Конь на перекрестке ветров гл. 4

 Глава 4. Тайга. Белый снег, чёрный ворон

  I

Сибирь встретила их не весной, а белой, слепящей стеной.

Поезд, который вёз их от Байкала, остановился под Красноярском. Дальше — рельсы были разбиты. Дальше — только тайга. Чёрная, молчаливая, бесконечная, стоящая стеной, за которой — либо победа, либо смерть, либо то, что и то, и другое вместе.

Их бросили на защиту Транссиба.

Это была уже не та война, что под Нарвой. Там — были поля, окопы, бронепоезда, аэропланы. Там — была техника, металл, порох, кровь, смешанная с глиной. Здесь — было другое. Здесь — была стихия. Здесь — воевала не армия с армией. Здесь — воевал человек с тайгой. А тайга — с человеком.

Алексей командовал взводом. Ему было двадцать, но глаза его постарели на сто лет. В его взводе было тридцать человек — такие же, как он. Мальчишки. Кто — из сибирских станиц. Кто — из беженцев, которых подобрал поезд. Кто — из бывших пленных чехов, которые переметнулись к белым и теперь воевали с тем отчаянием, которое бывает только у тех, кому уже нечего терять.

Они стояли в маленьком посёлке — несколько изб, почерневших от времени, церковь с провалившейся крышей, колодец с журавлём, который скрипел на ветру, как старик, жалующийся на жизнь. Вокруг — тайга. До самого горизонта. До самого неба.

— Далеко же нас занесло, господин лейтенант, — сказал Семёныч, глядя на лес. — Это уже не Сибирь. Это — край света.

— А что дальше? — спросил Алексей.

— Дальше — только небо, — ответил унтер. — И — те, кто уже ушёл туда.

  II

Холод был — живым.

Это Алексей понял в первый же день. Не таким, как в Петрограде, где холод был — просто холод, просто отсутствие тепла. Здесь — холод был существом. Он ходил между деревьев. Он дышал в лицо. Он ложился на плечи, как тяжёлая рука. Он забирался под шинель, под рубаху, под кожу — и садился внутри, в самой середине груди, и оттуда смотрел — глазами, полными льда.

— Это — Морозко, — говорил Семёныч. — Сибирский хозяин. Он — не злой. Он — просто — есть. Как тайга. Как небо. Как Бог.

По ночам температура падала так, что винтовки примерзали к рукам, и их приходилось отрывать с кровью. Вода в котелках замерзала за полчаса. Хлеб становился камнем, и его приходилось рубить штыками. Лошади — те, что ещё остались, — стояли, опустив головы, и от них шёл пар, как от печей, и этот пар застывал в воздухе, превращаясь в ледяные иглы, которые падали на снег с тихим звоном.

Алексей смотрел на своих людей. Они сидели у костров — маленьких, жалких, потому что дров было мало, а дым мог выдать позицию. Их лица были серыми, обветренными, с трещинами на губах. Глаза — ввалившимися. Руки — в обмороженных пальцах.

— Господин лейтенант, — спросил его однажды молодой казачок, по имени Ванька, которому было лет шестнадцать. — А правда, что там, в Петрограде, — тепло?

— Там — был Петроград, — ответил Алексей. — Там — был камень. А камень — он держит тепло. А здесь — только небо. И тайга. И снег.

— А мы — дождёмся весны?

Алексей посмотрел на него. На его молодое, ещё почти детское лицо, которое уже постарело от холода и страха. И не знал, что ответить. Потому что он сам — не знал.

— Весна — она всегда приходит, Ванька, — сказал он наконец. — Только не все её дожидаются.

  III

Они ждали красных.

Те — шли из Иркутска. Их было много. Гораздо больше, чем белых. У них были — винтовки, пулемёты, бронепоезда, аэропланы. У белых — только тайга. И — мороз. И — вера.

Алексей расставлял часовых. Копал окопы — вернее, то, что от них оставалось, потому что мёрзлая земля не поддавалась лопатам, и приходилось разжигать костры, чтобы отогреть её, а потом — рубить мёрзлые комья топорами. Он смотрел на карту — маленькую, потрёпанную, с пятнами от чая и крови — и пытался понять, где они. Где — враг. Где — свои. Где — выход.

Но карта — молчала. Карта — лгала. На ней были — линии, точки, стрелки. А здесь — были только деревья. И снег. И небо.

— Карта — это камень, — сказал ему однажды Семёныч. — А мы — в траве. В траве карты не работают. Здесь — другие законы.

— Какие?

— А такие, — ответил унтер, — что побеждает не тот, у кого больше винтовок. А тот, кто — слышит тайгу.

Алексей посмотрел на него.

— А ты слышишь?

— Слышу, — сказал Семёныч. — Она — молчит. А когда тайга молчит — значит, она — затаилась. А когда она затаилась — значит, скоро — заговорит.

  IV

Тайга — и правда — молчала.

Это была не та тишина, что была на Смоленском кладбище в Петрограде. Не та, что лечит. А — другая. Тяжёлая. Давящая. Как будто тайга — затаила дыхание. Как будто она — ждала. Чего — не знал никто. Ни Алексей. Ни Семёныч. Ни Ванька. Ни даже вороны, которые кружили над лесом, чёрные, большие, с тяжёлыми крыльями.

Вороны — они были особенные. Сибирские. Не такие, как в Петрограде, где они каркали на мусорных кучах и дрались за объедки. Здесь — вороны были — как монахи. Как стражи. Они сидели на верхушках елей, неподвижные, чёрные, и смотрели — вниз. На людей. На снег. На кровь, которая ещё не пролилась, но которая — уже была предназначена.

— Это — вестники, — говорил Семёныч. — Они — знают, кто умрёт. Они — считают.

— Кого?

— Всех, — отвечал унтер. — Они — не разбирают. Для них — все равны. И белые, и красные. И правые, и виноватые. Для них — все — просто мясо.

Алексей смотрел на ворон. И чувствовал — Семёныч прав. Потому что вороны — они не ждали. Они — уже знали.

  V

Бой начался на рассвете.

Не так, как под Нарвой. Не с рёвом, не с криком «ура», не с барабанным боем. А — тихо. Как приходит смерть в тайге. Как приходит мороз. Как приходит ночь.

Красные шли через лес. Пешком. На лыжах. Тихо. Так тихо, что часовые — услышали их только тогда, когда те были уже в пятидесяти шагах.

Первый выстрел — разорвал тишину, как нож — ткань. Второй — ответил ему. Третий — четвёртый — пятый — и пошло.

Алексей выскочил из окопа. Винтовка в руках — ледяная, тяжёлая. Шинель — мокрым панцирем. Снег — под ногами — скрипел, как разбитое стекло.

— К бою! — крикнул он. — К бою, сукины дети!

Но его — уже не слышали. Потому что лес — ревел. Деревья — стонали. Пули — свистели, рвали кору, ломали ветки, и с елей сыпался снег — белый, чистый, — и этот снег — смешивался с дымом, с кровью, с криком.

Красные шли — стеной. Их было — много. Гораздо больше, чем думал Алексей. Они шли — молча, только с винтовками наперевес, и только когда подходили близко — начинали кричать. Не «ура». А — что-то другое. Что-то — гортанное, звериное, от которого стыла кровь.

Белые — стреляли. Падали. Вставали. Снова стреляли. Снова падали.

Алексей видел — как упал Ванька. Мальчишка — схватился за грудь, упал на снег, и снег под ним — стал красным. Он смотрел на Алексея — глазами, полными удивления. Как будто не понимал — что с ним случилось. Как будто спрашивал: «А почему — я?»

Алексей хотел броситься к нему. Но — не мог. Потому что рядом — падали другие. Потому что лес — ревел. Потому что земля — уходила из-под ног.

  VI

Бой длился — вечность.

Может быть, час. Может быть, два. Может быть, три. Время — в тайге — не работало. Время — здесь — было — как снег. Оно — падало. Оно — лежало. Оно — таяло. Но — не шло.

Красные — отступили. Или — перегруппировались. Или — просто — ушли в лес, чтобы вернуться ночью. Кто их знает.

Алексей стоял посреди поляны — той самой, которая ещё утром была белой, чистой, нетронутой. А теперь — была красной. Снег — был красным. Деревья — были красными. Небо — казалось красным, хотя на самом деле — было серым, низким, давящим.

Он считал своих.

Из тридцати — осталось двенадцать.

Остальные — лежали. Кто — тихо. Кто — с хрипом. Кто — уже — никак.

Семёныч — сидел у ели, прижавшись спиной к стволу. В руке — винтовка. На плече — кровь. Его кровь. Но он — был жив.

— Господин лейтенант, — хрипел он. — Мы — отбились?

— Отбились, Семёныч, — сказал Алексей. — Пока — отбились.

— А они — придут ещё?

— Придут, — сказал Алексей. — Обязательно придут.

Унтер кивнул. Закрыл глаза.

— Тогда — я — полежу. А то — что-то — устал.

Алексей посмотрел на него. И понял: Семёныч — не устал. Семёныч — уходит. Но — не хочет говорить. Не хочет — пугать. Не хочет — быть обузой.

Он подошёл. Встал на колени. Положил руку на его плечо.

— Семёныч, — сказал он. — Держись.

— Держусь, — прошептал унтер. — Только — ты иди. Иди, господин лейтенант. Тебя — ждут. А меня — уже — не ждут. Меня — уже — приняли.

Он открыл глаза. Посмотрел на Алексея. И — улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Алексей видел у старухи у колодца. У священника на берегу Белого моря. У Анны — в мастерской на Васильевском.

Улыбкой — тех, кто уже — видит.

— Иди, — повторил Семёныч. — А я — за тебя — помолюсь. Оттуда.

Он закрыл глаза. И — больше — не открыл.

  VII

Алексей встал.

Ноги — не слушались. В груди — что-то горело. Не от раны — раны не было. А — от чего-то другого. От того, что — внутри. От того, что — не должно было быть здесь. В тайге. На снегу. Среди мёртвых.

Он пошёл.

Куда — не знал. Просто — шёл. Между деревьев. По снегу, который был красным. По веткам, которые хрустели под ногами. По тишине, которая — вернулась. Той самой — тяжёлой, давящей, как будто тайга — ждала.

Вороны — кружили над ним. Чёрные, большие. Они — не садились. Они — просто — шли за ним. Как — свита. Как — конвой. Как — провожатые.

Он шёл — долго. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, день. Время — не работало.

И вдруг — он увидел.

На поляне — среди вековых елей, среди снега, который здесь был — белым, чистым, нетронутым, как будто кровь — не дошла до этого места, — стоял **белый конь**.

Он — не дышал. От него — исходил свет. Тихий, голубоватый, как от иконы в полутьме. Как от того всадника, которого Анна писала на холстах. Как от Небесного Иерусалима. Как от всего, что было — до камня. И что будет — после.

Конь — смотрел на Алексея. Глазами — Анны.

— Ты пришёл, — прошептал ветер.

Алексей упал на колени в сугроб. Снег — был холодным. Но он — не чувствовал холода. Он чувствовал — только то, как крутится колесо. Как сжимается пространство. Как — тайга — расступается. Как — небо — опускается до самых елей.

— Я не удержал город, — сказал он в пустоту. — Камень — пал.

— Камень пал, чтобы освободить траву, — ответил лес. — Гори, гори ясно, чтобы не погасло.

— Я потерял Семёныча. Я потерял Ваньку. Я потерял — всех.

— Ты — не потерял. Ты — отпустил. Они — ушли в траву. В ветер. В небо. Они — теперь — везде.

— А я? Я — где?

— А ты — на перекрёстке, — сказал лес. — А на перекрёстке — выбирают. Иди — назад. Или — иди — вперёд. Но — выбирай — сам.

Алексей посмотрел на коня.

— А ты — кто?

— Я — твой конь, — ответил свет. — Я — ждал тебя. Я — жду — всегда.

  VIII

Он лежал в снегу.

Утром его нашли свои. Двое разведчиков, которые вышли на позицию после боя. Они увидели — следы. Красные — на белом снегу. И — пошли по ним.

Алексей лежал — лицом вверх. Глаза — открыты. Направлены — в небо. На губах — улыбка. Та самая, которую видели у Семёныча. У старухи у колодца. У Анны — в мастерской.

У него — не было ни капли крови. Ни одной раны. Но — он — не дышал.

— Живой, — сказал один разведчик, приложив руку к груди. — Живой, братцы! Сердце — бьётся!

Они подняли его. Положили на сани. Повезли — в посёлок. В церковь с провалившейся крышей, где когда-то был лазарет.

Алексей — не приходил в себя.

Он лежал — на деревянных нарах, укрытый шинелями. Рядом — сидел старый фельдшер, который когда-то был священником в забайкальской станице, и шептал молитвы. Рядом — стояли его люди — те двенадцать, что остались живы. И смотрели — с удивлением. С страхом. С надеждой.

— Господин лейтенант, — шептал Ванькин брат, Петька, которому было лет четырнадцать. — Очнись, господин лейтенант. Мы — без тебя — не можем.

Но Алексей — не слышал.

Он был — там.

В тайге. На поляне. У белого коня. В том месте, где нет ни камня, ни войны, ни крови, ни 1919 года. Где есть только — свет. И — она.

  IX

А в Петрограде, который теперь звали Ленинградом, Анна — сидела у мольберта.

Она — не знала. Женщины — не всегда знают. Но — чувствуют.

Она — писала. Не град Китеж. Не всадника. Не белый конь. Она — писала — тайгу. Чёрную, молчаливую. Снег — красный. Небо — серое. И — фигуру, лежащую на снегу. С открытыми глазами. С улыбкой.

Рука — дрожала. Кисть — падала. Краска — смешивалась со слезами.

— Алёша, — шептала она. — Тебе — холодно?

Она — чувствовала. Как далеко, за тысячу вёрст, где-то под Красноярском, где-то в тайге, где-то на льду, который ещё не вскрылся, — крутится колесо. Как — белый снег — краснеет. Как — чёрный ворон — садится на погоны.

Она встала. Подошла к печи. В ней — ещё тлели угли.

Она взяла — свои лучшие холсты. Те, где был Небесный Иерусалим. Где был белый конь. Где была — их любовь, чистая, как первый лёд на Неве.

И — бросила их в огонь.

— Пусть — греет тебя, — сказала она в пустую комнату. — Пусть — мой свет — идёт к тебе. Через тайгу. Через степь. Через мёрзлую землю. Иди на свет, Алёша. Не оглядывайся на камень.

Холсты — горели. Ярко. Выплёскивая в избу — синий и золотой свет.

Анна — стояла перед огнём. И — ей казалось, что это горит — не краска. А — сама душа города. Которая — отпускает — своих детей — в вечность.

  X

Алексей — пришёл в себя — через три дня.

Открыл глаза. Посмотрел — в потолок. Деревянный, с трещинами, с пятнами от копоти.

— Где — я? — прошептал он.

— В лазарете, господин лейтенант, — ответил фельдшер. — В посёлке. Мы — вас — с боя привезли. Три дня — без сознания. Мы — думали — всё.

Алексей — посмотрел на него. Долго. Как будто — не узнавал. Как будто — ещё — был там. В тайге. У коня.

— А — Семёныч?

Фельдшер — опустил глаза.

— Семёныча — похоронили. Вчера. У ели. Где он — сидел.

Алексей — закрыл глаза.

И — почувствовал, как что-то — внутри него — оборвалось. Не — сердце. Не — душа. А — нить. Та самая, которая — держала его — здесь. На земле. В теле. В 1919 году.

— А — вы, господин лейтенант, — сказал фельдшер. — Вы — как? Как — себя чувствуете?

Алексей — посмотрел в окно. За окном — была тайга. Чёрная, молчаливая. Снег — белый. Небо — серое.

— Я — в порядке, — сказал он. — Только — я — знаю.

— Что — знаете?

— Что — я — уже — не здесь.

  XI

Он встал — на пятый день.

Ноги — дрожали. Голова — кружилась. Но — он — встал. Потому что — надо было. Потому что — его — ждали. Потому что — он — обещал.

Он вышел — на крыльцо. Посмотрел — на тайгу.

Она — стояла. Молчаливая. Чёрная. Как — всегда. Как — вечно.

Но — он — видел — другое.

Он видел — как между деревьями — идёт свет. Тихий, голубоватый. Как от иконы. Как от того коня. Как от Небесного Иерусалима.

Он видел — как над лесом — кружат вороны. Но — теперь — они — были — не чёрные. А — белые. Как — снег. Как — свет. Как — те, кто ушёл.

Он видел — как вдалеке — идёт — Семёныч. В своей старой шинели. С винтовкой за плечами. И — улыбается. Той самой улыбкой.

Алексей — перекрестился. Медленно. Трижды.

— Прости, Семёныч, — прошептал он. — Я — не удержал.

— А ты — и не должен был, — ответил ветер. — Ты — только — иди.

Он повернулся. Посмотрел — на посёлок. На своих людей. На церковь с провалившейся крышей.

— Мы — идём дальше, — сказал он. — На восток.

— Куда, господин лейтенант? — спросил Петька.

— Туда, — сказал Алексей. — Где — нас ждут.

Он не знал — куда. Не знал — зачем. Но — знал — одно.

Что — он — идёт. Что — белый конь — бежит рядом. Что — Анна — держит свет. Что — Коловерть — делает очередной поворот.

И — что — камень — упал.

А — трава — прорастёт.

Даже — сквозь снег.

Даже — сквозь кровь.

Даже — сквозь смерть.