Глава 19

Глава 19
Святые дни. Продолжение.

Моя «Волга» мягко затормозила у обочины перед комиссионным магазином. Это не был магазин Виталия.

«Что я делаю? — спросил я своё отражение на лобовом стекле. — Кем становлюсь?»
Ответа не было. Но было другое — странное, ледяное спокойствие, которое приходит, когда выбор уже сделан, но ты ещё не осознал его до конца.
Я снял с пальца обручальное кольцо. Оно было тёплым, гладким, чуть потёртым на внешней стороне — там, где я годами крутил его в задумчивости. Золото тускло блеснуло в сером дневном свете.

Марина.
Память нарисовала её лицо. Не то, каким оно было в последние годы — уставшее, поблёкшее от быта и забот, — а то, каким я его запомнил в первый раз. Робкое, с чуть вздёрнутым носом и большими серыми глазами, смотревшие на меня с такой наивной верой, что у меня тогда что-то дрогнуло внутри.

Мы познакомились через год после расставания с Дашей. Я учился на третьем курсе института, и хотя по-прежнему был без постоянной пары, но жизнь казалась беззаботной и полной надежд. Даша оставалась где-то в прошлом — я её почти не вспоминал, или думал, что не вспоминаю, пока случайно не натыкался на письма или фотографию. Тогда тоска накатывала тупая, ноющая, но я научился её глушить — учёбой или встречами с друзьями.
В тот вечер пошёл с ними на дискотеку во Дворец культуры — просто чтобы составить кампанию и не сидеть дома одному. Танцы я не любил. Гремела музыка, пахло сигаретным дымом, алкоголем и резким парфюмом, мелькали лица, и все они были одинаково чужими. Я стоял у стены, скрестив руки, и чувствовал себя невероятно одиноким.
А потом увидел её.
Она сидела в углу на скамье, сжавшись в комочек, и смотрела на танцующих с таким напряжённым, почти испуганным выражением, будто боялась, что её сейчас заметят и пригласят. Робкая, неуклюжая, с нелепой причёской, которая ей совсем не шла. Она явно была не в своей тарелке, и это почему-то задело меня за живое.
Я подошёл, протянул руку:
— Потанцуем?
Она подняла на меня глаза — большие, серые, полные такой беззащитной благодарности, что я сразу понял: эта девушка пропадёт без чьей-то поддержки. И я стал этой поддержкой.
Мы начали встречаться. Я обхаживал её скорее, как старший брат, чем как парень: помогал с учёбой, провожал до дома, защищал от нападок однокурсников. Она нуждалась во мне — и я давал ей эту опору, потому что чувствовал себя полезным. Но любви… любви не было. Была жалость, смешанная с умилением. Она была такой трогательной, такой доверчивой, что я не мог её бросить.
— Ты как котёнок, — сказал я ей однажды. — Подберёшь на улице, а потом не знаешь, куда деть.
Она обиделась, но быстро простила. Марина всегда прощала. Я был для неё целым миром, а она для меня — просто хорошим человеком, который заботится обо мне, готовит ужин, ждёт с работы. И я позволял себя любить, потому что не знал, что ещё делать с этой жизнью.

Когда я сделал ей предложение, она долго не могла поверить, а когда поняла, что я не шучу, то расплакалась от счастья. Я стоял перед ней с букетом цветов и недорогим колечком из мельхиора, купленным на тот момент ради ритуала, и смотрел на её мокрое от слёз лицо, а внутри было щемящее чувство… И страх. Правильно ли я поступаю? Смогу ли сделать её счастливой?
— Я согласна! — выдохнула она, бросаясь мне на шею. — Алёша, я так счастлива!
А я обнимал её и думал о том, что вот так и проживу с ней — не любя, а просто существуя рядом, словно персонаж в чужом спектакле.
Свадьба была скромной: загс, ближайшие родственники, стол в недорогом кафе. Марина светилась от счастья, а я играл роль внимательного жениха. Когда мы обменивались кольцами (уже золотыми), я посмотрел на её дрожащие пальцы и подумал: «Господи, дай мне сил не разбить ей сердце».
Но разбил. Конечно, разбил.
Не сразу. Мы прожили вместе несколько лет, прежде чем родились дети и я научился быть хорошим мужем — внешне. Я помогал по дому, заботился о детях, не скандалил. Но внутри я всегда был где-то далеко. Марина чувствовала это, но молчала. Она боялась потерять меня, боялась признаться себе, что её муж — чужой человек, который живёт с ней из одного лишь сострадания.

А теперь я сидел в машине, держал в руке кольцо — символ той фальшивой, пустой жизни, которую я построил, и понимал: я всё равно её предал. Не сейчас — тогда, много лет назад, когда согласился быть с ней, не испытывая взаимности. Всё остальное — лишь следствие.
— Прости меня, Марина, — прошептал я в пустоту. — Прости, что не сумел любить. Прости, что обманывал себя и тебя.
Я снял часы, сунул их вместе с кольцом в карман и вышел на мороз.

В комиссионке было людно. Я быстро сдал часы. Продавщица с интересом рассматривала их, то и дело поглядывая на меня. В её глазах читалось нарастающее удивление. Наконец, не выдержав, она сказала:
— Необычная модель. Первый раз такие вижу.
— Мэйд ин Джапон. Японцы умеют удивлять, — равнодушно сказал я в ответ.
Я прошёл мимо прилавков с хрусталём и сервизами, мимо секции с одеждой и остановился у ювелирного отдела. За стеклом блестели цепочки, колечки, броши — всё то, что когда-то было чьим-то счастьем, а теперь стало предметом торга.
Продавщица — полная женщина в вязанном свитере — взглянула на меня:
— Вам что?
Я положил кольцо на прилавок.
Она взяла его и поднесла к свету, рассматривая пробу через лупу. Затем взвесила на весах и смерила меня коротким взглядом — таким, каким смотрят на людей, которые продают последнее, — и кивнула:
— Принимаем. Золото 585-ой пробы. Семь процентов — комиссия. Предлагаю… — она быстро щёлкнула на счётах, — выставить за сто сорок рублей.
Я молчал. Кольцо лежало на стеклянной витрине, и я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Оно было таким обычным, но в нём было столько всего: наша свадьба, первые месяцы брака, рождение детей, её заплаканное лицо, когда я впервые сказал ей, что ухожу с работы, и, наконец, мой уход — не физический, а душевный, который она чувствовала каждый день.
— Выставляете или нет? — спросила продавщица.
— Выставляю, — сказал я, и это слово прозвучало как приговор той части моей жизни, что была построена на лжи.
Продавщица что-то записала в амбарную книгу, протянула квитанцию:
— Деньги после реализации. Попробуйте зайти через три дня. Если кольцо долго не выкупят, цену придётся снизить или процент комиссии поднять.
Я кивнул, сунул квитанцию в карман и вышел, не оглядываясь.

На улице было холодно. Я постоял минуту, чувствуя, как ветер обжигает лицо, и вдруг понял, что на моём пальце пусто. Там, где почти десять лет было кольцо, теперь осталась только бледная полоска кожи.
Я провёл по ней пальцем, и что-то внутри сжалось в тугой узел.
«Это жертва, — сказал я себе. — Жертва ради неё. Ради Даши. И ради себя — чтобы остаться человеком».
Но где-то глубоко внутри шептал другой голос: «Ты продаёшь не кольцо. Ты продаёшь свою семью. Свою прежнюю жизнь».
Я сжал челюсти и зашагал дальше.

К Виталию зашёл после дневной смены, около семи вечера. Он ждал, и при моём появлении довольно улыбнулся, но, увидев выражение лица, насторожился.
— Егоров? Садись.
Я не сел.
— Виталий, я не могу.
Он медленно опустился на стул, и улыбка сползла с его лица, уступая место холодному, расчётливому выражению.
— То есть как не можешь? Мы же договорились.
— Я передумал, — сказал я твёрдо, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я не возьмусь за эту работу. Отдам долг 16-го, или позже с процентами, как и договаривались, но на сомнительную работу не пойду.
Виталий встал. Он был невысокого роста, но сейчас, в этой тесной каморке, казался большим и опасным.
— Ты понимаешь, что делаешь? — голос его стал тихим и скрипучим, как ржавый механизм. — Я уже пообещал людям. Серьёзным людям. А ты меня подставляешь, Егоров. Я за тебя поручился, а ты кидаешь меня.
— Я не кидаю, — возразил я, стараясь говорить спокойно. — Я отдам деньги. Все до копейки. 16-го числа. Если не смогу — то с твоими процентами. Но на эту авантюру не пойду.
— Ах, авантюра! — Виталий усмехнулся, но глаза его остались холодными. — Ты вчера согласился, а сегодня уже «авантюра». Ты думаешь, со мной так можно? Слово дал — будь добр держать.
— Я взял деньги под проценты и верну с процентами. В расписке ничего не было про работу, — напомнил я, хотя уже понимал, что это бесполезно.
Виталий подошёл ко мне вплотную. Я чувствовал запах его дорогого одеколона.
— Алексей, — сказал он тихо и вкрадчиво, — эти люди не любят, когда их кидают. И меня не любят, когда я не выполняю обещаний. Ты понимаешь, что я могу просто сказать им: «Ребята, это не я, это он виноват»? И тогда они приедут к тебе.
Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать угрозу.
— Я не боюсь, — сказал я, и это была правда. Я пережил столько, что угрозы любого дельца уже не производили на меня впечатления. — Я отдам деньги. А свою работу выбираю сам.
Я развернулся и вышел из каморки, не дожидаясь ответа. За спиной хлопнула дверь, и я услышал, как Виталий выругался сквозь зубы.
На улице я глубоко вздохнул, чувствуя, как дрожат руки. Страх был — не перед Виталием, а перед той неведомой силой, которую он представлял. Но внутри было и странное облегчение. Я выбрал.

Тем же вечером я снова пошёл к церкви. Луна висела над заснеженными разлапистыми деревьями огромная, почти полная, и её свет лежал на снегу голубоватым холодным сиянием. Церковь стояла такая же тёмная, такая же безмолвная, как и вчера.
Спуск в подвал был всё таким же скрипучим, воздух — таким же холодным. Я подошёл к двери кельи и постучал. Тишина. Постучал сильнее. Тот же глухой, безнадёжный стук. Нащупал замок...
— Фома, — позвал я шёпотом. — Где ты?
В ответ — тишина.
Я сидел на холодной ступеньке, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь, за которой когда-то жил мой наставник. В голове крутились его слова: «Ты пришёл сюда, чтобы исцелить рану, которая не заживает во времени. Но «зачем» человека и «почему» Судьбы — это разные вопросы».