Три пня на одном киселе

коммерческий рассказ

Деревня Нижнее Пронге застыла в глухом, вековом оцепенении на самом краю амурского лимана. Здесь, где река встречается с холодным морем, а избы чернеют от солёных ветров, разворачивалась трагедия человека, попавшего в безжалостные жернова государственной машины. Машины, которая не знала жалости, не имела разума, но обладала ненасытным аппетитом. Аппетит этот подогревали вечно голодные и требующие постоянного размножения, воспитанники этой самой системы. Которые взращивали своих воспитанников, и те, не зная устали, продолжали крутить жернова и шестерёнки редукторных передач выстроенного коррупционного механизма, который назывался демократическим обществом победившего капитализма.

Мишкелеин стоял посреди своего двора, пустой и оглушённый. Суд приговорил его к трём месяцам  работ на благо общества. По восемь часов в день. Но общество в Нижнее Пронге давно выживало само по себе, и работы для него здесь не было. Чудом выжившие предприниматели крестились и махали руками: «Не возьмём! Своих кормить нечем, налоги душат, а тут ещё за государственным поднадзорным следи!»

Государство, в лице неопрятной инспекторши по контролю за исполнением наказаний, требовало отчёта, требовало конфискации за «ущерб», которого Мишкелеин никогда не причинял. И венцом этого абсурда была пила. Бензопила марки «Штиль» — единственный кормилец, продолжение его мозолистых рук. Она лежала под арестом в холодном казённом складе. По закону её должны были обратить в доход государства. Но — о, вершина канцелярского крючкотворства! — чтобы конфисковать пилу в счёт долга, нужно было сначала погасить арест. А чтобы погасить арест, нужно было выплатить  штраф и прилагаемую к этому штрафу пошлину, и процент иностранному банку, который штраф и пошлину доставляет прямо в пищеварительную систему государственного монстра.  Но чтобы выплатить штраф государству, пошлину приставам и процент банку, нужны были деньги, которые Мишкелеин мог заработать только этой самой пилой.

Круг замкнулся. Штрафы стали жить собственной, жуткой жизнью. Они порождали новые штрафы. Невыплата одного штрафа, пенилась процентами, ветвилась протоколами, размножалась почкованием в тиши судейских кабинетов. Бумажная лавина росла, хороня под собой живого человека. Государство жаждало насытиться этой бензопилой, но само же задыхалось в собственной бюрократической блевотине.

В Николаевском-на-Амуре мировом суде,
восседала судья по фамилии Ням-Ням.  Фамилия сытая, а взгляд — сухой, змеиный.
Ням-Ням была мировым судьёй судебного участка N 43, г. Николаевска-на-Амуре и Николаевского района Хабаровского края. Хотя, как такового, города Николаевск-на-Амуре давно не существовало. Было городское поселение "город Николаевск-на-Амуре". Но во всех судебных документах, значился именно - город, какового юридически, по документам, не существовало. Такая крючкотворная, фикция, становилась фундаментом, на котором выстроена была феодальная иерархия, состоящая на службе государства. Юридически, опять же, значились они полицейскими, прокурорами, судьями, приставами, главами, председателями, арендодателями, прочими "дателями" Российской Федерации. По факту же, если присмотреться, это выглядело, как класс феодалов, которые работали в России, за деньги России и против России. Возможно, в этом была своя стратегическая хитрость, потому что президент Владимир Путин эту схему озвучил засветив, уже несколько лет назад. Именно с целью нейтрализации подобного явления был явлен миру закон об иноагентах. Инагентов определили. Их обязали определять себя самостоятельно, чтобы назывались, "кто они по жизни".  Но вот только большинство настоящих иноагентов стали частью той самой системы, которая законом против иноагентов, вынуждена  защищаться  от иноагентов, руками иноагентов....

Мировые суды Николаевска-на-Амуре штамповали дела с галактическим размахом и неотвратимостью термитов. Судья Ням-Ням была очень устремлённой. Для неё всё  Приамурье было скопищем нелюдей, дикарей, которых нужно давить к ногтю. Ням-Ням искренне, до зубовного скрежета ненавидела всех местных.

— Везде нужны рабочие! — цедила она сквозь холёные губы, глядя на истончавшего Мишкелеина — В Москве на каждом углу объявления висят! Вы просто тунеядец и саботажник!

Она знала, что в занесённом снегами Нижнее Пронге нет работы. Но для неё карта великой страны ограничивалась её судебым участком, который она считала личным, а всё, что за ним — было лишь пространством для исполнения наказаний.

Ням-Ням была из Хабаровского края. Хоть и явная кореянка. На ней было написано, что она испытывает маниакальное удовольствие, когда российско федеральные полицейские такие, как Киселев, Родионов, и такие прокуроры, как Бесов, Лобачев, Бабич - приводят ей на заклание очередную "забитую" тяжким бытом, загнанную ими лживыми обещаниями в "капкан безысходности", жертву, для получения ею, Ням-Нямой, удовольствия от истязания.

Когда  судья Николаевского-на-Амуре городского суда Жук-Навозов, рассматривал апелляционную жалобу на Ням-Нямский приговор, и оставил его в силе ("засилил", как они любят говорить), Ням-Ням поняла - Мишкелеина ей отдали на полное растерзание.

За невыход Мишкелеина на работы, Ням-Ням постановила: заменить Мишкелеину три месяца обязательных, на благо общества работ - колонией-поселением. На один месяц. «День за три пойдет, радуйся, ханыга!» — бросила она. И позвонила своей подруге, Зволимбовской-Красильниковой - "забирай мясо, Ирка!"

Толстая безобразная Ирка, инспекторша по исполнению наказаний при полиции,  подрабатывающая ещё и при ФСИН, дежурствами в ИВС, предписала Мишкелеину явиться в Хабаровск самостоятельно.

Но как добраться до Хабаровского централа из затерянного Нижнее Пронге, да без единой копейки в кармане? Пешком, по льду лимана?

В довершение всего, у Мишкина скрутило спину. Да так скрутило, что не было возможности двигаться. Полностью задавленный системой упырей, которые называли себя государственными людьми, растоптанный силовиками великой страны, лежавший навзничь, Мишкелеин всматривался в потолок, понимая, что против этой слепой, хищной утробы, у маленького человека нет ни единого шанса. Он не мог повернуться, не мог вздохнуть без режущей боли, а казённые шестерёнки продолжали вращаться, отсчитывая часы его «неявки».

Тогда на него началась облава. В Нижнее Пронге полетели повестки, загрохотали сапоги полицейских и фсиновцев. Дом Мишкелеина караулили, как бандитский притон. В один из дней, когда добрые ангелы закона ломали дверь, произошло чудо! Старик-отец, который три года лежал разбитый параличом, - вдруг встал на ноги! Ведомый отцовским страхом за сына, он превозмог немощь, поднялся и, цепляясь за косяки, пошёл открывать.

Чудо осталось незамеченным. Дверь рухнула внутрь. Дюжие добрые полицейские, не заметили и хрупкого старика. Он упал навзничь, ударившись о порог. Его стон тоже не был услышан, изошедшим торжествующим криком вооружённым полицейским конвоем. "Нашли! Нашли! Вот он, гад, разлёгся!"

Мишкклеина скрутили. На него надели наручники, как на матёрого рецидивиста, на изменника родины. В наручниках, его  везли от низовьев Амура, в Хабаровск... Но сначала, его снова привезли в мировой суд. В тот самый судебный участок номер сорок три, в котором царствовала судья с сытой фамилией.

Новый суд  был скор и беспощаден. В выражающих восторг правовой системой, сухих змеиных глазах судьи Ням-Ням, Мишкелеин  оказался настоящим  чудовищем!.. Прокурор тоже гремел, брызгая слюной, судья кивала в ответ, и тоже истекала слюной правопорядка: опаснейший преступник, за преступление, которого злостно не совершал, он смеет уклонятся от общественных работ на благо общества, и противится тому, чтобы государство получило в свои активы, так необходимоцю ему пилу! Мишкелеина судили и за злосчастную пилу, и за часы, которые он не отработал в наказание. Но главным обвинением сделалась чистейшая, рафинированная судебная ахинея. Его судили за то, чего он не совершал, но ведь обязательно мог бы совершить! А раз он не захотел добровольно сознаться, в том, чего не совершал, и этого совершать не мог и не хотел, то, значит, виноват вдвойне! Преступный умысел, не успевший созреть из-за его же тунеядства, вменялся ему как двойная, изощрённая вина. Яростный уклонист! Зарекомендовавший себя браконьер! Отрицатель всех священных государственных основ! Человек, покусившийся на саму ткань правопорядка!

Полномочия издеваться над незаконно осуждённым, мирововая  судья Ням-Ням и  инспекторша Ирка, использовали на двести процентов. Людские страдания без вины завиноваченных, доставляли им неимоверные наслаждения! Наверное так же неистово отдавалась своей садистской  страсти помещица Салтычиха, изощрённо и методично убивающая своих крепостных крестьян. Крестьяне для серийной убийцы Дарьи Николаевны были, не более чем, её личными рабами.

Таким же рабом системы, в цепких лапах юридически обученных садистов, оказался Мишкелеин. Итог для него оказался страшен своей несоразмерностью и жестокостью. Восемь лет лагерей строгого режима. За то, что не явился. За то, что заболел. За то, что не имел денег оплатить абсурд. Негодяй! Чудовище! Виновен! Виновен!! Судья брызгала чистейшей судейской слюной. Прокурор смотрел на неё с обожанием, а инспекторша Ирка, влюблённо смотрела на прокурора.

И вот теперь Мишкелеин уезжал в пронизывающий холод арестантского этапа, навстречу долгой лагерной зиме. Позади, в Нижнее Пронге, оставалась его недожитая жизнь. Его жена и пасынок, запуганный добрыми полицейскими. В Николаевске-на-Амуре оставался Дима Киселев. Тот самый Дима, который со своим корешем Родионовым, заготовил на продажу целые горы дров, да вовремя подсуетился - как и учили в медийной школе МВД, - если преступление совершено, то кто-то за него должен обязательно ответить! И Дима, в своё время, технично и ласково «уговорил» проезжающего мимо бригадной заготовки дров, Мишкелеина, взять спиленные бригадой полицейских деревья, на себя. Мол, тебе, Мишка, ничего не будет, а дело закроют. А я тебя трогать не буду. Так только, чуть-чуть. Не больно.  Мишкелеин и поверил, по простоте душевной, раздавленный, уже тогда, ударами судьбы, которую к нему подослали добрые полицейские. Да и не то, чтобы поверил - выбора оборотни (редактор, вычеркни это слово!) лукавые (и это тоже!) ему не оставили - пообещали снегоход забрать и пилу, а так, мол - пожурят и простят. А он то, - едва и понимал их - чего они хотят то? "Буран" забрать? И пилу? Ооо... Это плохо... А что им надо? Аааа... Сказать, что я пилил? Ну да, я пилить умею, ладно, скажу... Ну и сказал, сам не понял чего. На свою голову. Оговорил себя, в Нижнее Пронге, в присутствии не абы кого, а самого лесничего Голубева, того самого лесничего, того самого Голубева, который всё это время   был в посёлке Лазарев, за триста километров от Нижнее Пронге, и вообще не выезжал осматривать пни. И за это тоже, повинен именно Мишкелеин, ведь именно из-за него лесничий Голубев, отвлёкся от важных дел, по изьачоению Лазарева от самогона, и дал своё фирменное экспертное заключение, что лично сам, невидимый никому, за один день приехал в тайгу к тем трём пням, оставленным от спиленного полицейскими леса, осмотрел их, вернулся в посёлок Лазарев, и паписал там это заключение, что это Мишкелеин спилил эти три лиственницы, что явно видно по пням, потому что если это делал и не Мишкелеин, то очень это на него похоже, потому что у него фамилия лесная, и вообще - ему, лесничему Голубеву, всё на расстоянии видно, кто отвлекает его от дел, и вынуждает заниматься ерундой, связанной с мгновенным перемещением на большие расстояния.

А ведь там, в Нижнее Пронге, когда невидимый никому лесничий Голубев, слушал признания Мишкелеина, что это он пилил деревья, которые пилили полицейские,  директор школы Нижнее Пронге тоже видела, никому не видимого, Голубева! И потом уже, после этого сеанса чёрной магии и телекинеза, убеждённых силой полицебно-учительского колдунства - никто-никто уже не поверил Мишкелеину, что его заставили фактически оговорить себя. Что пилить то, он, Мишкелеин, умеет, да вот только не пилил он деревья, которые поздно ночью пилила бригада Киселева. И Роди Онова. Но - первое слово - дороже второго... Дороже!!! Хохотал над ним весь справедливый "российский" суд. (Редактор! Редактор!! Не спи!! Не спи!!! Вычёркивай всё!!! Весь абзац!!! И абзац выше!!)

Этап уходил на север. Мишкелеин смотрел сквозь решётку вагона-зака на серую, бескрайнюю тайгу. Тайгой, его было не удивить... Но это была уже не та тайга, в которой он рос, и которую знал, как свою пилу. Это была тайга из окна неволи... Но это было сейчас и то немногое, что ещё держало его в этой жизни. Занимая глаза, и удерживая  душу в теле.

В казённом подвале  Николаевского судилища, всё так же лежала бензопила «Штиль», обрастая новыми, бесконечными, сытыми штрафами судьи Ням-Ням...

А Дима Киселев, успешно распродав те самые заготовленные дрова,  купил своей младшей дочке золотое колечко. Настоящее, блестящее. Детей своих Дима любил крепко, истово. У него их было четверо!

_____
Рассказ написан в соавторстве с Константином Шиняковым и Игорем Ивановым. По материалам реально вымышленного полицейско-судебной системой, нереально уголовного дела.  Имена, фамилии, географические  названия - вымышлены. Все совпадения - случайны. Попытки совмещения с реальностью - домыслы и популизм.