До рассвета

    Раненая нога болела так сильно, что хотелось выть. Что боец и делал. Он примостился на небольшом холме среди поля и скулил, ощупывая непослушную ногу. Он не был ранен автоматной очередью или осколком взорвавшейся противопехотной мины. Скорее всего, это был вывих.
    Их разведгруппа из пяти человек отправилась для изучения местности и выявления расположения противника. В этой странной войне всё было против правил: единого приказа от командования не было, а если он и издавался, то не всегда доходил до разрозненных групп, так как мешали проблемы со связью, потому и действовали бойцы, исходя из обстановки. И вот пятеро разведчиков, отправившись на задание, оказались в полуокружении группой укров, превосходящей их отряд раз в десять. Надежды на то, что уйдут с миром, просочившись из котла, не было никакой. Когда они оказались один на один с врагами, те даже не стали применять оружие, просто шли на них нахрапом и, казалось, ухмылялись в предвкушении того, что они сделают с донбасскими ополченцами. Ополченцы отступали и не догадывались, что гонят их на заминированный участок. Когда только и успели они натыкать мин по целому полю!
    Несмотря на напряжённый момент, взрыв мины под ногами одного из разведчиков оказался неожиданным для них. И поскольку четверо из них пятились плечом к плечу, именно им и достался смертоносный металл, все четверо, как тряпичные куклы, были разбросаны взрывом в разные стороны и застыли, уже не видя ни чёрной осенней земли под собой, ни оплакивающего их неба. И только пятый, находившийся в стороне, взрывной волной был отброшен в неглубокий овраг и застыл, уткнувшись лицом в поросли горькой полыни.
Первых четверых укры осмотрели, убедившись, что выживших среди них нет, а на пятого махнули рукой и пошли себе дальше, только один из них снял с автомата магазин, бросив само оружие.
- Если ещё не сдох, - сказал один из укров, - то всё равно истечёт кровью. Пусть воронам достанется эта донбасская падаль!
    Враги ушли, а ополченец ещё долго валялся без сознания, вдоволь надышавшись ароматами октябрьской степи.
    В себя пришёл к вечеру, когда солнце уже начало топтать дорожку к горизонту. В октябре темнеет раньше, чем летом. Сначала ложится лёгкий туман, заволакивая лесопосадки, потом подбирается к  торчащим из посевов редким кустарникам, затем уже стелется по земельке, ведя за собою ночь. Именно туман, крадущийся по обрыву, и привёл бойца в чувство. Открыв глаза, он не сразу понял, где находится и что с ним. Почему-то повеяло детскими воспоминаниями, когда отец брал его с собой на рыбалку. Это там, у ставка, он мог вот так же часами валяться в траве. Особенно ему нравились полянки мягкого и ласкового спорыша, травы его детства.
Но овраг, в котором он пришёл в себя, был враждебным и сразу же вызвал тревогу. В воздухе ещё ощущалась гарь от взорвавшейся мины.
    Боец попытался встать на ноги, но тотчас упал, так как правая нога оказалась непослушной и малоподвижной, каждое её движение сопровождалось нестерпимой болью. Помог ему автомат, валявшийся тут же, в овраге. Опираясь на него, он кое-как выбрался наверх.
   То, что он увидел, сжало сердце и заставило его учащённо биться: все четверо разведчиков лежали там, где их застала смерть. Боец понимал, что оставлять их, не предав земле, нельзя, не по-человечески. Много диких зверей с началом этой войны развелось по донбасским степям, много хищных птиц, которые обязательно отыщут эти останки и расправятся с ними. Но похоронить их он не мог. Чем выроешь могилу? Автоматом? Единственное, что он мог сделать и сделал, -  это дотащился до лесопосадки и наломал веток с дикой абрикосы, буйно разросшейся среди других деревьев. Перетащил тела товарищей в одну груду и прикрыл ветками. Пока трудился над этим, старался не думать, как быть ему дальше. Но вот и выросло зелёное надгробие, постоял немного над ним, прислушиваясь к далёкому гулу.  Где-то на востоке шёл бой. Наверное, такие же украинские каратели наступали на следующую группу донбасского ополчения. Известно было также, что появились партизаны на Донбассе, старались вредить ВСУ, перехватывали и взрывали их машины с топливом, останавливали волонтёров, везущих бандеровцам продовольствие.
   Время шло, и надо было как-то определяться с тем, как поступить дальше. Конечно, надо добираться до своих, но где они сейчас, в какой стороне? Позиции сражающихся на фронте то и дело менялись, сегодня одни захватывают село, а завтра его отбивают другие. А жители при этом страдали, потому что обозлённые укры, отбивая у ополченцев населённые пункты, вымещали своё зло на них, беззащитных жителях. И донести, кто с радостью встречал ополчение, мог любой, желающих выслужиться перед украми хватало.
Боец решил не оставаться ночевать в поле, а потихоньку двигаться в сторону, где слышались раскаты артиллерии; полная луна помогала в этом, освещая дорогу.
Две огненные точки блеснули впереди. «Волк?» – подумал боец. Но светящиеся глаза заметались из стороны в сторону, и стало понятно, что это лиса с недоумением изучает непонятный и опасный для неё объект. С верхушки дерева взлетела какая-то крупная птица, но немного покружила над бредущим и опять уселась на ветку.
Уцелевший шёл в сторону, откуда не переставая слышались грозные раскаты. Раз там стреляют, значит, где-то рядом должны быть свои. Не друг в друга же стреляют укры!
   Так он прошёл километра два, не спеша, превозмогая боль. Автомат служил ему вместо костыля. Только теперь боец заметил, что магазина в автомате нет. Как это произошло, он не понимал. Выпасть от удара при взрыве он не мог, кто-то его, видимо, снял, но зачем? Гадать над тем, как всё произошло, боец не стал, жалел только, что оружия у него теперь нет, АК и впрямь превратился в обыкновенный костыль. Ну, хоть припугнуть-то его видом можно будет, если кто-то встретится ему на пути.
   Показалась на пригорке деревенька. Точнее, невзрачный хутор. Видать, молодёжь из него давно сбежала в город, остались один старики. Потоптался он у калитки крайнего двора, не решаясь зайти. Время было уже позднее, наверное, часов десять. Точно он не знал, потому что телефона с солдатом не было, перед заданием они обычно оставляли телефоны у командира. Постоял, постоял и решился-таки постучаться в освещённое одинокой лампой окно. За цветной занавеской кто-то зашуршал, потом отодвинул её дрожащей старческой рукой и спросил:
- Кто там?
- Откройте, пожалуйста.
Через несколько минут щёлкнула задвижка на двери и в проёме показалась маленькая худенькая женщина. Она подслеповато оглядела парня и спросила:
- Чего хотите?
- Можно у вас отдохнуть часа два? И поесть, если накормите. А потом я уйду.
   Видно было, что женщина нервничает и не знает, что ответить, ещё и оглянулась, словно спрашивая разрешения у кого-то в доме. И тут на пороге показался, отодвинув в сторону старушку, высокий военный в украинской форме. Даже ночью, всего лишь при свете месяца, были различимы трезубцы на его шевронах.
- Интересная картина получается, - растягивая слова, промолвил военный. – Кого это к нам занесло? Уж не сепара ли? – и оглядел ополченца с ног до головы, заметил и автомат, на который тот опирался. Боец понял, что любое его движение будет встречено выстрелом, тем более что АК его пуст и ответить будет нечем. Он хотел попробовать развернуться и сбежать, но куда убежишь с больной ногой? Нацик схватил парня за ворот  формы и втащил в коридор, задвинув запор на двери.
Когда боец прошёл в комнату, освещённую единственной тусклой лампой под потолком, и развернулся, ожидая встретить свою смерть, то застыл на месте: перед ним в форме украинского солдата стоял его двоюродный брат Иван! Иван тоже замер от неожиданности. Кого-кого, но Алексея увидеть в этом просящем ночлега ополченце он не ожидал.
    Так они и стояли друг против друга какое-то время, пока хозяйка дома не окликнула их:
- Чего стоять-то? В ногах правды нет. Садитесь уже! Покормлю вас обоих.
И пошла на кухню хлопотать об ужине для своих непрошенных поздних гостей.
- Не думал тебя тут встретить, - сказал Иван.
- А я тебя. Особенно в этой форме.
- Что ты хочешь этим сказать? Чем тебе не нравится моя форма? Твоя лучше, что ли?
- Просто я думал, что ты наш, донбасский, а оказалось, что киевлянин. Или, того хуже, из самого Львова…
- Донбасс – это Украина. Не забывай, брат.
- Была Украина до 7 апреля прошлого года, пока бандиты с майдана не начали АТО.
- А почему начали, забыл? Это же вы пошли против власти!
- Кого ты называешь властью? Этих уродов, купленных Европой и захвативших власть? Бандиты – это ваши секторы и прочая шушера.
- А вы сепаратюги всех мастей. Собрали сброд со всего света, мать вашу! Донбасс спасать!
- Наши сепаратисты – это такие, как я, парни, кто из шахты пришёл, кто с заправки, а кто и петь в театре бросил, пошли родную землю защищать.
- Только не надо мне вашей пропаганды! Наслушался! Один Киселёв чего стоит. – Иван сел к столу, пододвинул второй стул брату. – Садись. На такой ноге долго не выстоишь. Что с ногой-то? Ранение?
- Поскользнулся, упал, гипс, - пошутил боец.
- Дурак! И всегда дураком был. Какого лешего тебя на эту войну потянуло?
- А тебя? Меня-то понятно, чего. После того, как мать едва живая осталась под вашими градами. Ехала на работу, а автобус её и накрыло. Шахтёры заставили водителя остановиться, сдрейфили, выскочили на улицу, а женщины сказали: ехать! Мчался водила вовсю, потому и спаслись, только стёкла в окнах автобуса повылетали да кому-то осколками лицо попортило. Это как, по-твоему, нормально: бить по автобусам? Убивать не военных, а мирных? Моя мама твоим укропам что плохого сделала? Вот тогда я и решил, что пойду в ополчение.
- Может, это и не наши грады были, а как раз ваши! Вы там мастера под нас косить и самих себя обстреливать! Смотрел по телеку!
- Это по вашим порошенковским каналам такое показывают? Ну что же, брату не веришь, так олигархам своим толсторожим верь, они тебе и не такое расскажут!
- Хватит! Не хочу твои байки слушать.
- А ты помнишь тётю Валю, жила в нашем подъезде?
- Какую именно? У вас там две тёти Вали.
- Рыщенко, мамину подругу, крановщицу с флюсо-доломитного.
- Ну, помню…
- Её-то за что убили? Снайпер ваш убил, разрывной пулей. После отпуска первый день на работу вышла. Вот ты мне скажи: может снайпер через свой прицел не видеть, что стреляет в женщину? Не в бою, не на позиции, а на работе, во дворе комбината! Какой сволочью надо быть, чтобы в женщину выстрелить? Двое детей у неё осталось…
- Где доказательства, что снайпер наш?
- А чей ещё? Там, на отвалах за городом, только ваши и сидят. Никак город в покое не оставят. Или ты хотел, чтобы на пуле было написано «ВСУ»? Это для тебя доказательство?
Хозяйка дома принесла из кухни кастрюлю с подогретым борщом, поставила на стол две глубокие полумиски, наполнила их, нарезала хлеба и, пододвинув к братьям, сказала:
- Ешьте. Наговоритесь ещё.
Алексей поблагодарил и взял в руки ложку. Война войной, а голод – не тётка. Ел неторопливо, думая, что это, возможно, его последний ужин в жизни. Иван, хлебая борщ, в продолжение разговора бросил:
- Наши такого не делают!
- Ваши… - отозвался спустя какое-то время Алексей, - Этим летом я был ещё дома, после подготовки на полигоне. Приехало к нам из России несколько парней на помощь, не военные, служить им не приходилось раньше. Был среди них один пацан, совсем зелёный. И пристала к нему какая-то девчонка, познакомились. Потащила его в посадку, говорит, побудем наедине. Он, дурак, пошёл, только одного из своих друзей предупредил, что отлучится ненадолго. Кинулись – парня нет, стали искать. Друг его и говорит: он в посадке с девчонкой. Пошли в посадку, наткнулись на него: сидит, спиной к дереву прислонился, будто задумался о чём-то. Друг бросился к нему, схватил за грудки, а там, под одеждой, во вспоротом животе мина. И подорвался вместе с убитым, оторвало парню обе руки, а нас только волной отбросило. Вот такие они, ваши, и это тебе не Киселёва слушать, а то, что я своими глазами видел. Ещё и девчонок используют для своих грязных дел!
Борщ доели, сели у жарко затопленной печки; октябрь был холодным и сырым, приходилось и печку уже топить. Нога Алексея ныла, он старался её не беспокоить. Старушка подошла, поглядела на ногу, покачала головой и вдруг предложила:
- Давай, милый, посмотрю. Может, и помогу. Раньше-то я часто и вывихи вправляла, и связки на место ставила. Только давно уже этого не делала, позабыла. Руки вот только ещё что-то помнят.
Сморщенными суставчатыми, но ещё сильными и цепкими пальцами она осторожно прошлась сначала по колену, потом опустилась до лодыжки, сказала:
- Потерпи немножко.
И вдруг резко надавила в одной точке, отчего раздался сухой треск, что-то щёлкнуло, и боль сразу же отступила, нога успокоилась.
- А теперь посиди и ногой не дёргай. До утра всё пройдёт!
Алексей не знал, как её и благодарить. А Иван, окинув взглядом ногу брата, довольно сказал:
- Вот и хорошо! С рассветом пойдём с  тобой. Мне тоже искать своих надо, машина моя разбилась, и пришлось топать этими полями не один километр. Хорошо, что вместе будем.
Алексей взглянул на брата насмешливо:
- Вдвоём? Только если мы к твоим выйдем, то меня они сразу же расстреляют, или повесят где-нибудь на суку, а может, к БТРу пристегнут и начнут таскать по земле, как уже не раз так делали. А если к моим попадём, тоже не сладко придётся. Боюсь, что после всех ваших зверств они не оставят тебя в живых. Что такое ваш бандеровский садизм, Донбасс хорошо узнал. Наглотались, будь здоров.
- Так что же получается? – Иван в замешательстве уставился на брата. – Выходит, мы вместе только до рассвета? А потом – каждый своей дорогой?
- Выходит, что так…
Задумались оба. Потом Алексей слегка дрожащим голосом промолвил:
- Я, как тебя увидел, всё время думал, почему нас свело тут, в этой хате. Я ведь почти год не видел тебя, от матери только немного узнавал, но и она не в курсе, что ты за них воюешь. Мы теперь враги, живём в разных государствах и между нами война. Выходит, что встретились мы, чтобы попрощаться. Может, другой такой возможности уже не будет. Когда мама сказала мне, что ты сбежал из родного города, я сначала даже не поверил. Ты же был против майдана! Ты даже к коммунистам ходил, в их партию вступить собирался. Когда майдановцы с оружием несколькими автобусами ехали к нам в Донбасс, ты стоял на площади, собирался город родной защищать, даже у памятника Ленину дежурил. И вдруг на тебе! Воюешь в ВСУ!!! Ты уехал после того, что случилось под Благодатным, где укры разбили свой же блокпост, а свернули всё на ополчение. Тёмная это история. Может, и узнаем когда-нибудь правду. Одно ясно: кому-то очень надо было в Волноваху втащить украинскую армию, а поводов не было. Ополчение наше ваш город не обстреливало, жалели людей, ведь считали его жителей своими. Да и техники такой у них тогда не было, чтобы на сорок километров доставала. Вот и придумали укропы очень хитро: послали к блокпосту два автобуса Приватбанка, в таких инкассаторы Коломойского деньги возят. Вышли из автобусов мужики в чёрной форме, без знаков отличия, в балаклавах, и стали из автоматов шмалять по солдатикам из блокпоста. Многих положили. Но не знали они, что в лесопосадке снайпер. Вот этот снайпер их и грохнул, влупил по бензобаку автобуса – тот и взорвался. Уцелевшие из другого автобуса вызвали подкрепление: военные вертолёты, и те уже носились над посадкой, добивая выживших. Всё это есть на видео, которое стримом шло в нет с телефона одного из солдат. Так что, фейком это назвать не удастся, и российской пропагандой тоже. Или ты не видел его?
Иван промолчал в ответ, а Алексей продолжал говорить:
- Свои – своих. А потом сразу же объявили: донбасские «сепаратисты» напали на украинский блокпост, и в Волноваху втащили армию. Ты же, конечно, знаешь, кто там возглавил районную военную администрацию? Этот случай на блокпосту и напугал тебя, хотя к власти у вас пришли твои друзья. Точнее, друзья твоей жены. Напугал так, что ты спешно собрал вещи, посадил в машину жену, двоих детей и свалил из Волновахи подальше, на Украину. Жена же твоя оттуда, из ярой бандеровщины…
- Тебя послушать, - перебил Иван, - так я просто какой-то выродок.
- Точное слово «выродок», от слова «выродился». Был одним, а стал другим, и так быстро! А вот ты скажи мне, брат, как ты мог сбежать из родного города, а с матерью не попрощаться? Не обнять её, не зайти перед отъездом, даже не позвонить! Ни тогда, ни сейчас.
- Я потом позвонил.
- Не ты позвонил, а твоя жена. И не матери, а твоей сестре. И что она ей сказала? Может, извиниться просила перед матерью, что бросили её одну, когда колонны техники входили в город? Нет! Она сообщила, что ты собираешься (заметь, только собираешься) найти транспорт и забрать её к себе. Сестру забрать, а не мать! Вот кто ты после этого? Ответь мне. Хотя сестра твоя уже сказала. Знаешь, что она сказала? «У меня брата нет». Вот её слова.
Иван растерялся, скулы на его лице ходили от недовольства, и он не знал, что на это ответить. Он и сам не знал, почему так поступил. Ещё страшнее, что прошло уже больше года, а он и не вспоминал о матери, не думал о том, в чём его сейчас упрекает брат. Денег у семьи хватало, они сначала снимали жильё, а когда он пошёл служить, смогли уже и купить квартиру в областном центре. Жена была довольна, дети росли… Чего ещё надо?
А Алексей всё говорил и говорил, и слова его, как камни, падали на молчавшую доселе совесть брата:
- У нас есть такой командир, Александр Захарченко. Он с нами в бой идёт, как простой солдат, за наши плечи не прячется. Мы его Батей зовём. А у вас таких нет и не будет, потому что вы не на своей земле воюете, а к нам пришли. Ты хоть и донбасский, но тоже уже не наш, так что, и земля эта уже не твоя. Не знаю, как жить ты будешь дальше, когда война закончится. Как жить, зная, что убивал своих? Всё равно рано или поздно мы победим. Я этого уже не увижу, и дети мои не увидят, потому что не успел я ни жениться, ни детей завести. Но другие увидят, и ради этого я воюю. А ты, Иван, ради чего? Ради денег, которые тебе за это платят? Или ради фабрик вашего шоколадного президента?
- Ты хочешь сказать, что мы враги? – поднял голову Иван. – И расстанемся врагами? Сейчас, когда, может быть, в последний раз видимся? Ты же сам сказал: встретились, чтобы попрощаться!
- Извини, Иван, но кто ты мне? Конечно, враг! Как и вся ваша свора. Ты пришёл убивать меня, как тех моих товарищей, что под посадкой лежат непохороненные. Только ветками прикрытые. Чтобы птицы не клевали… И я бы там лежал сейчас, рядом с ними, если б не случай, не оказался в стороне от них. Так что, убивать меня ты пошёл в свою армию, и другого тут слова быть не может…
До рассвета оставалось часа три, нужно было хоть немного поспать, отдохнуть перед предстоящей дорогой. Легли молча, потому что говорить уже было не о чем; всё, что хотели сказать друг другу, они сказали. Легли рядом на старый скрипучий диван, Алексей у стены, повернувшись к ней лицом, а Иван с краю, уставившись в тёмный потолок, оживляемый только огненными всплесками в печи.
Октябрьская ночь катилась к рассвету…

 Источник: https://poembook.ru/poem/3433844-do-rassveta