Велес и Перун беседа за чашами сурьи

Тихо было на Небесах. Не то чтобы безветренно (ветер тут всегда есть) — но ветер лёгкий и ласковый — как дыхание, а не как шквал или, паче того, буря какая... Он волнами колыхал колосья на изумрудно-зелёных бескрайних Небесных полях, где привольно паслись тучные стада под надзором вознесшихся Предков. В поселениях из добротных белокаменных изб и за стенами отдаленного города текла неторопливая суета: мастерили что-то своё мужики, хлопотали по хозяйству аккуратно одетые бабы... Со вкусом прибранные красны девки рукодельничали да плели венки у рощицы на речном берегу... Там же весело галдели малята...

Два седых бога любовались пасторалью, сидя у костра, что горел не жарко, а ровно, как вечный огонь, и попивали сурью, поглядывая вниз.

Один — с рядом стоящим заплечным мешком, с ухмылкой и глазом, который видит на три мира вглубь. Другой — в доспехах, с молнией на поясе, горячий, как кованое железо, но сейчас спокойный.

— Гляди, — сказал Велес, кивнув вниз. — Они опять собираются. Бегают, кричат «Слава!» да «Гой!», машут руками да топорами. Зерно в огонь сыплют, потом попрошайничают, принося жертвы. И не ведают даже, кому...

— Мне, — буркнул Перун, но без гордости, скорее с удивлением.

— Ты посмотри на них, брат, — усмехнулся Велес. — Они бьют друг друга в ритуальных боях, будто решают, кто из них достоин твоей Силы. А сами — как рабы, коих стригли, дабы знать их место. Не ведомо им, что волосы — с Небом связь, что в них — и Сила, и память Предков... — Воины, понимаешь!

— Ну да... — грустно подтвердил Громовержец. — Ты помнишь викингов? Длинные волосы и бороды — как знак. А вои Русичей? Длинные волосы — потому что даже в бою они помнят, что они не рабы. А эти… Хоть у кого-то бороды ещё есть — а головы стрижены под ноль. Они думают, что выглядят как воины, но не чувствуют, что потеряли.

— Так и это бы еще куда бы ни шло! — подхватил Волохатый бог. — Только когда обрядодеи с коротким ёжиком на челе у чуров волхвуют  да действа чинят, нас призывая... И бегают вокруг крады с бубнами — БУБНАМИ, брат, которые НЕ НАШИ! Никогда волхвы не били в бубны. Гусли были, варганы, свирели, жалейки: голос металла да живого дерева — не кожа, натянутая на обруч... А эти… они даже цацки взяли чужие.

Перун хмыкнул, глядя вниз.

— И что ты на это скажешь?

— Да вот видел надысь, — сказал Велес. — Они там, на Купалу, балаган сотворили... Бабы в венках бегают — ладно. Но мужики с травой на голове — это уже на скоморохов не гляди! И хороводы водют — курам на потеху, а не нам во славу! Нет бы, как потребно изначала: девки посолонь плывут, аки лебёдушки на смотринах! А мужики — налетають на круг: умыкнуть любушку, кою присмотрели либо загодя с кем уговорились. И — в чащу умыкнуть, да там полюбовничать... А они все вместе кружатся, как стадо в загоне, и не знают, что их карагод уводит не в Правь, а в Навь. Потому как идут против солнца. Не посолонь, заметь, а супротив хода светила. И не ведают, что к Марене поворотились вместо Живы.

Велес махнул рукой, и облако под ними расступилось. Перун глянул вниз: — там, на поляне у реки, творилось нечто не шибко лепое. Молодые стояли в венках, а вокруг них суетилась баба в белом платке. И что-то читала с листа, размахивая рукой.

— Гляди, — сказал Велес. — Свадебку играют. Обручает, вишь? — Баба, брат! Не волхв... А вдругорядь… — Подивись: гребень пускают по воде.

Перун прищурился:

— А там, у берега, кто?

— Мавки, — усмехнулся Велес. — Они думают, русалок зовут. Токмо русалки-то — полевые да лесные! Хоть и опасные девки, да плодородьем заведуют... А пришли навьи. Младенцы почившие ла девки-утопленницы. И гребень тот — они подхватят. Недолог век у такой пары!.. Так баяли в народе.

Перун нахмурился, но промолчал.

Велес снова махнул рукой — и картинка сменилась. Теперь они видели поляну, где мужики сошлись в кругу. Но бились странно: руки у них были упакованы в мягкие мешки.

— А этот балаган тебе по нраву, брате? — спросил он.

— Ага, купальские бои, вроде как, — ответил Перун. — Только не бои это, брат, а забава. Перчатки боксёрские. Помнишь, как раньше? Голыми руками бились, в жёстких рукавицах, чтоб кости не сломать. А тут — мешки мягкие. Не сакральная мужская сила, а спорт для зевак.

Велес хмыкнул, но ничего не сказал. Он лишь снова повёл рукой — и облака показали толпу людей у большого костра. Они водили хоровод, но странно: не посолонь, а против хода солнца.

— И это Купала?! — хмыкнул Перун.

— Они так и думают, — ответил Велес. — Только одни сдвинули его на две недели. К Ивану, которого Йохананом в забугорных его землях кличут. Противофаза, брат. Вся благодать вывернута наизнанку. И хороводы их — в Навь уводят, а не в Правь. А те, что пограмотнее, пытаются к Солнцекресу приблизить. И Купалою кличут, без йохананов иноплеменных. Только и им невдомёк, что не про купание действо сие. А про то, совсем иное: от чего дети появляются...

Велес грустно усмехнулся в бороду и покачал головой, словно отгоняя наваждение.

— А надысь что учудили! — продолжил он, отхлебнув сурицы. — Собрались гуртом честным народом, да по шестому дню седьмицы. Потому как выходные, а потом на работу же потребно!

Перун понимающе хмыкнул и тоже глотнул из своего кубка, ожидая продолжения.

— Так вот же и я о чем, — продолжил старший брат. — Встретили восход по седьмому дню, да разъехались, довольные. И невдомек никому было, что вся ярь солнечная снизошла на мир только следующим утром. Когда луч первый, живительный, на восходе цвет купальский на миг пробуждает. Пока не коснется его... Когда токмо избранные да посвященные его замечают-срывают... После игрищ священных с очищением через огонь-да-воду да утех полюбовных в зачарованном лесу. Где отнюдь не мандрагора из земли изымаемая кричит человечьим-то голосом...

— А что с моим днём? — спросил Перун, уже предчувствуя ответ.

— И твой сдвинули, — усмехнулся Велес. — На две седмицы раньше. До того, как Сила твоя нисходит в Явь. Не ведая, что не один это день, а две недели — с двадцатого июля по второе августа их нового числолета. Они же сократили до одного, да и тот сдвинули за предел сроков твоей благодати... Хотят войти в поток — а входят лишь в тень его.

Перун вскочил. Внизу, над землёй, начали собираться тучи. Гром прокатился по небу, молния полоснула горизонт. Люди там попадали от страха, не понимая, что это не гнев, а просто братский спор.

— Ты опять за своё, старый змей! — прорычал Перун. — Они и перед Ярилой даже в рожь не ходят! Помнишь, как девки выбирали себе мужей? В первый день Русальной недели — да в поле с милым, да на всю ночь полюбовничать! А через седмицу приходили туда же и глядели. Коли рожь на том месте стояла ровно, не примята — то и союз будет сытным да счастливым. А коль примятою лежала, ниже других колосьев — было время еще другого подыскать. Там хоть и три денька — да оставалось... Земля сама давала ответ. Они не гадали — они слушали. А теперь они даже этого не делают!

— И не только этого, брат, — вздохнул Велес. — Ты помнишь, как посвящали мальцов в вои? Когда им исполнялось двенадцать-тринадцать зим, их приводили к волхву. Но первое посвящение давала мать — она касалась его плеча мечом и вручала ему оружие. Это было не формальностью: она связывала его с землёй, с родом, с кровью предков. Без этого касания меч был пустым. Потому что воин рождается не в бою — он рождается от матери. Отец потом учил владеть оружием, но сакральный переход совершала именно женщина. А теперь — где они, эти женщины? Нет их. Есть бабы с листочками, которые читают обряды, но никто из них не знает, что такое касание.

Перун не шелохнулся. Только усмехнулся и глянул вниз, на тучи, которые всё гуще собирались над землёй.

— А вот и коровы твои небесные набежали, — сказал Велес, прищурившись. — Помнишь, брат, я их со свадьбы вашей угнал вместе с Дивою твоей, Додолушкой? И кто это там из них глядит на нас, из облаков, замечаешь?..

Перун, всё ещё горячий, но уже не гневный, глянул вниз. И тоже увидел Её.

В глубине туч, там, где молнии переплетались с ветром, среди небесных коров, что когда-то угнал его брат, стояла Дива-Додола. И улыбалась. Не насмешливо, а так, как улыбается мать, глядя на детей, которые только что поняли, что скандалят по-пустому.

Перун замер. Молнии угасли. Гром стих.

— Она тоже помнит, — тихо сказал Велес. — И нам улыбается. Обоим.

Перун сел обратно. Взял чашу, глотнул и, чуть помедлив, поставил снова на облако — аккуратно, не как раньше.

— Ладно, — буркнул он. — Давай выпьем за то, что иначе не было бы и Ярилы. И не стало бы всего того, что по Прави предписано. А уж чего только они про нас-то с тобой наплели!..

— Ну да, — согласился Велес. — Мы-то по-родственному всё уладили. А они кричат по сию пору, как ты меня одолел-победил, так что теперь даже варёного яйца круче!

— Ага, — кивнул младший брат. — И невдомёк им, бедным, что ты хранишь Закон Прави, а я его в Яви охраняю. Что Сила без Закона — это навий морок. А Закон без Силы— лишь пустой звук. Что твои волхвы голос богов до князей доносят. А витязи мои его в мир несут. Лишь жаль, что забыли они ныне многое. Когда мир сей обратился к Нави под руками смердов — с их правилами торговли и властью злата... Одна надежда: когда-нибудь — они всё-таки всё вспомнят сами. Если сложится дожить...

Старший брат вздохнул:

— А коли сами не вспомнят — есть и те, кто помнит. Памятью крови помнит. С рождения. И кто может напомнить. — Если будет кому слушать.

Велес поднял свою чашу. Боги чокнулись и выпили.

— Вот и ладушки! А кто старое помянет, — улыбнулся Велес, — тому глаз вон.

А в небе над землёй, среди туч и небесных коров, всё ещё улыбалась Она. И люди там, внизу, не знали, что и их балаган, и их свадьбы, и их венки, и их бубны, и их стриженые волосы, и их хороводы против солнца, и боксёрские перчатки, и гребни, пущенные мавкам, и сдвинутые на две недели праздники, и предвосхищённый на день раньше рассвет — это лишь уродливая тень того, что когда-то было Настоящим.

© NeuroHelgi_HELL