Долгая прогулка

Долгая прогулка

Сегодня проза застыла в дверях
Бывает подобное — слова отпущу
Пусть останутся дома — подбросят угля
В камин сердца холодного... я ведь грущу
Сегодня так сильно…

***
– Нет, это невозможно

Родион, сидя на огромном валуне, выдергивал нити из рукава. Ему было не по себе.

Всё — от пронизывающего утреннего ветра до блеклых красок рассвета — казалось каким-то чуждым, не свойственным лету.

Во всяком случае, не тем, что он ожидал. Не тем, что накануне вечером просил у Высших сил.

Никогда ещё мужчина не молился так горячо и искренне. Потому был уверен, что проявление такой чистой уязвимости не может остаться без ответа.

Дела с его бизнесом и учёбой должны были наладиться, а Сонам должна была признать свою неправоту и подчиниться. Хотя бы раз в жизни сделать, как хочет он. Не возражая. Ведь для них обоих это было так важно.

Ещё накануне сознание Родиона блуждало между двумя полюсами — от детского упрямства, что призывало его отстраниться от мира и любви, до состояния принятия и радости.

Любовь ненадолго победила, и сердце открылось.

Поднявшись в горы ещё до заката, мужчина увидел ситуацию более ясно. Разум очистился, попутно вскрыв и все прошлые заблуждения.

Ему пришлось признать собственный эгоизм.

На самом деле Родион не знал, как будет правильно.

И Сонам тоже не знала. На новую вершину они восходили интуитивно, и каждый по своей тропе.

Просто Родион оказался здесь первым.

На миг стало тепло и уютно от предвкушения ночёвки в таком живописном месте.

Мужчина, разбив палатку на самом доступном солнцу участке, стал ждать заката.

“В праве ли я требовать, чтобы ты предпочла мою компанию, а не собственный путь?”

Именно с этими словами он, абсолютно умиротворённый, засыпал.

Но наступило утро, а его сознание осталось во вчерашнем дне. Отчасти Родион осознавал собственное нетерпеливое ожидание, что состояло в желании получить всё выбранным способом.

– И как ты сегодня, интересно, пойдёшь И придёшь ли вообще?

Вернувшись в момент, прошептал Родион и огляделся по сторонам.

Утро облагораживало всё новые участки — расцвечивало и украшало природный быт.

Родион, поплотнее закутавшись в ветровку, остался сидеть в тени.

Он наблюдал, как солнце поднимается в гору. Оно запускало свои пальцы в ветви, разглаживало траву, распаляло лавандовые огоньки.

Казалось, всё с готовностью открывалось навстречу тёплому дню, и только он, Родион, был не в силах почувствовать это тепло. Насколько вечером его сердце стало горячим, настолько же наступившая ночь остудила его. И теперь ему никак не согреться.

Когда солнце подступило совсем близко, Родион поднялся с камня и сделал широкий шаг ему навстречу.

Вот тогда-то он и заметил Сонам.

Девушка, интуитивно выбрав ту же вершину, что и он, восходила с другой стороны.

– Я люблю тебя! Жизнь!

Крикнул он, и эхо отозвалось на его голос многократным повторением.

***

Что-то всегда оставалось недосказанным.

Из жизни в жизнь они переходили через мост и часто на каком-нибудь уже предпоследнем пролёте задерживались. Подходили к перилам и, всматриваясь в тёмные глубины проточных вод, думали каждый о своём.

Она думала о двух берегах, что были соединены очередным незримым настилом. А ещё о тех двух мирах — материальном и эфирном, в которых пребывала одновременно.

Оглядываясь назад, девушка видела чётко очерченный профиль прошлого. Смотря вдаль, замечала уже более богатую палитру, но схематичные формы. Из них предстояло лепить самим.

Когда друзья ещё только поднимались по ступенькам, кто-то надавил на кнопку выключателя, и земное освещение стало медленно угасать. Поэтому на другой берег они переходили в неровном свете луны, почти на ощупь.

Доверчиво прижимаясь к другу, Уля с радостью признавала: как же славно, что она пришла снова женщиной. Ей был предназначен долгий путь искупления, и путешественница всё более приближалась к освобождению.

Друзья время от времени застывали между прошлым и будущим, чтобы осознать их связь и счистить всю грязь, что налипла в пути. Ничего страшного… это была всего лишь глина нереалистичных ожиданий от самих себя и друг друга, непростой опыт совместных воплощений. Глина, не застывая, отходила от босых ног с трудом, но всё же отходила. И тогда идти становилось легче.

Они задержались на какое-то время между прошлой реальностью, казавшейся теперь такой картонной, и тем будущим, что прописывали сами. Каждое слово, каждый штрих отмечал их неторопливый шаг, определяя также и настоящее.

Вдалеке разгоралось солнце. Они могли наблюдать его краешек, когда ещё только приближались к мосту, пока его очертания не были скрыты густой листвой. Оба шли больше наугад, наблюдая, как утренние краски снова просачиваются сквозь светлеющий холст неба.

Мир преображался. Боль должна была уступить место радости, чтобы не превратиться в ту же глину на ногах.

Поэтому-то Уля сейчас и всматривалась в свой страх, точно в проём неисследованной пещеры. Его источник был слишком далеко, чтобы она смогла разглядеть, зато можно было увидеть подземные воды, что тот страх подпитывали. Обладая чувствительной природой, она пропускала сквозь себя эти тёмные потоки, становясь сильнее.

Ей больше не требовалось так крепко держать возлюбленного за руку. Было достаточно знания, кто они и в каком путешествии находятся. А ещё чувства… он рядом.

Где-то там, на том берегу, друзья уже давно сдали свой экзамен.

***

Здесь же, на мосту, за дверьми их островного домика притаилась осень.

Компания из четырёх человек приехала сюда, чтобы провести внеплановый отпуск в родных краях.

Двенадцатилетние Суа и Ариан бегали по саду и собирали паданцы.

Природа постаралась на славу — маленькие спелые груши и яблоки густо устилали землю. И супруги — заправские искусствоведы — как никто другой были способны оценить природное творчество. Ведь та не склонна к выгоранию, перфекционизму или безделью.

Придерживаясь одной канвы, она вкладывает всю земную душу в детали. И можно только поразиться неутомимому природному воображению.

Джи Ну и Рита оба пробовали ей подражать, и порой выходило весьма неплохо. Потому что они признавали себя вечными подмастерьями, не претендуя на её лавры, но вкладывая сердце в каждый эскиз. Относились и к самим себе с тем же уважением.

Не всем их творчество приходилось по душе, что совершенно естественно среди такого разнообразия земных энергий. Не существует в этом мире ничего универсального: каждый выбирает ту энергию, что резонирует с его собственной сутью в данный момент.

Но им обоим нравилась осень. Та нежно водила ветряным смычком по траве, окрашивая охрой горы и поддерживая комендантский час.

К вечеру все прибрежные деревеньки словно бы вымирали, заполняя коробочки домов гомоном и умножая тишину вовне.

Последние чужестранные гости покидали летние домики, а осень уже вовсю обживала главный корпус.

И их дом тоже неспешно менял свой окрас. Чего стоили одни только красные яблоки с белыми прожилками, походящими на перышки. Собирая их, Джи Ну уже представлял их на праздничном столе Чхусока, что их семья и друг дочери собирались провести здесь.

Дети играли во дворе дома, Рита готовила ужин, а мужчина задержался на минуту у порога. Подойдя к перилам крыльца, он взглянул в безоблачное матовое небо, на красочные змейки земных плодов, и наконец, открыл дверь.

Пусть он уже не помнил того волшебного мира, что ему доводилось сотворять прежде. Но сейчас Джи Ну чувствовал готовность создавать новый.

Окликнув подростков, мужчина пропустил их вперёд и зашёл в дом вслед за ними.

Очередной мост беззвучно растаял за спиной. Под ногами снова был берег.