Человек, который смеялся

Был май. Солнце стояло высоко и так ярко освещало мостовую, что прохожие невольно щурились; со стороны казалось, будто все они идут по улице с лёгкой улыбкой. В огромной луже, оставшейся после ночного дождя, барахтались взъерошенные воробьи. Они кувыркались в воде с таким усердием, словно дождь прошёл только для них.

Макар Никифорович невольно улыбнулся.

По дороге на службу его неожиданно окликнули.

— Макар! Да неужели ты?

Перед ним стоял Семён — товарищ по гимназии, которого он не видел, казалось, целую жизнь. Они разговорились так легко, будто вчера расстались. Семён куда-то торопился, но всё-таки успел пригласить его вечером на именины своего сослуживца.

— Приходи непременно. Люди хорошие. Посидим.

Макар Никифорович согласился почти сразу.

Сам он уже второй год жил один. Жена ушла к приезжему актёру, человеку, которого Макар Никифорович никогда даже не видел на сцене. Первое время он всё пытался понять, когда именно перестал быть ей нужен. Потом перестал искать виноватых. Осталась только привычка по вечерам смотреть на второе кресло, которое всё ещё стояло у окна.

Он утешал себя одной мыслью: значит, любви никогда и не было. Эта мысль не приносила облегчения, но была удобна — её можно было повторять бесконечно.

К назначенному часу он вошёл в большой зал.

Здесь было жарко, накурено и шумно. Голоса смешивались со звоном посуды, смехом и запахом вина. Макар Никифорович остановился у входа. На мгновение ему захотелось уйти. Но в глубине комнаты он увидел Семёна и, стараясь никому не мешать, двинулся между людьми.

Он шёл осторожно, почти боком, семеня мелкими шагами. Казалось, он не переставлял ноги, а медленно протискивался сквозь чужой разговор. Семён заметил его издали и обрадовался искренне.

— Ну наконец-то! А я уж думал, ты совсем не придёшь. Проходи. Познакомлю тебя.

Он подвёл его к двум господам.

Иван Кондратьевич оказался человеком ещё не старым, сухощавым, с аккуратной бородкой, тростью и длинной шеей, которую он всё время медленно поворачивал, точно прислушиваясь к разговору со всех сторон сразу. Он внимательно посмотрел на Макара Никифоровича и, слегка наклонив голову, произнёс:

— Очень приятно-с.

Рядом стоял Михаил Платонович — невысокий, полный, в тёмно-бордовом бархатном жилете. Его круглый живот, золотая цепочка часов и тщательно начищенные ботинки говорили о человеке, давно привыкшем к порядку и своему месту в жизни.

— Очень рад-с, — сказал он. — Семён Петрович столько о вас рассказывал, что мне кажется, будто мы давно знакомы.

Макар Никифорович поклонился.

— И мне чрезвычайно приятно, господа.

Он так горячо пожал руку Михаилу Платоновичу, что тот невольно поморщился. Затем Макар Никифорович потянулся к Ивану Кондратьевичу, но тот, словно случайно, повернулся к Семёну.

— Однако шумно сегодня, — заметил он.

Семён сделал вид, что ничего не произошло.

— Ну что ж, господа, прошу к столу.

Стол уже успел потерять своё первоначальное великолепие. На блюдах оставались только следы недавнего изобилия, а лакеи беспрестанно приносили новые графины, закуски и горячее.

За столом сначала говорили о службе. Михаил Платонович рассказывал какую-то длинную историю про ревизора, который по рассеянности увёз домой собственный портфель с чужими бумагами. Все смеялись вежливо, как смеются люди, уже выпившие по две рюмки. Макар Никифорович засмеялся громче всех. Он даже хлопнул ладонью по скатерти так, что подпрыгнули вилки. История была не особенно смешная, но он всё смеялся, вытирая выступившие слёзы.

— Вот это ревизор!.. Ах, господа... ах...

Он всё ещё смеялся, когда остальные уже принялись за селёдку. Наступила короткая, неловкая тишина.

Потом разговор перешёл к дачам, к ценам на дрова, к новым назначениям в губернии. Макар Никифорович соглашался со всеми. Если говорили, что нынешняя молодёжь испортилась, он кивал. Если через пять минут кто-нибудь замечал, что молодые теперь гораздо образованнее прежних, он соглашался и с этим. Ему было важно не мнение. Ему было важно, чтобы разговор не уходил без него. Иногда он наклонялся слишком близко к собеседнику, касался его рукава и повторял:

— Именно так... именно так... вы удивительно верно сказали...

Он улыбался. Улыбка эта задерживалась на лице дольше, чем требовалось.

Молодая женщина в светлом платье, сидевшая напротив, несколько раз обращалась к нему. Она спросила, любит ли он театр, потом рассказала смешной случай из гимназии, потом предложила попробовать крыжовниковое варенье собственного приготовления. Макар Никифорович отвечал рассеянно. Он всё время возвращался к одному.

— Видите ли... человек всю жизнь старается... строит... думает...

Он засмеялся.

— А потом оказывается... ха-ха... всё это вздор...

Женщина перестала задавать вопросы. Она тихо повернулась к Ивану Кондратьевичу. Макар Никифорович этого не заметил. Ему казалось, что все его слушают.

Чем тише становился стол, тем громче говорил он. Чем сдержаннее улыбались окружающие, тем заразительнее становился его смех. В какой-то момент он уже смеялся один.

И только тогда, когда смех неожиданно оборвался и в комнате стало слышно, как где-то за окном скрипит вывеска под ветром, Макар Никифорович почувствовал странную пустоту. Он оглянулся. За соседним концом стола уже говорили о чём-то другом. Без него.

Он сидел всё с той же улыбкой, которая теперь была никому не нужна. Семён Петрович осторожно отвёл глаза. Потом поднялся налить кому-то вина, словно между делом пересел на другое место и больше в тот вечер к Макару Никифоровичу не возвращался.