Гостья из будущего, опять в прошлое. глава 6

ГЛАВА 6. ТРИ ЖЕНЩИНЫ

Утро. Коля стоял у подъезда Раисы Ивановны. Три часа он провёл здесь вчера. И два часа позавчера. Раиса не открывала.

Фима сидел на лавочке и ел бутерброд.

— Может, ей не надо, — сказал он с набитым ртом. — Может, она не хочет.

— Надо, — сказал Коля.

— Почему?

— Потому что она помнит. И потому что ей страшно. А когда страшно — надо говорить. Не прятаться. Говорить. Это и есть способ.

Фима пожевал бутерброд. Посмотрел на Колю.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто знаю.

Дверь подъезда открылась. Юля Грибкова вышла с портфелем. Остановилась, увидела Колю. И замерла.

— Ты, — сказала она тихо.

— Юля.

— Я думала, я больше не увижу тебя, — сказала она. — Я думала — мне показалось. После того, как ты исчез.

Коля молчал.

— Как — исчез?

— В ноябре. Ты стоял у будки с мороженым. Я шла мимо. Мы поздоровались. Потом ты повернулся — и тебя не было. Просто не было. Будка была. Мороженое было. А тебя — нет. Как будто стёрли.

Она говорила быстро. Не плача. Просто слова, которые она держала три месяца.

— Я думала — мне показалось. Может, я не туда посмотрела. Может, ты перешёл на другую улицу. Но я перешла. Ты был на этом месте. И потом — нет.

Она замолчала.

— Я никому не говорила. Маме сказала — «Коля ушёл к родственникам». Фиме сказала — «Коля уехал». Никому — правду. Потому что правда — я не знаю. Я не знаю, куда ты ушёл. И не знаю — вернёшься ли.

Коля стоял и не знал, что сказать.

— Я вернусь, — сказал он.

Юля посмотрела на него. Глаза блестели.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Юля кивнула. Медленно. Как будто проверяла — правда ли.

— Тогда я подожду, — сказала она.

Она села на лавочку рядом с Фимой. Фима отодвинулся.

— Можно мне кусочек? — спросила Юля.

Фима отломил половину и протянул.

Через час из подъезда вышла бабушка Юли. Высокая, прямая, с жёстким лицом. Халат. Кошка в руках. Она посмотрела на Колю — и на дверь, за которой скрывалась Раиса Ивановна.

— Зинаида Фёдоровна, — сказал Коля. — Бабушка Юли.

— Я знаю, кто ты, — сказала бабушка. — И я знаю, зачем ты тут.

— Откуда?

— Потому что я тоже была вчера у Раисы Ивановны. Она мне не открыла. Я стояла под окном и слушала. И поняла: она не откроет. Потому что боится не за себя. За меня. За внучку. Она думает — если скажет — её сочтут сумасшедшей. Или ещё хуже — её заставят вспоминать то, что она хочет забыть.

Коля молчал.

— Я не хочу, чтобы её заставляли, — сказал он.

— Я тоже, — сказала бабушка. — Поэтому я не пошла к ней сама. Но я думаю — ей нужен кто-то, кто просто выслушает. Без оценки. Без «ты должна». Просто — «я слышу тебя».

Она посмотрела на дверь.

— Я тоже кое-что видела. В ноябре. Ко мне пришла девочка. Маленькая. С бантами. Попросила дорогу. Я посмотрела на неё — и мне стало не по себе. Не потому что страшная. Потому что неправильная. Ребёнок — а глаза — не детские. И я закрыла дверь. Не думая. Просто — закрыла. Инстинкт. Потом — три дня не выходила. Муж говорил — «ты что, с ума сошла? Это же ребёнок». А я знала — не ребёнок. И он пришёл ещё раз. На третий день. Снова с бантами. С той же просьбой. И я снова закрыла дверь.

Она прижала кошку к себе.

— Я защищала внучку. И я бы снова закрыла. Сколько нужно — столько закрою. Но теперь мне кажется — может, не надо было закрывать. Может, надо было спросить — кто ты и зачем.

Она посмотрела на Колю.

— Внучка — Юля?

— Да.

— Она не могла исчезнуть. Она просто ушла. Но для меня — исчезла. Три месяца я не знаю, где она.

Бабушка замолчала. Кошка мурлыкала.

— Хорошо, — сказала она вдруг. — Хорошо, что ты пришёл к Раисе. Не один. С людьми. Ей одной — страшно. А с людьми — можно.

Она повернулась к двери. Постучала.

— Раиса Ивановна. Это Грибковы. Можно поговорить?

Тишина.

Потом — щелчок. Дверь приоткрылась на цепочке.

Раиса Ивановна стояла в коридоре. Халат. Косынка. Лицо — усталое, но не слабое.

Она посмотрела на Колю. На Юлю. На бабушку с кошкой.

— Вы все пришли, — сказала она. Тишина была без обвинения. Просто констатация.

— Мы не будем заставлять, — сказал Коля. — И не будем говорить, что вы должны. Просто — если захотите.

Раиса молчала.

— Заходите, — сказала она наконец.

Кухня маленькая, чистая, пахнет чаем. На столе — три чашки. Разливает сама. Руки не дрожат. Но наливает осторожно. Как будто каждая капля — на вес золота.

Они сели. Чай — горячий, с малиной. Бабушка Юли держала чашку двумя руками. Кошка сидела у её ног.

Раиса Ивановна не села. Стояла у окна.

— Я видела вспышку, — сказала она. — Четыре месяца назад. Ноябрь. Вечер. Я стояла у окна. Небо стало золотым. На секунду. Потом — опять серое. Как будто ничего не было. Но я знаю, что было. Я чувствую.

Она замолчала.

— После этого началось. Мелочи. Нехорошие сны. Муж сказал — «тебе показалось». Но мне не показалось. Я видела. И ещё — соседка сверху видела. И женщина с первого этажа. Мы не говорили друг с другом. Но я знаю, что она видела. Мы обе знаем. И обе молчим.

Она повернулась к окну.

— И ещё — я слышала звуки. По ночам. Из подвала. Шаги. Голоса. Там, где не должно быть шагов.

Коля посмотрел на Алису. Алиса открыла миелофон. Кристалл светился красным — но не одним цветом. Три нити. Переплетались. Раиса — толстая, пульсирующая. Юля — тонкая, дрожащая, как свеча на ветру. Бабушка — тёмно-красная, плотная, как уголь.

Три нити. Три страха. Три женщины. Каждая — своя.

— Раиса Ивановна, — сказала Алиса. — Ваша нить — от непонятного. Вы видели то, что не можете объяснить. Это самый тяжёлый страх. Потому что непонятное нельзя назвать. Нельзя прогнать. Нельзя забыть. Оно просто — есть. И давит.

Раиса кивнула. Медленно.

— Да. Оно просто есть.

— Юлия, — сказала Алиса. — Ваша нить — от потери. Вы не видели чудовище. Вы видели, как исчезла подруга. Это другой страх. Не «я боюсь за себя» — «я боюсь за неё». И не знаю, вернётся ли.

Юля сжала чашку.

— Я не знаю, вернётся ли, — сказала она. — Три месяца.

— Зинаида Фёдоровна, — сказала Алиса. — Ваша нить — от инстинкта. Вы не видели лицо. Вы почувствовали угрозу. И действовали. Закрыли дверь. Это самый древний страх. До слов. До мысли. Тело знало раньше мозга.

Бабушка кивнула. Не соглашается — подтверждает.

— Я закрыла дверь, — сказала она. — Потому что внучка — моя. Мой долг — защищать. Я не знаю, что было за дверью. Знаю одно — моё место — здесь. И я на своём месте.

Три нити пульсировали. Красный свет заливал кухню. Тёплый. Давящий.

Раиса Ивановна стояла у окна и смотрела на три нити, которые исходили от неё. На то, что её страх — не её одинокая беда. Другие видели. Другие боялись. Другие молчали. Она не одна.

— Я могу попробовать сказать, — сказала она тихо.

Все посмотрели на неё.

— Не всем, — сказала она. — Подумать — всем. Может, ещё двое-трое видели. Может, больше. Но я — первая, кто скажет. И если я скажу — может, другие тоже смогут.

Она подошла к столу. Села. Взяла чашку. Подержала в руках. Тёпло.

— Мне страшно, — сказала она. — Но тишина — страшнее.

Она сделала глоток чая.

И что-то изменилось. Алиса не делала ничего. Просто сидела. Но красный свет в кухне стал мягче. Не ярче — мягче. Как будто что-то поддалось.

— Спасибо, — сказала Алиса.

— За что?

— За то, что сказали.

Раиса посмотрела на неё. Юля — на Колю. Бабушка — на кошку. И все трое — на неё.

— Я не знаю, правильно ли я делаю, — сказала Раиса. — Но молчать — хуже.

— Не хуже, — сказала Алиса. — Просто — больнее.

Раиса кивнула.

— Больнее — но правильнее.

Она допила чай. Выпила. Поставила чашку.

— Мне нужно ещё что-то сделать, — сказала она. — Что-то, что закроет шов. Не памятью — действием.

— Каким действием?

— Не знаю. Но я чувствую — нужно что-то сделать. Вот так — руками. Не словами. Руками закрыть.

Алиса посмотрела на миелофон. Три нити — тоньше. Не много. Но тоньше.

— Раиса Ивановна, — сказала она. — Вы уже начали. Когда сказали нам — нити стали тоньше. Это и есть действие. Говорить — и делать. Одновременно. Не одно вместо другого. Вместе.

Раиса кивнула.

— Тогда я буду говорить. Всем, кто готов слушать. И делать. Каждый день. Пока не станет легче.

— И мы придём проверять, — сказала Алиса.

— Приходите, — сказала Раиса.

Бабушка Юля допила чай. Юля — нет. Юля смотрела на пустую чашку в своих руках. Три месяца она держала внутри вопрос, на который не было ответа. Теперь ответ появился. Не полный — но начало.

— Алиса, — сказала она. — Ты вернёшься?

— Обещаю.

Юля кивнула. Быстро. Как будто ставила точку.

— Тогда я подожду, — сказала она.

Они вышли из подъезда. Март. Слякоть. Серое небо.

Троллейбус проехал мимо — по правильному маршруту.

Коля посмотрел на забор. Объявление о собаке. «Пропала собака. Окрас рыжий.»

Рыжий. Правильно.

Фима шёл рядом и молчал. Потом сказал:

— Три женщины. Три раза сказали — и каждый раз нить таяла. Не мы. Они сами. Своими словами.

Коля не ответил. Он думал о Юле. О том, как она три месяца держала вопрос внутри. И не говорила никому.

— Фима, — сказал он.

— Что?

— Ты помнишь, что я исчез в ноябре?

— Помню. Думал — ты к родственникам уехал.

— Я не к родственникам. Я не знаю, куда уехал.

Фима остановился.

— Коля, ты это сейчас вспоминаешь? Или всегда помнил?

Коля замер.

— Не всегда. Раньше — не помнил. Сейчас — начинаю. Как будто что-то просыпается. Слово. Звук. Чувство.

— Какое слово?

— Не знаю. Как будто на кончике языка. Не могу ухватить.

— Это петля, — сказала Алиса из-за спины.

Коля обернулся. Она стояла тихо. Миелофон на груди. Не открытый.

— Петля растёт, — сказала она. — Ты начинаешь вспоминать. Это значит — скоро начнёшь помнить всё. А когда вспомнишь всё — петля станет полной. И тогда — её нужно разорвать.

Коля посмотрел на забор. На объявление. На тень от дуба. На тротуар. На небо.

— Когда — не знаю, — сказал он.

— Я тоже не знаю, — сказала Алиса. — Но мы узнаем. Тремя способами. Одновременно. В узле. Когда придёт время.

Коля кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

Он пошёл вперёд. Не оглядывался. Фима побежал за ним.

Алиса стояла и смотрела ему вслед. Она смотрела на мальчика, который не помнил, что спас мир. И должен забыть её. Чтобы мир продолжился.

Она открыла миелофон. Три новые нити — тусклые, почти невидные — пульсировали рядом с золотыми. Старые нити страха слабели не потому что их обезвредили. А потому что к ним присоединились новые свидетели. И общая сила — трёх женщин, которые сказали правду — сделала старые нити тоньше.

Алиса закрыла миелофон.

Три красные нити — почти рассосались. Не исчезли. Но почти.

Она пошла за Колей.