Привитое отвращение к естеству

          

В начале февраля 1959 года, мы прибыли в город Инта, который находился почти у Полярного круга. Зимы там по обыкновению длинные, морозные, снежные, а лето знойное, короткое, с совершенно не заходящим солнцем. Но все эти прелести севера я познавала медленно по мере моего взросления.
     А первое впечатление нового дома был вовсе не сам дом, а баня. Мне тогда было около пяти лет. До этого времени я никогда не была в бане. Я не имела никакого представления, зачем туда ходят люди, причём все вместе.  Мне пояснили, что в поезде мы очень испачкались сажей, потому нам нужна хорошая баня. Я так поняла, что тазика для мытья мало, а в бане, наверное, дадут что-то побольше.
Перед дорогой меня основательно одели. Сначала меня облачили в меховую шубу, затем надели такую же шапку и варежки. На ноги надели странную обувь, называемую валенками. Потом поверх всего на меня накинули большую пуховую шаль, затем, перекрестив её концы спереди, провели под руки и завязали на спине. После всех этих манипуляций, я походила скорее на маленького пингвина, чем на девочку.
И более того, я почти совсем не могла двигаться. Но впоследствии оказалось, что двигаться мне вовсе не обязательно, поскольку всю дорогу, до места назначения, меня на руках нёс мой папа. Я высоко вознеслась над землёй, и мимо меня проплывали закованные в иней деревья, дома. Всё казалось не настоящим, кроме мороза. Его хоть и не было видно, но зато он хорошо ощущался на моих щеках. Щёки приятно пощипывало, и было немного щекотно. Вскоре мои ресницы покрылись инеем, и от моего дыхания платок вокруг лица стал белым, как снег.
      Когда мы пришли в баню, папа пошёл мыться в мужское отделение, так мне мама пояснила, а мы с мамой направились в женское. Мы сначала вошли в большую комнату, обставленную сплошными шкафами. К одному из таких шкафов мы с мамой подошли, она его открыла и велела мне раздеваться, а вещи класть в него на полочку. Я разделась до трусиков и стала ждать, пока разденется мама. И тут начались мои новые испытания. К моему большому удивлению, мама сняла с себя всё бельё и осталась совершенно голая, что собственно и напугало меня не меньше паровоза. Кода со мной мылись бабушки Даша и Арина, они всегда были в белых сорочках, а я в трусиках. Но теперь передо мной стояла большая, толстая тётя с большим животом, большими отвисшими грудями и каким-то, волосатым чёрным островком под животом.   Раздевшись, она посмотрела на меня с удивлением и сказала:
      - Снимай живо трусы и пошли скорее мыться, а то мы все сажей обросли.
      На её приказ я в знак отрицания покачала головой. Тогда она, недолго думая, сама быстро сдёрнула мои трусики, и грубо дёрнув за руку, поволокла в другую комнату.
     То, что предстало моему взору за следующей дверью, повергло меня в шок. Впоследствии, много лет спустя, увиденное мной в бане напоминало  мне картины Страшного суда. Такие картинки я видела в большой книге под названием «Библия» которую мне показывала бабушка Даша. В заполненном клубами густого пара помещении, находилось множество деревянных скамей, где сидели, стояли, в разных позах, женщины разного возраста и телосложения. Совсем рядом со мной сидела древняя старушка, её кожа буквально свисала с её худых рук и ног. Грудь, похожая на листья лопуха, спокойно покоилась на её коленях. Она неторопливо расчёсывала свои белые длинные волосы. Сразу следом за ней стояла тётя, гораздо полнее моей мамы. Одна её нога, которая по толщине в два раза превосходила моё тельце, стояла на лавке, и она, держа целый кусок мыла в руке, с усилием натирала волосатый остров между ног.  Третья тётя, желая уступить нам место на лавке, решила убрать свой тазик на пол, при этом, ничуть не смущаясь, она нагнулась к полу, повернувшись к нам задом, таких внушительных размеров, что всё остальное, что было вокруг, оказалось не доступным моему взору.  Зато её необъятные телеса предстали во всём естестве и  в довольно неприглядном и ужасающем виде. Вся её кожа будто бы состояла из сплошных бугров. Между ног виднелись огромные темные пятна, на ногах змеились фиолетовые ленты. Все эти мерзкие видения, вызвали во мне такое отвращение, что меня начало  судорожно тошнить. Я согнулась пополам, и меня стошнило прямо на пол, по которому текла мыльная жижа со всех этих неприглядных тел, и осознание этого, только усиливало мои позывы к  рвоте. Все вокруг запричитали на все лады, пытаясь хоть как-то помочь моей растерявшейся маме, и наконец, старая бабушка, которая первая предстала  передо мной в этом аду,   вразумила мою бездействующую  мать:
      -   Да вынеси ты наконец дитя отсюда! Неужели не понятно, что от духоты ребёнку плохо стало!
      И хотя она была не права, но я мысленно благодарила её за спасение. Когда мама наконец вынесла меня в предбанник и положила на скамейку, меня начало почему-то трясти и стало вдруг очень холодно. Рядом сидевшая тётя, наблюдавшая за нами, сказала моей маме:
       - А у вашей девочки, пожалуй, шок.
 Мама метнула на тётю взгляд полный негодования.
      - Какой ещё шок? Сидите себе и не вмешивайтесь в наши дела, сами  и без вас разберёмся!
      - Ну, зачем же так грубить, милочка,  я ведь помочь вам хочу, надо же дознаться, от чего ей так плохо.
      -  Тоже мне, дознавательница нашлась, дома у себя дознавайся.
      - Какой кошмар, да вы, милочка, просто  хамка!
      - От такой же и слышу!
   Покачав головой, тётенька ушла, а мама продолжала ругаться:
      - Тоже мне, доброхоты выискались, с советами лезут. Сами мы и без них разберёмся.  А ты, горе моё луковое, лежи здесь и жди,  пока я  помоюсь. Всё равно нам без папы домой не попасть. Ключи от дома у него, а он в мужском отделении моется, мне его никак не позвать.
                После этих слов она быстро и надолго удалилась, а я измученная дурными видениями и плохим самочувствием, моментально уснула.
После этого события, меня ещё очень долго преследовали
видения из бани. Очень часто моё сознание, помимо моей воли,  любого увиденного мной человека, являло мне голым, и я вся внутренне содрогалась. Это явление очень мучило меня, но я ни как не могла от него избавиться. Со временем видения стали более смутными, но остались во мне на всю жизнь. Если моё внимание, привлекала какая то личность, то моё воображение тут же  услужливо являло мне его в истинном естестве…