Гоголь и месть страшная 6

Гоголь и месть страшная 6

Пётр Гринёв, в отличие от сжатого до атомной компрессии Башмачкина избавляется от СКУКИ и от неё страдает развёрнуто. Иная авторская цель, установка — весь грандиозный формальный набор, мешающий и, соответственно, раздражающий. Подчёркнутая заземлённость и удар по ценностным экспектациям Петра достигается детально прорисованной картиной рутины: «...По улице бродило несколько куриц. Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня...» (АСП), etc. Но эта «пристальность» и спасает Петра, как человека, влюблённого в саму жизнь во всех её проявлениях (результат работы хороших учителей -  «русская грамота», «здравое рассуждение о свойствах борзого кобеля» (АСП) и приученность (во всех смыслах) к европейским стандартам (фехтование) и французской культуре (в том числе и книжной) (учителя — Савельич и Бопре — о последнем — только анекдот, но «Monsieur прогнали со двора», «Чего же боле?..» (АСП). Поэтому известная юношеская всеядность находит предметы занятий для души Петра, «отдохновение» (незанятость, пустота, «отдых») быстро заполняется. «У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов». (АСП).
Кстати, позитивный настрой на невыносимо-противную жизнь объединяет и Петра, и Акакия Акакиевича: Пётр смеётся: с Зуриным, с Пугачёвым, со Швабриным, над Савельичем (прямо после миновавшей Петра казни) —  примеров много; Акакий Акакиевич не имеет право на смех (в силу терминальной закомпрессионности), поэтому только «улыбается» в предчувствии будущей переписки и «подсмеивается, и подмигивает» (НВГ) буквам-любимцам. Такое постоянное состояние «любви» по Максу Шеллеру разрешает дальнейшее продвижение в жизнь и открывает следующие пути открытия новых ценностных переживаний.
Разница в авторских пред-установках: Пётр — персонаж вымышленный изначально, потому развёрнутый и в пространстве, и во времени, и с заранее смоделированными (выгодными) ситуациями, на абсолютно равных правах со Швабриным (Швабрин — автопортрет самого А. С. Пушкина, зеркало А. С. Пушкина — Пётр Гринёв, 1 лицо; зеркало в зеркале А. С. Пушкина — Швабрин, 3 лицо);  Акакий Акакиевич — персонаж реальный (подсмотренный, списанный с реальности), свёрнутый, где авторская фантазия лишь что-то угадывает и идёт от детали в глубину персонажа. So: движение автора — центробежное («Капитанская Дочка»);  движение автора — центростремительное («Шинель»); линия биофилии — Пётр, тогда как линия некрофилии — Акакий Акакиевич (согласно положениям Эриха Фромма). Насколько морально оправданным считать «любовь к мёртвому» (т. е. некрофилию) любовь монаха Акакия к буквам — можно оставить на совести категоричной дихотомии Фромма, для которого «любовь к живому» понимается исключительно как «любовь к имеющему душу», следовательно, животные не подпадают под критерии биофилии (русская культура иная, и животные — существительные одушевлённые). Откровенный «биофил» Пётр влюбляется в Машу. (Смешно, но отодвинутый как уже второстепенный для Петра книжный мир всё-таки мстит вдогонку «ренегату», делаясь «хотя бы поводом» для судьбоносной ссоры тёмного и светлого  А. С. Пушкина). Впереди героев ждут потрясения, продолжение следует,
04.07.26 / 21:16:48