Qui Gladio Ferit

Вообще-то, мы все ждали чего-то совершенно другого. Ну, знаете, как это показывают в голливудских блокбастерах: либо огромный, зловеще светящийся астероид, летящий со стороны созвездия Ориона под тревожную музыку, либо вежливые синие пришельцы на трехкилометровых летающих тарелках, которые зависнут над Кремлем и Капитолием и вежливо скажут в мегафон: «Земляне, вы задолбали, у вас ровно два часа на сборы». На худой конец — какой-нибудь зомби-апокалипсис с красивыми спецэффектами, чтобы можно было весело бегать с дробовиком по заброшенным торговым центрам и чувствовать себя героем.

Но все случилось буднично. Без грозы среди ясного неба, без ангельских труб и даже без характерного звука «дзынь», с которым обычно зависает старая операционная система. Просто в субботу, четвертого июля две тысячи двадцать шестого года, где-то в три часа дня по московскому времени, Вселенная тихонько выкатила критическое обновление. Минорный патч. Без предварительного тестирования на добровольцах и без предупреждения в новостях.

Прошивка физического мира обновилась мгновенно и повсеместно. И в этой новой версии программного обеспечения Земли разработчики прописали одну-единственную жесткую константу, которую программисты обычно называют словом «hardcode».

Закон этой константы звучал предельно просто: любое намеренное причинение физической боли другому живому существу в ту же миллисекунду возвращается автору. В то же самое место. С той же самой силой. Один в один. Без скидок на воинское звание, возраст, государственную необходимость, служебный долг или священную войну за историческую справедливость.

Ударил — получил удар. Выстрелил — поймал пулю. Взорвал — разлетелся на куски.

И мир, который еще секунду назад привычно и деловито крутился в своей многовековой кровавой мясорубке, вдруг подавился, звякнул шестеренками и встал.

***

Начнем с востока Украины. Типичный июльский день под Бахмутом. Серая, изрытая взрывами земля, пахнущая прелой травой, пороховой гарью и дешевым дизелем. В грязном окопе сидит парень по имени Серега. Ему двадцать четыре года, у него немытые волосы под каской, в кармане лежит надкусанный сникерс, а в руках — старый, привычный автомат Калашникова с потертым прикладом. Напротив него, метрах в трехстах, в точно таком же грязном окопе сидит такой же парень, только зовут его Тарас. И у него точно такой же автомат, только на рожке изолента другого цвета — синяя вместо синей с красным.

Они не знают друг друга лично. Они никогда не встречались в барах, не спорили о футболе, не делили девушек на танцах. Но сейчас у них работа такая — один должен убить другого, потому что так написано в приказах, которые им прислали из больших штабов люди в чистых отутюженных мундирах.

Тарас ловит в прицел тень, мелькнувшую в кустах на стороне Сереги. Нажимает на спуск. Короткая очередь, три патрона. Сухой, резкий треск.

В этот же самый миг Тарас падает на дно своего окопа. Из его собственной груди хлещет горячая кровь — три аккуратные дырочки, ровно в том месте, куда должны были прилететь его пули. Он хрипит, судорожно зажимая раны грязными пальцами, и абсолютно не понимает, откуда прилетело, ведь со стороны противника не было ни единого звука.

А Серега в своем окопе даже не успел испугаться. Он просто услышал далекие выстрелы, зажмурился, а когда открыл глаза — увидел, что кусты перед ним целы, только веточка срезана. И тишина. Невероятная, звенящая тишина, какой на фронте не было уже четыре года.

В нескольких километрах назад, на закрытой огневой позиции, артиллерийский расчет готовит к выстрелу тяжелую гаубицу. Командир орудия, бодрый лейтенант, орет: «Огонь!» Заряжающий дергает за шнур. Тяжелый 152-миллиметровый снаряд с ревом уносится в небо, чтобы через двадцать секунд превратить в фарш блокпост на перекрестке дорог.

Но снаряд не долетает. Вернее, он долетает, но в ту самую секунду, когда там, на перекрестке, взрывная волна ломает ребра двум часовым и разрывает в клочья бродячую собаку, здесь, у гаубицы, весь расчет одновременно падает на землю. Заряжающий кричит на одной ноте, зажимая оторванную по колено ногу. Наводчик хрипит со сломанным позвоночником. А командира орудия просто размазывает по металлическому лафету невидимым, бесшумным ударом колоссальной силы. Сама гаубица стоит целая, чистая, пахнущая машинным маслом и пороховым дымом. А людей вокруг нее больше нет. Они убили себя сами. Своим собственным, профессионально рассчитанным выстрелом.

И так — по всей линии фронта.

Где-то в глубоком тылу, в сыром подвале, который сотрудники ласково называют «кабинетом оперативной работы», двое крепких парней в камуфляже без шевронов бьют привязанного к стулу человека. Ну, работа у них такая — выбивать показания, защищать государственную безопасность. Один из них, с широким лицом и татуировкой в виде волка на предплечье, размахивается и бьет пленного кулаком под дых.

Пленный вздрагивает, но не успевает даже издать звук. Зато бьющий оперативник с диким, нечеловеческим воем валится на бетонный пол, хватаясь за живот. Его лицо мгновенно синеет, он судорожно пытается вдохнуть воздух, которого вдруг не стало в легких, его рвет желчью.

— Ты что? — пугается второй напарник. — Серый, ты чего? Сердце прихватило?

Он бросается к Серому, пытается поднять его, но в панике случайно толкает пленного. Стул падает, пленный больно бьется плечом о бетонный угол. И в ту же секунду второй напарник с криком отлетает к стене, хватаясь за собственное плечо, в котором что-то отчетливо хрустнуло.

Пленный лежит на боку, связанный, побитый, но совершенно живой и целый. А вокруг него катаются по полу двое профессиональных садистов, умирая от своей собственной, только что сгенерированной боли.

***

Перенесемся на Ближний Восток. Там всегда горячо, там вековая, выжженная солнцем ненависть, замешанная на песке, крови и священных текстах трех мировых религий.

Палестинский боевик в секторе Газа запускает самодельную ракету «Кассам» в сторону израильского города. Он нажимает кнопку на пульте, ракета с шипением и ревом уходит в небо, оставляя за собой белый дымный след. Боевик улыбается, он горд собой, он совершил акт возмездия. Но через три минуты ракета падает на жилой квартал Ашкелона. Взрыв, крики, рушатся перекрытия.

В эту же секунду боевик, который уже спустился в подземный туннель пить сладкий чай с товарищами, вдруг складывается пополам. Его кости превращаются в крошево, легкие разрываются от мгновенного перепада давления, а бетонная стена туннеля, оставаясь абсолютно целой и сухой, оставляет на его теле отпечатки, будто его сдавило многотонной плитой рухнувшего дома.

А в небе над Газой летит израильский истребитель F-16. Пилот, красивый парень в высокотехнологичном шлеме стоимостью в миллион долларов, нажимает гашетку, отправляя умную планирующую бомбу на многоэтажку, где, по данным разведки, находится штаб террористов. Бомба падает. Здание складывается как карточный домик. Под завалами гибнут люди.

И в ту же секунду в герметичной кабине летящего на высоте пяти тысяч метров самолета происходит чудо, от которого у военных медиков потом полезут глаза на лоб. Пилот, не выходя из своего катапультируемого кресла, мгновенно получает множественные переломы черепа, компрессионный перелом позвоночника и разрыв печени. Самолет, потеряв управление, красивой стальной птицей уходит в пике и взрывается в пустыне. На черных ящиках не запишется ни одного звука взрыва внутри кабины — только тихий, бесконечно удивленный выдох пилота перед смертью.

***

К вечеру первого дня мир погрузился в состояние, которое психиатры называют кататоническим ступором.

Телевизионные новости выглядели как бред сумасшедшего, написанный коллективом авторов научно-фантастических романов категории «Б». Дикторы с бледными, испуганными лицами читали сводки, которые не укладывались в рамки никакой военной или политической доктрины.

«Внимание, срочное сообщение. На всех направлениях специальной военной операции зафиксирована массовая гибель личного состава без видимого применения оружия противником. Солдаты обеих сторон гибнут в момент произведения выстрелов...»

«Вашингтон сообщает о странной эпидемии среди полицейских. Около трех тысяч патрульных по всей стране госпитализированы с тяжелыми травмами после попыток применить силу при задержании демонстрантов и преступников...»

«В Иерусалиме прекращены все боевые действия. Генеральный штаб заявляет о временном прекращении огня в связи с невыясненными геофизическими аномалиями...»

Сначала, конечно, все подумали на секретное оружие. Ну естественно! А как иначе? Американцы обвиняли русских в применении «квантовых резонаторов направленного действия». Русские обвиняли американцев в распылении «генетического вируса возмездия». Китайцы молчали и судорожно тестировали свои ракетные шахты. Правда, три пусковых расчета погибли при попытке провести учебные стрельбы по полигону в пустыне Гоби, после чего испытания спешно и навсегда свернули.

Ученые в Женеве, забросив все свои бозоны Хиггса и темную материю, трое суток не выходили из лабораторий. Они искали чипы. Они искали нанороботов в крови погибших солдат. Они сканировали атмосферу на предмет странных излучений. Они пытались найти хоть какое-то логическое, материалистическое, научное объяснение. Ну не может же быть, чтобы Господь Бог просто взял, вышел на работу в субботу и починил этот мир с помощью синей изоленты и какой-то матери!

Но приборы молчали. Физика оставалась прежней. Скорость света — все те же триста тысяч километров в секунду. Вода кипит при ста градусах. Гравитация работает исправно, яблоки падают вниз. Но если ты бьешь человека по лицу — твое собственное лицо превращается в синяк. Без всяких нанороботов. Просто так теперь устроено пространство-время. Как будто кто-то залез в исходный код Вселенной и поменял знак «минус» на «плюс» в формуле взаимодействия тел.

***

Давайте спустимся с уровня геополитики на уровень обычных человеческих квартир. Там ведь тоже происходило великое, страшное и прекрасное.

Вот, например, Лена. Лена живет в Самаре, в обычной панельной девятиэтажке, где в подъезде вечно пахнет мусоропроводом и сырой штукатуркой. У Лены есть законный муж Кирилл. Кирилл работает на мебельной фабрике, а по пятницам пьет водку с друзьями в гаражах. Когда Кирилл выпивает, он становится «хозяином дома». Он любит, чтобы все стояли по струнке. Если Лена говорит что-то не то, или если суп кажется ему недосоленным, Кирилл использует проверенный веками метод семейной педагогики — бьет наотмашь по лицу. Лена падает, плачет, закрывает голову руками, а Кирилл чувствует себя сильным, настоящим мужиком. Мужик сказал — мужик сделал.

В ту субботу, четвертого июля Кирилл пришел домой особенно злым. На работе лишили премии, трамвай ушел перед самым носом, да еще и этот дурацкий дождь промочил кросовки. Лена суетилась у плиты, стараясь не шуметь тарелками.

— Опять эта баланда? — хмуро спросил Кирилл, заглядывая в кастрюлю с супом.

— Кирюш, ну свежий же, с фрикадельками... — тихо сказала Лена, привычно сжимаясь внутри.

— Я тебе покажу «фрикадельки»! — рявкнул Кирилл.

Он развернулся и с привычной, отработанной годами легкостью замахнулся тяжелой ладонью. Лена инстинктивно зажмурилась, втягивая голову в плечи. Она ждала этого удара, этого жгучего взрыва боли в левой щеке, после которого в ушах начинает звенеть, а во рту появляется солоноватый вкус крови.

Раздался глухой, резкий хлопок.

Лена открыла глаза. Она была цела. Щека не болела.

А Кирилл... Кирилл отлетел к кухонному гарнитуру, сшибая спиной кастрюли и чайник. Он сидел на полу, прижав ладонь к левой стороне собственного лица. Из его носа текла густая кровь, левый глаз стремительно заплывал багровой гематомой. Он смотрел на Лену дикими, испуганными глазами и хрипел:

— Ты... ты чем меня?.. Ты что в кулаке зажала?! Утюг?!

— Я ничего... — прошептала Лена, пятясь к двери. — Кирюша, я к маме...

— Стоять! — заорал Кирилл, пытаясь подняться. Он сделал шаг к ней, полный привычной ярости, и изо всей силы пнул ногой тяжелую дубовую табуретку, которая стояла на его пути, представляя, что пинает Лену.

В ту же секунду Кирилл взвыл так, что задрожали стекла в кухонном окне. Он упал на линолеум, хватаясь за собственную голень. Раздался отчетливый, сухой хруст ломающейся кости. Кирилл катался по полу, пачкая его кровью из разбитого носа, и кричал от невыносимой боли.

А Лена стояла в коридоре, медленно натягивая куртку. Она смотрела на этого огромного, когда-то такого страшного человека, который сейчас казался просто глупым, сломанным механизмом. Она вдруг поняла. Физически поняла, на каком-то глубоком клеточном уровне: он больше никогда ее не ударит. Не потому, что он исправится, раскается, прочитает умную книгу или пойдет к семейному психологу. А потому, что он слишком сильно, безумно любит себя и свою собственную шкуру.

Она повернула ключ в замке и вышла на улицу. Впервые за семь лет совместной жизни она шла по городу и не оглядывалась назад.

***

А вот другая история. Полковник внутренней службы Михаил Петрович Воронихин. Человек с тяжелым, свинцовым взглядом, двойным подбородком и золотыми часами на волосатом запястье. Воронихин — начальник крупного следственного изолятора. В его подчинении — десятки надзирателей, конвоиров и оперативников. Его работа — держать порядок в учреждении. А порядок, как твердо знал Михаил Петрович из своего тридцатилетнего опыта, держится исключительно на страхе и боли.

В тот день в его кабинет без стука вошел бледный, как больничная простыня, капитан Сидоренко.

— Михаил Петрович... Там это... ЧП во втором режимном корпусе.

— Что еще? Бунт? Побег? — нахмурился Воронихин, не отрываясь от подписания бумаг.

— Хуже, товарищ полковник. Спецконтингент... в общем, мы пытались провести плановый обыск в камере триста двенадцать. Там авторитет один залупился, не хотел выходить, права качал. Ну, сержант Козлов его дубинкой по спине и приложил. Понимаете?

— И что? Забил до смерти? — раздраженно спросил полковник. — Сколько раз говорить: аккуратнее надо, без следов, под матрас его надо было...

— Да нет же! — Сидоренко вытер пот со лба дрожащей рукой. — Козлов ударил. А упал сам Козлов. Лежит теперь в коридоре, орет благим матом, у него на спине — синяк во всю ширину резиновой дубинки. А заключенный стоит, улыбается, на нем ни царапины, рубаха даже не помялась. Ребята бросились Козлова поднимать, один сгоряча зэку по уху съездил — и сам с разорванной перепонкой на пол свалился! Михаил Петрович, там сейчас весь наряд лежит в коридоре, стонет. Зэки ключи забрали, но не уходят. Сидят в камере, смеются. Говорят: «Начальник, заходи, побеседуем о правах человека».

Воронихин медленно встал из-за стола. Он подошел к окну, посмотрел на серый плац, обнесенный тремя рядами колючей проволоки под напряжением.

Он был умным человеком, этот полковник. Он умел анализировать информацию. Он уже читал утренние закрытые сводки из Москвы, читал странные новости про замершие фронты и про то, как в Питере ОМОН при попытке разогнать несанкционированный митинг дубинками сам себя уложил на асфальт в полном составе за три минуты.

Воронихин посмотрел на свои руки. На золотые часы. Он понял, что его власть — абсолютная власть над тысячами заключенных, которая строилась на возможности в любой момент превратить их жизнь в ад, — испарилась. Растаяла, как утренний туман над рекой.

— Что делать-то, Михаил Петрович? — испуганно спросил Сидоренко. — Спецназ вызывать? Оружие выдавать?

— Дурак ты, Сидоренко, — тихо сказал Воронихин, не оборачиваясь. — Если спецназ начнет стрелять, у нас весь спецназ тут же в коридоре и ляжет. И мы с тобой рядом.

Он сел обратно в кресло, открыл ящик стола, достал бутылку коньяка и два стакана.

— Садись, капитан. Наливай. Будем думать, как нам теперь с ними разговаривать. Именно разговаривать, понимаешь? Потому что больше мы ничего сделать не можем. Вообще ничего.

***

А в маленьком поселке под Белгородом семилетний мальчик Тишка сидел на деревянном крыльце своего дома. Тишка был тихим, забитым ребенком, у него всегда были грустные глаза и привычка вздрагивать от любого резкого звука — например, от стука упавшей ветки или хлопка автомобильной двери. Его отец, Коля, местный тракторист, воспитывал сына «по-мужски», как его самого когда-то воспитывали. Чуть что не так — за ухо и об стену. Или ремнем по мягкому месту, чтоб дурь из головы выбить.

Коля вышел на крыльце, пошатываясь от выпитого с утра самогона.

— Ты че тут расселся, оболтус? — гаркнул он на всю улицу. — Почему дрова в поленницу не уложены? Я кому говорил?!

Он размахнулся, чтобы отвесить Тишке привычный, тяжелый подзатыльник. Мальчик сжался в комок, зажмурился, приготовившись к удару, который всегда пах перегаром, махоркой и соляркой.

Раздался резкий, звонкий звук, похожий на шлепок сырого мяса о доску.

Тишка открыл глаза. Отец стоял перед ним, согнувшись в три погибели, прижав ладонь к собственному затылку. Его лицо перекосилось от дикой боли, глаза вылезли из орбит, на лбу выступил крупный пот.

— Ой... — тихо сказал дядя Коля. — Ой, мамочки... Что это? Кто меня стукнул?

Он дико огляделся по сторонам, но на крыльце и во дворе были только они вдвоем. Вокруг цвели старые яблони, жужжали пчелы в одуванчиках, и было очень тихо. Дядя Коля посмотрел на свою ладонь, потом на испуганного сына. В его глазах впервые в жизни появился не гнев, а первобытный, животный страх перед чем-то невидимым и всемогущим. Он медленно, боком, пятясь, ушел обратно в дом, тихо бормоча под нос:

— Чертовщина... Чертовщина какая-то... Навели порчу, гады... Ироды...

Тишка остался сидеть на крыльце. Он еще не понимал, что произошло в мире. Он не читал новостей в Телеграме и не знал про «изменение физических законов». Но он понял главное: папа больше не может его ударить. Небо почему-то заступилось за него. Тишка улыбнулся, протянул руку и погладил старую серую кошку, которая грелась на солнышке рядом с крыльцом. Кошка громко замурчала.

***

Через месяц мир изменился так, как не менялся за предыдущие две тысячи лет нашей письменной истории.

Фронты замерли окончательно. Армии стояли друг напротив друга, но это были уже не армии, а какие-то странные, огромные туристические лагеря. Солдаты быстро поняли правила игры: любой выстрел — это гарантированное самоубийство. Пытаться наступать — значит обречь себя на мгновенную смерть от собственных же пуль, мин и снарядов.

Сначала генералы в теплых кабинетах пытались отдавать приказы дистанционно. Мол, вы там на месте стреляйте, выполняйте долг, а мы тут в штабе посидим, карту порисуем. Но выяснилось, что закон «симметрии» работает с удивительной, почти издевательской точностью. Если командир отдавал приказ расстрелять пленных или нанести ракетный удар по мирному городу, зная, к каким жертвам это приведет, он не умирал мгновенно (потому что физически кнопку нажимал не он), но его собственное тело начинало медленно и мучительно разрушаться. Командующие округами и генералы штабов один за другим слегали в госпиталях с дикими мигренями, язвами желудка, инфарктами и внутренними кровотечениями, происхождение которых лучшие профессора медицины не могли объяснить. В конце концов, отдавать приказы на поражение просто дураков не осталось. Жизнь в генеральском погоне оказалась слишком дорогой штукой.

Военные действия превратились в чистый абсурд. Солдаты выходили из окопов без оружия, созванивались по мобильным телефонам, обменивались тушенкой, сигаретами и играли в карты на нейтральной полосе.

— Слышь, Петро, — говорил Серега, протягивая пачку сигарет через остатки колючей проволоки. — А если я тебе сейчас просто щелбан дам? Ради научного эксперимента?

— Ну дай, — усмехался Петро. — Только учти, у меня лоб чугунный, тебе же больнее будет. Мой лоб — твой геморрой.

Они смеялись и шли пить чай. Воевать стало технически невозможно. Военные бюджеты всех стран мира начали стремительно сокращаться — зачем тратить триллионы долларов на танки, ракеты и подводные лодки, если их применение убивает собственную армию быстрее и надежнее, чем армию противника? Заводы по производству оружия начали закрываться один за другим, объявляя о банкротстве. Акции крупнейших оборонных концернов рухнули на самое дно, утянув за собой половину мировой финансовой системы, но на это мало кто обратил внимание.

Потому что на улицах городов стало невероятно, непривычно тихо.

Уличная преступность практически исчезла как явление. Грабитель в темном переулке, который раньше мог пригрозить ножом или кастетом, теперь понимал: любой удар вернется в его собственную печень с точностью до миллиметра. Хулиганы больше не приставали к прохожим. Домашние тираны затихли в своих квартирах, превратившись в тихих, вежливых, шелковых мужей, которые даже голос боялись повысить — мало ли, вдруг эта непонятная мировая система посчитает психологическое давление за попытку нанести физический вред?

Полиция во всем мире переживала глубочайший кризис идентичности. Прежние методы работы — «мордой в пол», жесткие задержания, дубинки, слезоточивый газ — ушли в прошлое. Полицейских начали спешно, в пожарном порядке переучивать на психологов, медиаторов и специалистов по бесконфликтному общению. Оказалось, что если ты не можешь избить или припугнуть подозреваемого, тебе приходится с ним разговаривать. Убеждать. Искать компромиссы. Находить логические аргументы вместо резиновой палки.

Тюрьмы опустели наполовину. Нет, преступники там все еще оставались, но режим содержания изменился до неузнаваемости. Камеры больше не запирали на глухие замки, потому что охрана физически не могла применить силу в случае неповиновения. Заключенные сидели там практически добровольно — в основном те, кто понимал, что на воле они просто не выживут со своими старыми, агрессивными привычками. Это были своего рода монастыри или реабилитационные центры для людей с повышенной агрессивностью, которые учились контролировать свои рефлексы, чтобы случайно не убить себя собственным же кулаком во время очередной вспышки гнева.

***

Конечно, мы не стали ангелами.

Люди остались людьми — со всеми своими мелкими и крупными недостатками. Мы все так же умеем ненавидеть, завидовать, врать и предавать. Мы пишем друг другу ядовитые, брызжущие желчью комментарии в интернете, мы устраиваем экономические блокады, мы увольняем подчиненных из личной вредности и разводимся со скандалами, со слезами отсуживая друг у друга последнее совместно нажитое имущество. Мы ведем информационные войны, поливая друг друга грязью с экранов телевизоров и мониторов. Словесное насилие, кажется, даже немного выросло в объемах — ведь надо же куда-то девать ту тонну злобы, которую раньше можно было просто выплеснуть хорошим ударом кулака в челюсть собеседника.

Но теперь все это происходит без единой капли крови.

Прошел год. На календаре четвертое июля две тысячи двадцать седьмого года.

В детских садах дети играют в песочницах. Если какой-нибудь драчливый карапуз пытается отобрать чужую лопатку и бьет соседа пластиковым ведерком по голове — он тут же плачет сам, потирая собственный лоб, и больше так никогда не делает. Они растут другими. Они растут без страха перед чужой физической силой. Они с самого детства знают, что сила больше не является аргументом в споре, потому что она всегда, со стопроцентной гарантией, возвращается к своему источнику.

Бывшие враги — те, кто еще год назад готов был стереть друг друга в радиоактивный пепел ради клочка земли или древних амбиций, — сидят за столом переговоров в Женеве. Они кричат, бьют кулаками по столу (очень аккуратно, чтобы не повредить собственные пальцы), брызжут слюной и ненавидят друг друга всей душой. Но они разговаривают. Говорят часами, днями, неделями. Потому что другого выхода просто нет. Либо договариваться, либо молчать. Смерть и боль больше не являются инструментами международной политики. Они исключены из правил игры самой природой.

Мир постепенно приспособился к этой новой, странной физике. Физике, в которой справедливость оказалась зашита на уровне элементарных частиц, где-то между протоном и электроном.

Никто так и не понял, кто это сделал. Был ли это Бог, решивший наконец навести порядок в своем запущенном, грязном террариуме, или это был случайный сбой в коде нашей вселенской матрицы, или просто какая-то неизвестная нам сила природы, которая до поры до времени спала, а теперь проснулась и расправила плечи. Да это, собственно говоря, и неважно.

Главное — это работает. Работает каждую секунду, без выходных и перерывов на обед.

Мы не стали святыми. Мы не полюбили друг друга всем сердцем, мы не научились искренне подставлять левую щеку, когда нас обижают — да и бить-то никто больше физически не может. Мы остались прежними — эгоистичными, глупыми, растерянными и смешными существами, населяющими маленькую голубую планету.

Мы просто больше не можем бить.

И этого, как выяснилось, оказалось вполне достаточно.


04.07.2026