашего человека. Давно уже. Он и помог раскрыть банду, выйти на главарей. Они большие посты занимали. Ему орден дадут! Если помрет, то посмертно! Представляешь?
– Как помрет?
– Так и помрет. Его ж тоже подранили.
– А кто он, не знаешь?
– Ну ты чо? Кто ж скажет такое?
– Ну да. А про Анну Константиновну что-нибудь известно?
– Нашли ее. Сейчас она – в психушке. Я ж говорила, что она…
– Где? Что за психушка? – у Тоськи перехватило дыхание.
– Не знаю.
– А Штавбонько в какой больнице?
– Не знаю, прокурор не говорит.
– А можешь узнать?
– Да не скажет он. Это – следственная тайна. Государственная. Никто тебе ничего не скажет. Кто ты такая, чтобы тебе тайны выдавать?
– Я вообще-то имею к этому непосредственное отношение.
– У нас здесь все имеют к этому отношение… непосредственное. Я тебе и так много рассказала.
– В меня стреляли. Ранили.
– Ну да! – не поверила Лорка. – Тебя-то за что?..
– Значит было за что.
– И заявление в милицию подавала?
– Нет.
– Тогда чо? Придумала! Кому ты нужна… стрелять в тебя.
Тоська вдруг подумала: «Действительно. Может, и правда – рикошет?»
– Отношение она имеет! – не успокаивалась Лорка.
– Имею. Я тогда у прокурора сама спрошу.
– Сейчас даже не думай! Я не дам! И давай ступай! Вон он идет.
Лорка заерзала и вдруг тихо попросила:
– Если Геныча увидишь, не говори, что меня видела… С кем видела.
– Без меня будет кому сказать. Здесь все ко всему имеют отношение… непосредственное, – не удержалась Тоська, чтобы не съязвить. – Прощай, Софа-Лорка!
– Ладно, давай! – недовольная Лорка махнула на нее рукой.
Тоська поднялась, пошла к выходу, по пути внимательно разглядев идущего навстречу Лоркиного павлина. Он шел, на ходу расслабляя жесткое выражение лица. Теплота во взгляде получалась не очень. Служебная серьезность уже отпечаталась глубокими вертикальными морщинами над переносицей.
«Да, такой сейчас ничего не скажет. Даже не остановится. К Лорке спешит!» – проходя мимо, скосила на него глаза Тоська. – «Завтра приеду, официально приду, всё узнаю. Пусть только не скажет!»
– Эй, девушка, про нас забыла! – уже в дверях окликнула её буфетчица.
– Да. Задумалась. Извините, – Тоська подошла к ней.
– Ничо. Бывает.
Нагруженную сумку буфетчица поставила сбоку у стойки, чтобы не бросалась в глаза. Как будто Тоська ее сама оставила и попросила присмотреть. Конспирация соблюдалась. Как когда-то, тайком, в подсобке вокзального ресторана, давала им с Витькой по белой булке его мать, буфетчица.
Тоська расплатилась.
Оглянулась на Лорку с прокурором. Их руки опять заняли прежнюю позицию на столе.
Оркестр заиграл, и певец проникновенно запел:
Вот стоит кедрач над крутой волной,
Говорит он нам о любви-и с то-обой…
Привет от Таись Матвевны!
Лорка с прокурором пошли танцевать.
Всё стало на свои места.
Кто-то танцует, поет, тащит сумки с деликатесами. А кто-то сейчас умирает, чтобы посмертно получить орден, кто-то страдает в больнице, а кто-то в – тюрьме…
– Знаешь, что означает «Коемуждо по делам его…»? – спросила Тоська у Платона, когда они ехали назад в деревню.
– Знаю. И дальше знаю: «...овым убо, по терпению дела благаго, славы и чести и нетления ищущым, живот вечный…»
– Надо же! Откуда?
– А ты откуда? Училки же церковных книг не читают.
– Это из «Театрального романа» Михаила Булгакова. Писатель был такой.
– А я – от бабки. Она часто это повторяла.
– И что это означает?
– Что тем, которые постоянством в добром деле ищут славы, чести и бессмертия, – жизнь вечная. Каждому – по делам его.
– Ага! И это решат на Божьем суде, где составят им приговор: вы сделали то и то – наследуйте Царство небесное! А вы не сделали этого – идите в огонь! А при жизни? За добрую душу? За добрые дела? Фига с маслом? А злодею – манна небесная?
– Ну почему? Вот подумай: ведь ничего, кроме дел, не берется во внимание при жизни. Так и говорят: этот добрые дела делал или делает. А этот – злые, недобрые. Труд временный, а приобретение вечное. И вечность прилагается не только к жизни, но и к славе, и к чести, и бессмертию.
– О как! – поразилась Тоська его красноречию.
– Вот так.
– Ты еще скажи, что в Бога веришь.
– Скажу. Верю. Бабка ведь воспитывала. Нет, она не деревенская. Городская. Образованная.
– А знаешь, нас воспитывали атеистами. Я помню, когда пионеркой была, спросила у мамы: «Бог есть?»
– И чо она сказала?
– «Говорят, что нет. Но я думаю, что есть».
– Вот и я так думаю.
– А я не знаю, что думать после того, что случилось.
Платон молчал.
– Знаешь, я сейчас сказала бы по-другому: «Воздастся коемуждо по характеру его...» Характер диктует и дела, и судьбу. «Какие сами, такие и сани».
Она повторила слова про себя и вдруг подумала: наверное, именно это поняла умная цыганка, предсказавшая когда-то маме ее судьбу:
«Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет...»
Они замолчали. Так молча и доехали до деревни.
***
Прокурора Тоська не увидела. Когда она через несколько дней смогла, наконец, приехать в райцентр, его уже не было.
Комиссия уехала.
Был конец июня.
Занятия в школе закончились. Дни стояли нежаркие, теплые, мягкие. Как в ту осень, когда она приехала в деревню.
Тоська помнила свое тогдашнее состояние, близкое к счастью.
Ее взрослая жизнь начиналась красиво и беззаботно. За ней не тянулся шлейф обязательств, незаконченных дел, обещаний... Ощущение свободы. Любимое дело.
Казалась уютной деревня с деревянными избами, с палисадниками со знакомыми с детства кустами золотых шаров, навалившимися на ветхие заборы, с разноцветными георгинами под окошками с белыми наличниками; с грунтовой дорогой, тянущейся через всю деревню и уходящей в фантастически красивый осенний лес.
Жареные до хрустящей корочки окуньки... Местные мужики ловили их где-то в озерах, девчонки покупали себе на ужин. После занятий они чистили окуньков во дворе, делали на кожице надрезы, как учили деревенские, и жарили на уличной дровяной плите. И тут же во дворе, за деревянным столом с аппетитом поедали их, отламывая сначала золотистую хрустящую кожицу, а потом нежную, сочную мякоть.
Заходящее теплое осеннее солнце, ароматный дымок от горящих дров, запах осени…
И поет с привезенной пластинки Лариса Мондрус своим хрустальным голосом волнующие слова: «От моих сентябрей до моих декабрей сосчитай, сколько будет рябиновых дней…»
И кажется, что впереди ждет жизнь, сотканная из этих жарких рябиновых дней, соединенных, как бусы…
А на подоконнике в комнате стоит купленная у хозяйки трехлитровая банка с молоком. За ночь отстаивались сливки в четыре сантиметра. И можно было утром, перед школой, пить кофе со сливками и с булкой, испеченной вечером хозяйкой.
А вокруг красивая осень.
Было тепло, спокойно и благостно.
А сейчас…
Тепло, но неспокойно.
Чуть прикоснувшись к жизни других людей, она навсегда покидает их, но оставляет в своей памяти. Будут ли они вспоминать о ней?
А ученики? Что для них было важнее: то, что она рассказала им про «зеркало русской революции» – Толстого, или то, что убедила их не сидеть на уроках в резиновых сапогах, чтобы не заработать ревматизм?
И еще... Анна Константиновна. Что произошло с ней тогда, той ночью? Где рукопись? Может, не уезжать? Остаться? Узнать? А сможет? Это не приключенческий роман. Вал Валыч сказал: «Уезжай!» А он-то всё знает.
Зашла попрощаться рыжая Маня. Принесла гостинец – целую сетку яблок.
– Вот. Мать передала. Это – лёжкие, из подвала. Кислые. А это – от меня. Она протянула букет белых цветов, похожих на маргаритки.
– Спасибо, Маня. Очень красивые.
– Антонида Екимовна, я еще хотела спросить… Мать сказала, что вы замуж едете выходить… Правда?
– Да.
– А вот я в журнале «Работница» прочитала, что замуж надо выходить тогда, когда девушка хорошо изучила характер парня и у них наблюдается общность мыслей и единство целей. У вас всё это наблюдается?
– Наблюдается… – улыбнулась Тоська.
– А его характер хорошо изучили?
– А вот характер… – Тоська задумалась, чтобы ответить честно, – не очень… изучила.
– Это плохо. Мать говорит, что мужики до свадьбы стараются быть хорошими, а после свадьбы – уже не стараются. Ужас какими становятся!
– Ну, не все. Про женщин ведь тоже так можно сказать? И потом… Может, мне повезет?
– Хорошим людям должно везти! – убежденно сказала Маня. – А я вот решила, что сперва жениха хорошо изучу, потом замуж пойду, – и смущенно шмыгнула носом. – Чтоб на всю жизнь.
– Ну тогда так оно и будет. Будь счастлива, Маня!
Антонида Екимовна обняла ее за худенькие плечики и чмокнула в рыжий затылок, пахнущий свежим яблочным уксусом.
***
В последний раз накрыли в избе праздничный стол.
С удовольствием сервировали его: бокалы на тонких ножках, китайские тарелки с изящным орнаментом по краю, рядом – ножи, вилки, бумажные салфетки – пирамидкой. Во втором ряду – закуска: аккуратно нарезанная и уложенная концентрическими кругами копченая колбаса с цветком из перьев зеленого лука в центре.
Розочки из яблок лежали на ломтиках сыра.
В гжельской салатнице горкой возвышались яблоки.
В центре стола, в граненой стеклянной вазе, стояли белые маргаритки.
Потрошеных кур набили яблоками и тушили в чугунных сковородах в печке.
Готовые, они ждали торжественного часа.
Стали собираться гости.
Пришла певунья Раиска с сумкой, в которой звякнули бутылки с самогонкой.
– Нет-нет, Раис! Даже не доставай! У нас – шампанское! – кивнула Тоська на ведро, в котором в холодной воде стояли бутылки. – Сегодня по-городскому!
– А то в гогоде ее не пьют! – удивилась картавая Раиска и поставила сумку за печку.
Пришел телеграфист Вольдемарт с помятым лицом, но в костюме и галстуке.
Следом – их бывшие ученики, которые уже год как оставили школу и выучились в райцентре на трактористов. Теперь они работали в поле наравне со взрослыми. Мужчины.
Стеснительно прошли в комнату.
Пришел шофер Платон.
Все – после работы. Усталые и голодные. С любопытством оглядывали стол. Вольдемарт – с осторожностью. Что там они еще напридумывали? Про сватовство Санька он так ничего и не понял… Было? Не было? А девчонки не напоминали. Но он на всякий случай держал с ними ухо востро.
Гости и хозяйки расселись по местам.
Валь Санна достала из ведра с холодной водой бутылку шампанского. Открывал ее опытный Вольдемарт.
Тост?
– Грустно, что всему хорошему приходит конец. Нам здесь было хорошо. Ведь правда? Но жизнь продолжается!
Гости залпом выпили из бокалов холодное шампанское.
– А даже хорошо, что не водка, – одобрили, – а то жарко!
Что там дальше по деревенскому этикету? Щи. Тарелка на двоих. После работы есть хочется. Щей не было. Голодными глазами зашарили по столу, но брать закуску стеснялись.
– Ну что же вы? Закусывайте! – подбодрили их, и мужчины нацелились на закуску.
– А хлеб? – всполошились хозяйки. – Подождите! Не ешьте! Хлеб забыли!
Но было уже поздно. Вмиг всё было сметено с тарелок. Остались только розочки из яблок, освобожденные от сыра.
– Девчат, да мы так, без хлеба, – успокоил Вольдемарт, надкусывая фигурно нарезанное яблочко. Поморщился: кислое. И аккуратно положил его обратно на тарелку.
– А у нас еще горячее! Курица с яблоками!
Побежали за курицами. Нарезали их на порции. В курицах было больше костей, чем мяса. Тоська аккуратно сложила куски каждой в целое, как тогда Сашиного гуся на Новый год в Новосибирске. Разложила на две большие тарелки, по краям уложила тушеные яблоки, кивнула девчонкам:
– Готово!
И они торжественно понесли эту красоту в комнату. Гости смирно ждали. Таня с Валь Санной обошли их и разложили куски куриц по тарелкам. Как официантки.
– Ребята, курицу можно руками! – подбодрила их Тоська. – А салфетки? Где салфетки?
– А мы их заместо платка! – засмеялся Платон.
– Сейчас принесем еще, чтобы руки вытирать. А хлеб! Так и не принесли! Сейчас… Побежали на кухню, взяли пачку салфеток, нарезали хлеб, вернулись.
На тарелках сиротливо лежали дочиста обглоданные косточки.
– А как же хлеб?
– Боле не нужон.
– Девчат, кого бы еще съисть?
Съисть больше было нечего.
– Как-то быстро мы всё подмели! Только ведь за стол сели, – огорчились хозяйки. – Ребята! Есть еще яблоки, шоколад и шампанское! А потом будем пить кофе! А?
– Не, девчат, это не для мужиков, себе оставьте!
– По-го-одскому не получается. Будем по-дегевенскому. Я захватила... – поднялась Раиска, собираясь принести самогонку.
– Не, Раис, это тоже оставь. Мы щас сами всё сорганизуем.
Мужики сбросились, сбегали за водкой, захватили из дома домашнее копченое сало, соленые огурцы и картошку. Училки быстро почистили ее и сварили.
И неудавшийся торжественный прощальный ужин незаметно перешел в «отходную»!
Опять уселись за стол. В центре – блюдо с горячей вареной картошкой, по бокам – соленые огурцы и нарезанное сало. Хлеб. Достали из ведра уже не шампанское, а холодную, мокрую бутылку водки. Разлили.
– Ну что, как говорил наш директор, займемся панибратством? – смеялись девчонки. – Теперь можно. Объяснительную писать некому. Мы уже не работаем в школе. Помните, как писали?
– Ту мою объяснительную украл комсомолец из райкома. У меня здесь почему-то всё вору… пропадает, – поправилась Тоська, чтобы никого не обидеть. – Чужая рукопись, мои дневники, фотографии…
Сказала и обвела глазами сидящих за столом.
И вдруг Стёпка покраснел и отвел глаза.
– Ну, девчат, – встал Вольдемарт и бодро сказал: – Чтоб у вас всё дома было хорошо!
Чокнулись, выпили. Стали закусывать.
– Антонид Екимовна, спойте маленько? А? На прощание! – попросил Стёпка, застенчиво улыбаясь.
Тоська оглянулась на гитару и неожиданно поняла, что ей больше не хочется петь.
– А я больше не пою! Рай, спой лучше ты! – она сняла со стены гитару и протянула Раиске: – Это тебе! Дарю!
– Да я ж не умею! – испугалась Раиска.
– А я научу! Бери! – Тоська вложила гитару ей в руки, показала: – Левой рукой... Мизинец, вот этот палец – ставь на четвертую струну, этот – на пятую, средний – на третью, указательным пальцем зажимай все струны на третьем ладу. Аккорд соль мажор! Правой бей по струнам! Как говорил знакомый музыкант: «Аккорд ля-соль-ре мажор!» Давай!
Раиска неуверенно повторила, зажимая струны, и вдруг запела, аккомпанируя себе на одном аккорде:
– Согвала я цветок полево-ой...
– Приколола на кофточку белую-у... – подхватили все хором.
Когда песню допели, Тоська показала Раиске еще два аккорда.
Та тут же стала повторять.
– Ну, девчат! – встал Вольдемарт и опять сказал: – Чоб у вас всё дома было хорошо!
Опять чокнулись, выпили, закусили. Между мужчинами пошел свой разговор.
Раиска училась пристраивать пальцы для аккорда на гитаре. Таня и Валь Санна помогали ей ставить их на нужные струны:
Др-р-рям... др-рям-дрям... др-р-рям…
– Антонид Екимовна, я чо скажу… Пойдемте, выйдемте, – позвал Стёпка и пошел на кухню. Тоська поднялась и вышла за ним.
– Антонид Екимовна, – он отчаянно посмотрел на нее и сказал: – я ваши тетради и фотки сжег…
– Сжег? Ты? – оцепенела Тоська. – Зачем?
– Вот так вот… – Стёпка сглотнул и замолчал, наклонив голову.
– Зачем? – повторила она.
Он молчал. Она смотрела на него, не понимая и не веря.
А когда поняла, что это правда, заплакала. Ей так давно хотелось это сделать, но она сдерживалась.
Она плакала.
Растерянный Стёпка молча стоял рядом, не зная, как ее успокоить, как объяснить, что по-другому поступить не мог: «Я не хотел, чтоб они смеялись над вами!»
Но он не мог этого сказать – даже эти слова унижали Антониду Екимовну. Пусть лучше она думает, что он сделал это по глупости, из ревности…
Деревенские пацаны… Ржали, читая ее дневники, издевались, рассматривая фотографии… Он один среди них был ее учеником.
Тоська поняла, что произошло. Он поступил благородно. По-мужски.
Вал Валыч и Валера спасали ее жизнь.
Стёпка спас честь – как понимал это своим мальчишеским умом.
И от этого стало еще горше… Жаль себя. Жаль своих дневников, фотографий…
жаль того отрезка жизни – студенческих лет, которые навсегда ушли. От них теперь ничего не осталось – только воспоминания, а со временем уйдут и они. Так чужие люди распорядились ее памятью, ее личной собственностью.
Она подошла к рукомойнику, набрала в ладонь воды, чтобы умыться, – и заревела еще сильнее. Так и стояла, непрерывно стуча снизу по носику рукомойника, смывая слезы и продолжая плакать…
Стёпка потерянно стоял рядом.
Из комнаты доносилось:
Др-р-рям... др-р-рям... др-р-рям…
***
А через день училки уезжали. Они стояли на площади с пришедшими проводить ученицами и ждали машину Платона.
Стояли и смотрели.
В деревне уже знали, что они уезжают навсегда.
Баба Клава тяжело шла от их избы с тазом под мышкой и ведром, в котором громыхали сковородки и кастрюли. Навстречу ей к избе уже спешили другие, опоздавшие.
Ну что ж, всё правильно. Не пропадать же добру! А ждать, пока они уедут, Зачем? Они же не воруют!
Деликатность – слишком тонкая материя. А здесь – тазы и кастрюли. Такое естественное поведение, продиктованное жизненной ситуацией.
Тоська еще не знала, что эти неразрешимые нравственные противоречия будут преследовать ее всю жизнь. И ответа на них она так не найдет.
Приехал Платон на дребезжащем грузовике. Погрузил багаж училок в кузов. Девчонки попрощались с провожавшими и тоже забрались в кузов, уселись на откидную скамеечку.
– Антонида, давай в кабину! Чтоб поровну! Два – там, два – здесь! – крикнул Платон.
Тоська спрыгнула на землю, и он закрыл борт кузова. Девчонки лукаво переглянулись.
Она привычно уселась в кабину. Платон привычно стукнул ногой по колесу, присел, осматривая его …
«Последний раз вижу…» – усмехнулась Тоська.
Он ловко запрыгнул в кабину, хлопнул дверью.
Поехали.
И вдруг Платон сказал:
– Вот и уезжаете… Осенью приедут новые училки. И так раз за разом… Приедут – уедут… А мы остаемся. Живем. И никто про нас не узнает. Те, кто был здесь, забудут нас…
Он взглянул на Тоську.
– И не вспомнят. Потому что мы – как маленькая промежуточная станция в вашей жизни.
– Платон! – воскликнула Тоська, – Да ты – прирожденный философ! Про вас не забудут! Про вас напишут книгу, и вы останетесь в вечности не полустанком, а целым миром!
Он недоверчиво посмотрел на нее.
Она убежденно кивнула, ища нужные слова. И они вдруг сами собой нашлись. Сочинились…
Никто не знает философии Платона,
Что проживал во время оно.
Живет в Покровском свой Платон –
В деревне знают все, кто он!
Она лукаво посмотрела на него и закончила:
И что нам до утопии Платона?
Мы живем во время оно.
– Так тот Платон-то был Афинский! – неожиданно сказал он.
«Что значит – родители-историки!»
– А наш Платон – Ханты-Мансийский! – не удержалась Тоська, чтобы не пошутить.
– А почему – Ханты-Мансийский? – засмеялся он.
– А тебе не всё равно?
– Здорово ты сочиняешь! – Платон пошевелил губами, повторяя понравившийся стих. – Ханты-Мансийский! – весело покрутил он головой и сказал: – Жалко, что ты уезжаешь.
– Такая моя планида! – продолжала шутить Тоська.
– Не может быть плохой планиды у нашей доброй Антониды! – улыбнулся Платон.
Подъехали к вокзалу.
Платон помог занести чемоданы в здание, пожелал счастливого пути и ушел.
Тоська подошла к вокзальному окну.
В ковбойке и резиновых сапогах, как при первой встрече, Платон не спеша шел к машине. Сейчас по колесу сапогом стукнет… Так и есть. Стукнул, распахнул дверцу, лениво подтянулся в кабину, оглянулся. Увидел в окне Тоську, махнул на прощанье, захлопнул дверь и поехал назад, в деревню.
Она махнула в ответ: «Прощай, Платон… Больше не увидимся…»
Стояла. Смотрела вслед.
Потом пошла к девчонкам.
Они стояли около багажного окошка, на котором висела бумажка с кривой надписью «Ушла попить». Безбагажная Тоська уезжала раньше.
Они обнялись, расцеловались, обещали писать друг другу, и она отправилась на перрон.
Уселась на скамейку и стала внимательно слушать неразборчивые объявления об отправлении поездов.
В теплом воздухе стоял вокзальный шум, запах железа, смазки, пыли.
Поезд опаздывал и подошел не к перрону, а к запасным путям.
Время стоянки сократили. Об этом несколько раз нервно прокричал женским голосом вокзальный динамик. Надо было срочно бежать к запасным путям. На каблуках и с чемоданом это было сложно.
Вокруг засуетились, подхватились, бестолково заметались по перрону: куда бежать? В какую сторону? Туда! С перрона – к насыпи…
Так, наверное, спасаясь от войны, бежали люди к теплушкам. Тоська тоже бежала, оступаясь на насыпанных камнях, волоча чемодан. На войне как на войне.
В какой-то момент чемодан вдруг стал легче.
– Разрешите вам помочь, – сзади подхватили чемодан, и незнакомый мужчина заглянул в лицо. «Будто в парке гуляем», – подумала Тоська.
– Пожалуйста, – она освободила ручку чемодана. – У вас какой вагон?
– Садимся в последний, там разберемся.
С насыпи в вагон попасть было трудно. Проводницы торопили, кричали сверху, что поезд сейчас тронется, усиливая беспокойство. Пассажиры суматошно галдели, облепляя поручни и закидывая в вагон свои вещи.
Мужчина закинул в тамбур последнего вагона свою сумку, затем ее чемодан. Ухватившись за поручни, подтянулся сам. Она снизу подала ему руки. Он легко втащил ее наверх. И поезд тронулся. Успели.
Билеты у них были в разные вагоны. Но попутчик остался с ней, проявляя прямо родственную заботу. Не отеческую. Он был старше ее лет на десять–пятнадцать. Крупный, с правильными чертами лица и с зачесанными назад прямыми волосами. Такими показывали в кино передовых комсомольцев 50-х годов.
Постельного белья не давали. Но он выпросил у проводницы простыни и соорудил Тоське постель. Она умылась, переоделась, привела себя в порядок.
Сели пить чай. Пришло время познакомиться.
– Иван Благодаров. Артист, – скромно представился он хорошо поставленным голосом, с той интонацией, какой объявляют номера оригинального жанра в концерте.
– Антонина Найденова. Учительница. Еду домой. Отработала свое в деревне.
Они разговорились.
Разговаривать с ним было легко. Он умел слушать. Какую бы ерунду она ни несла, он слушал серьезно и внимательно, со всем соглашался, удивляясь оригинальности ее мышления.
Скоро она устала. Хотелось спать, но чувство благодарности за его помощь не позволяло ей сказать об этом. Наконец, пожелав спокойной ночи, он ушел.
Утром артист опять появился в ее вагоне с китайским термосом и бутербродами.
– Знаете, я после нашего разговора пришел в свой вагон и вдруг подумал, что вот с этим человеком, с вами, я проговорил пять часов и не заметил времени!
Глаза его горели восхищением, как будто и не спал, а только сейчас ушел от нее, восхитился и сразу же вернулся поделиться своим открытием.
Попив чаю с бутербродами, вышли в тамбур. Он стал рассказывать о себе.
Артист, чтец-декламатор, служит в областной филармонии, ездит с концертной бригадой по стране.
– Мой любимый поэт – Сергей Есенин. В концертах я люблю читать его стихи. Но для себя всегда ищу новые интонации. Нестандартное прочтение дает возможность нового осмысления самой сути стиха, его глубинного смысла.
– Например?
– Пожалуйста! Вы, конечно, знаете стихотворение Есенина «Дай, Джим, на счастье лапу мне…»?
– «Собаке Качалова»?
– Да. Так вот, глубинный смысл этого стиха содержится в одной строчке, которую все читают неправильно, искажая тем самым мысль Есенина. Вот отсюда:
«Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, ЧТО жить на свете стоит», – мастерски продекламировал он. Именно ударение на ЧТО! А не так: «…что жить на свете СТОИТ!» Это сродни беззаботно-пионерскому: «Эх, хорошо в стране Советской жить!» Есенин был глубже. Вы понимаете меня?
– Но ведь он обращался к собаке. Немного кокетливо и сентиментально. Зачем здесь такая глубина?
– Нет, нет. Вы меня не поняли. Необходимо взрывать стихи новыми интонациями, открывая глубинную суть Есенина.
– Для меня глубина Есенина в его простоте мыслей, которые ложатся на душу и заставляют ее петь или плакать под его «Божью дудочку». Зачем взрывать его гармонию новыми интонациями? Можно сфальшивить.
Так они могли беседовать долго.
На следующее утро после очередного чая с бутербродами они опять вышли в тамбур. Здесь пахло железом, гарью и смазочным маслом. Было душно и жарко.
– Знаете, а у меня родилась идея. Сегодня ночью не спалось. Придумал.
– Интересно.
– А почему бы вам не пойти ко мне в ассистентки? Запишем вас в штат, будем вместе ездить по стране, выступать в концертах. А? Как вы на это смотрите?
– Но вы ведь не цирковой артист, не жонглер, не фокусник… Зачем вам ассистентка? Что я буду делать?
– А-а... не понимаете вы нашей специфики. Чтецу-декламатору необходима и зрелищная сторона. Вот представьте: я читаю стих «Да, мне нравилась девушка в белом…», и вы выходите в роскошном белом платье, распустив свои чудные волосы, а я продолжаю: «но теперь я люблю – в голубом», вы поворачиваетесь – белое платье спадает, и вы оказываетесь в роскошном голубом платье! Как вам, нравится? Согласны?
Тоська посмотрела на него и неожиданно подумала: «А почему бы и нет – я в белом, потом – в голубом! Поколесим по стране с концертами, посмотрю на людей, узнаю жизнь! И вообще – сцена... репетиции... Интересно!»
– Вы петь умеете? – глаза артиста горели азартом.
– Я умею танцевать! – загорелась и Тоська. – От пения я отказалась! И девушку, ту, что в «белом-голубом», я могла бы станцевать! Знаете, как…
– Вам нравится? Вы согласны? Да? Да? – не вникая в смысл ее слов, обрадовался он. – У меня мама хорошая. Она рада будет! Ну что? Да? Да?..
В возбуждении от своих замыслов, он подошел к ней вплотную и руками оперся о стенку тамбура, рядом с ее головой. Она оказалась в его пространстве. На нее пахнуло потным жаром. Наклонился к ней. Совсем близко было его возбужденное лицо и бесформенные темные пятна пота в подмышках зеленой рубашки.
«Ведь не одна колесить-то по стране буду! С артистом! Вот с этим мужчиной. А хочу ли я просыпаться с ним на рассвете?..» – пронеслись в голове трезвые мысли, и пришедший азарт тут же пропал.
– Не отказывайтесь! Чтобы потом не пожалеть...
«В который раз я слышу эти слова!»
– Нет, – сказала ласково, чтобы смягчить ответ.
– Почему?
– Потому... что я еду замуж выходить, – она опустила его руки и отвела их от себя.
– Да? – растерялся артист. – И кто он?
Она пожала плечами: "Ну как кто?"
Но он ждал ответа. И она пояснила:
– Мы вместе учились в институте. Сейчас он служит срочную службу.
Артист растерянно стоял рядом и смотрел на нее, как будто видел впервые.
– Вы его что же... любите? Свадьбу едете справлять?
– «Мне любовь не свадьбой мерить: разлюбила, уплыла. Мне, товарищ, в высшей мере наплевать на купола...» – напустила Тоська туману. – Это Есенина стихи! – понимающе покивал он головой и профессионально поправил: – Надо в другом ритме читать! Акцент – «на купола»!
– Да, наверное... – Тоська помолчала и зачем-то сказала: – Только это не совсем Есенин. Это – Маяковский.
Артист молча смотрел на нее. Тоське стало неудобно за свою бестактность.
– Извините, что не Есенин. Я пойду. Скоро моя станция. Там у меня – пересадка.
И пошла собираться.
Озадаченный артист шел следом.
Она сложила свои вещи в чемодан. Он взял его и понес к выходу.
Поезд опять прибывал на какой-то запасной путь, без перрона. Ехал, медленно тормозя. Проводница открыла дверь.
Они стояли за ее спиной, смотрели на проплывающие мимо них составы на других путях.
И вдруг она увидела Цурена Гениального.
В солдатской форме, в фуражке он бежал по насыпи, рядом с поездом, держа в руке букетик цветов. «Откуда он узнал?» – вдруг испугалась Тоська и тут же вспомнила: «Я же написала, когда уезжаю. Надо же, вычислил поезд! Значит, судьба? Несмотря на мое «нет»? Правильно ли это?»
«Как лист увядший падает на душу,
Так твой ответ и это слово: „Нет”
Прозрачной тьмой, опутав сердце, душат
И заставляют ненавидеть свет...»
– Меня жених встречает! – громко и озадаченно сказала она в пространство.
Проводница удивленно оглянулась.
А Иван Благодаров напрягся и заглянул ей в лицо. Оно было растерянным...
Поезд, заскрежетав тормозами, дернулся и остановился.
Артист помог Тоське спуститься с высоких ступенек и стал рядом, держа ее чемодан. Это было единственное, что сейчас связывало его с ней.
Он разглядывал встречающих, пытаясь определить, кто его соперник, обнаружившийся так некстати. Была надежда, что такого нет в природе, что она пошутила.
Но нет! К ним бежал, улыбаясь, парень в солдатской форме, солдат срочной службы. В руке – букетик цветов.
Тоська смотрела на него: «Антонида Екимовна, вы хорошо знаете своего жениха?»
– Познакомься, это...
Артист недоверчиво и недружелюбно смотрел на него: «Какой-то нестроевой, «парадка» плохо сидит, козырек не по центру, взгляд неуверенный. Чего-то волнуется! Не поцеловались даже! Разве так с женихом встречаются? Да, конечно же, она просто пошутила!
– Иван Благодаров. Артист, – значительно глядя, представился он, не отпуская чемодан. Солдат должен понять, что Благодаров – не чужой.
«Жених» отдал его спутнице букетик. Она взяла цветы и посмотрела на артиста.
Он по-боевому распрямился в ожидании любой ее просьбы. Он был готов на всё! Готов прогнать солдата, втащить ее чемодан и ее саму в вагон или схватить свои вещи, выпрыгнуть из поезда и остаться с ней!
Что?.. Что надо?.. Намекни!.. Скажи!..
– Спасибо вам за всё! – сказала она. – Очень приятно было с вами познакомиться.
Он кивнул и продолжал смотреть на нее с какой-то надеждой, не отпуская чемодан.
– Спасибо! – повторила она. – Ну, давайте чемодан!
Солдат протянул руку и взял его.
Артиста больше ничего с ней не связывало.
– Счастливого вам пути и творческих успехов! – улыбнулась она.
Они повернулись и пошли.
«Ну ведь не жених! А уводит!»
Артист стоял, смотрел и терзал в голове строчки Есенина новыми интонациями, чтобы выразить переполнявшие его чувства:
Когда-то у той вон калитки ;Мне было шестнадцать лет, ;И девушка в белой накидке ;Сказала мне ласково: «Нет!»
– Эх, – вздохнул он своим мыслям и закончил:
...Мы все в эти годы любили, ;Но мало любили нас…
Терзать стих не получалось: он легко ложился на его раненую душу. И ему захотелось, как в детстве, заплакать от обиды. Он стоял и смотрел, смотрел…
Вот мелькнуло ее белое платье...
Перед тем как навсегда исчезнуть, Тоська обернулась, помедлила и помахала рукой.
Прощай, артист!
Прощай, Сибирь!
***
Она легко шагала по перрону мимо поезда... Молодая, красивая...
Прощай, Тоська?
Нет. До свидания.
Что ее ждет впереди? Какая жизнь?
Конец 1 книги
Про Тоську. Книга первая. Училка
© Copyright: Татьяна Каппа, 2026
Свидетельство о публикации №226070300994
Свидетельство о публикации №226070300994
Рецензии