Вихрь времени и пространств. Мир вне времени. Ч-1

сказочное приключение

У того на сердце легко, кто не держит зло..
ЕСЛИ КАЖЕТСЯ ЧТО ПОТЕРЯЛСЯ ПУТЬ,
И НЕ ЗНАЕШЬ ГДЕ И КАК СЕЙЧАС ВЕРНУТЬ ПОТЕРЯННОЕ.
ПРОДОЛЖАЙ ИДТИ. И КАЖДЫЙ РАЗ
ВСТРЕЧАЯ НА ПУТИ ПРЕГРАДУ, ТЫ УЛЫБНИСЬ.

ЗА НЕЙ ВСЕГДА НАГРАДА, ЗА НЕЙ ВСЁ ЛУЧШЕ,
ЗА НЕЙ ВСЕГДА ЛЮБОВЬ. ВСЁ СБУДЕТСЯ ОДНАЖДЫ
РУКИ НЕ ОТПУСКАЙ. МЕЧТАЙ,
ОДНАЖДЫ МУЗЫКА И ЖИЗНЬ СТАНУТ ДРУГИМИ,
И ТЕБЯ ЗА РУКУ ПОВЕДУТ ДОРОГОЙ ДЛИННОЙ.
ОБЪЯТИЯ ТЁПЛЫЕ В НИХ ТОЛЬКО ПРАВДА, КАК БУДТО ДОМА.
А ЭТО ГЛАВНОЕ УСЛЫШАТЬ ВАЖНЫЕ СЛОВА
И УВИДЕТЬ И САМЫЙ ЧИСТЫЙ ВЗГЛЯД,
И ЖИЗНЬ НЕ БУДЕТ ПРЕЖНЕЙ, И ЭТО ФАКТ.

И ПУТЬ ТВОЙ ТАКИМ ПОНЯТНЫМ СТАНЕТ, СВЕТЛЫМ
ЧУДЕСА ТВОРИТ ЛЮБОВЬ И ВЕРА.
РУК ТЫ НИКОГДА НЕ ОТПУСКАЙ.

От автора: Эту повесть нельзя назвать обычной фантастикой — и в этом её суть. Я не профессиональный писатель, а человек с творческим и дизайнерским взглядом на мир, и потому первая часть выстроена не по канонам жанра: здесь нет стремительного экшена, зато много внимания уделено внутреннему миру героини, её вере и тому, как пространство вокруг неё обретает форму и смысл.

Про нейросеть и вмешательство в работу мозга — это не чистая выдумка, а отголоски реальных медицинских возможностей: сегодня людям с тяжёлыми диагнозами иногда проводят редкие операции по внедрению устройств, способных блокировать патологические нейронные волны и временно генерировать новые. Но цена такого вмешательства высока: эффект не вечен, а риск летального исхода остаётся. Именно из этого опыта родилась идея моей необычной нейросети — системы, которая не просто управляет, а буквально переплетает и создаёт новые нейронные связи, словно ткет живую ткань сознания.

Мне, слава Богу, в такой операции отказали, но знание о нейронных связях, о хрупкости и силе человеческого мозга стало фундаментом для этой истории. И пусть первая часть не захватит поклонников стремительной фантастики — она нужна как подготовка ко второй, где начнётся настоящее движение сквозь время и пространство: переход в параллельный мир, встречи, испытания и, наконец, путь к нашим бойцам ради одной очень важной просьбы.

«Вихрь времени и пространства» — это не только про перемещения, но и про внутренние бури, которые приходится преодолевать. Возможно, не каждый дочитает до конца, но именно в последних главах раскроется то напряжение, которое я сознательно создавала на протяжении всей повести. Для последних глав. Попасть к нашим бойцам и для очень важной встречи и просьбы.


ВИХРЬ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВ. Часть 1. Подготовка. Глава 1


К тому времени, как на улице уже слышался ровный гул автомобилей, а солнце вовсю заливало комнату золотистым светом, я заканчивала свои молитвы.

Здравствуйте. Меня зовут Анастасия Николаевна. Как ни удивительно, я смогла пережить полувековой рубеж — и это уже само по себе чудо. Конечно, вы вправе мне не поверить — выбор всегда за вами, господа и дамы, и ваши чудесные детишки. При моём диагнозе живут 7–10 лет, а с осложнением в виде пареза гортани срок сокращается до 3–5 лет. Так что меня по праву можно назвать долгожительницей.

Перекрестив своё ложе, я, как обычно, почти в семь утра легла, мысленно предав свой дух и сына в руки Господу. Выпив таблетку выписанного лекарства — без него мне теперь не заснуть, — я быстро провалилась в сон.

А очнулась в полутёмных коридорах.

«Опять яркий сон?» — подумала я.

— Мати Божия, даруй мне понять, что мне надобно делать. И покрой Своим всемощным омофором, — прошептала я, словно и здесь, в этом странном месте, могла услышать меня та сила, к которой привыкла обращаться в минуты тревоги.

Постепенно глаза привыкли к полумраку, и я разглядела ниши в стенах. Стены выглядели новыми, но не из бетона или камня — они были покрыты гладкими панелями, будто из композитного материала. Поверхность слегка бликовала даже от слабого света, отражая его тонкими серебристыми прожилками. В стыках панелей мерцали едва заметные индикаторы — то ли датчики, то ли элементы питания.

«А где же источник света?» — мелькнуло у меня в голове.

Не забывая об осторожности, я спряталась в ближайшей нише. И тут меня поразила ещё одна странность: обычно во сне я видела себя здоровой, сильной, словно болезнь отступала. Но сейчас облегчения не было — лишь едва уловимое смягчение боли, будто сон не мог полностью стереть реальность.

И тут раздался громкий мужской голос на непонятном языке. Он повторял одну и ту же фразу с небольшими вариациями, словно пытался донести какое-то важное сообщение или запустить протокол.

Я промолчала, но голос продолжал звучать, с каждым разом становясь чуть громче.

«Неужели он видит меня через камеры или сенсоры? Только бы он не вышел из себя из;за меня…»

Парез мог в любой момент перекрыть дыхание, и я всё чаще ловила себя на том, что начинаю задыхаться. А когда наступал приступ, голос становился всё более хриплым и старческим, будто время сжималось и обрушивалось на меня всей своей тяжестью.

Собравшись с силами, я ответила так громко, как только могла:

— Не могу я идти, понимаете ли вы? Или вы по-русски совсем не понимаете? И не надо из-за меня так волноваться.

Голос внезапно стих. На несколько мгновений воцарилась тишина, и у меня возникло странное ощущение, будто система анализирует мои слова, взвешивает их, пытается сопоставить с имеющимися данными.

Спустя пару минут голос заговорил уже по-русски, и в нём слышалось неподдельное удивление:

— Так ты русская?

— Как говорят у нас, мы с тобой не пили на брудершафт, чтобы вы обращались ко мне на «ты».

— Точно, русская, и обороты речи словно не изменились…

— Тут вы ошибаетесь. Так кто вы такой? Владелец этих апартаментов?

— Нет, что вы! Я всего лишь искусственный интеллект, оставленный здесь, чтобы охранять и следить за порядком. Какой же я невежливый… Вы же тяжело больны, а я всё продолжаю держать вас в этой технической нише.

— Технической? Это же просто ниши, а не помещения для выставленной техники или их ремонта.

Голос слегка рассмеялся — звук был не механическим, а удивительно живым, будто интонации специально подбирались, чтобы звучать по-человечески:

— Нет, там заряжаются дроиды.

— Дроиды… Это кибернетические устройства — роботы для разных целей? Например, для помощи службам МЧС, чтобы вытаскивать людей из-под завалов рухнувших домов? Или для помощи по дому — для уборки и прочего? — спросила я, пытаясь уложить в голове эту новую реальность.

— Да, — весело ответил голос. — Вы, несмотря на всё, что с вами происходит, удивительно быстро схватываете суть.

В этот момент по стыкам панелей пробежала тонкая волна голубого света — словно система переключилась в другой режим. Где-то вдалеке послышался тихий гул — не то вентиляция, не то зарядные контуры. И я вдруг поняла: этот коридор — не просто сон. Это место существовало на самом деле, и оно ждало, когда я сделаю следующий шаг.



2 глава.

Когда проснулась, то сначала не хотела открывать глаз — слишком уж нереальным казался этот новый мир, будто он мог рассыпаться от первого же резкого движения. Но, запретив себе нежиться, Анастасия Николаевна решительно открыла глаза и села. По привычке хотела позвать сына на помощь — довести до ванной, помочь умыться, сделать те самые простые вещи, без которых в её прежнем состоянии не обходилось ни одно утро. Но, увидев, где она находится, замерла, а потом вдруг, словно сбросив с плеч груз десятилетий, спросила давно забытым юным голосом:

— Так это правда? И мне не приснилось?

— Анастасия Николаевна, нет, вам это не привиделось, — ответил голос, лишённый интонаций, но от этого не менее убедительный. Он доносился не из какой-то конкретной точки, а будто из самой атмосферы комнаты, равномерно заполняя пространство. — Всё это по-настоящему случилось. Сам не представляю, но вы давно не должны были жить. Только чудом, только чудом… Иначе и не объяснить.

Она обвела взглядом помещение: стены из матового серо-голубого композита мягко светились изнутри, словно в них была встроена тончайшая сеть биолюминесцентных волокон. В углу тихо пульсировал модуль жизнеобеспечения — компактный, но явно сложный механизм с прозрачными резервуарами, где медленно перетекали жидкости разных оттенков. Рядом с кроватью стоял дроид-помощник: его корпус был выполнен в сдержанном индустриальном стиле — без лишних деталей, но с едва заметными гравировками, похожими на древние символы, будто инженеры хотели ненавязчиво подчеркнуть связь технологий с историей.

— Вы простите, но мы сняли слепок памяти вашей, чтобы понять, что сейчас у вас происходит и чему вас лучше обучать, — продолжал голос. — Я сам в растерянности: у вас склонность к обучению по многим направлениям. И от бабушки вашей, и от папы, который вырезал из дерева картины, и от вашего частого желания обучаться и помочь кому-нибудь хоть как-то. Даже совпадение вашего имени с дочкой последнего императора и желание хоть немного помогать, как сестра милосердия… А ваше стремление красиво петь высоким голосом! И повысить ваши дизайнерские способности. Всё это похвально… Но это займёт несколько лет, ведь у вас недоверие к нейросети.

— Ещё чего! Чтобы какая-то штука руководила мной… — пробормотала Анастасия Николаевна, невольно сжав пальцы в кулаки.

— Нет, что вы! Её разработал другой научный русский сотрудник — он знал эту проблему и смог её решить. Вы с ней сможете также и обучаться, трудясь в необходимых вам направлениях. Сама нейросеть не содержит ничего против христианских ценностей и веры вашей.

На стене плавно проявилась полупрозрачная голограмма — не лицо, а скорее абстрактная схема, которая тут же начала трансформироваться в понятные образы. Это был интерфейс вспомогательной системы: мягкие линии, приглушённые тона, никакой агрессивной яркости — будто дизайнеры специально избегали всего, что могло бы вызвать тревогу.

— Ведь вы смотрели передачу о таких же больных на видео под названием «Люди на батарейках», — продолжал голос. — Им в мозг вживляется устройство, которое создаёт правильные нейроимпульсы. Но от такой операции человек может умереть. А мы, взяв немного мозгового вещества, обработаем его специальными импульсами, чтобы развить и укрепить новые нейронные связи. А при обратном вживлении, при внедрении знаний, с помощью специального прибора, который водружается на голову, и потом при закреплении на практике — нейронные связи объединят разные области мозга. Только у нас это не смертельно, бытовая операция.

В этот момент второй дроид бесшумно подкатился к ней, держа в манипуляторах небольшой стакан с густой светло-янтарной жидкостью. Его движения были точными, но не механически резкими — скорее, выверенно плавными, будто в них была заложена программа имитации человеческой заботы.

— А можно мне снова ту питательную смесь? — тихо попросила Анастасия Николаевна, и дроид тут же протянул ей стакан.

— Когда приведёте себя в порядок, вам подадут новую одежду по эскизу из вашей памяти, — сообщил голос. — Только ткань будет обладать антибактериальными и другими полезными свойствами. После этого покажем вам дом, в котором будете жить, пока будете обучаться. Там и трапезу вам приготовят. Дом уже подготовлен и готов к вашему приёму.

— А как мой сын? Очень волнуюсь, что с ним, когда меня не застал? — спросила она, и в голосе её прозвучала та самая материнская тревога, которую не могли стереть ни годы, ни болезни, ни даже чудеса технологий.

— За это не волнуйтесь, ваш сын ещё не заметил, что вас дома нет.

— Это как? Уже с неделю прошло.

— Просто там, у вас дома, время не изменилось. А здесь времени тоже нет. Тут только для вашего привыкания указывается и словно продолжается течение времени. А на самом деле — его здесь нет. Мы в другой реальности.

Анастасия Николаевна на мгновение закрыла глаза, словно пытаясь удержать равновесие между двумя мирами.

— Это отличная новость! — прошептала она наконец. — Я бы обняла вас, но у вас даже голограммы нет…

И словно из воздуха, с военной выправкой, появился он — как настоящий святой император Николай II. Он со скромной улыбкой взглянул на неё, увидев её ошарашенное лицо, и спокойно повторил, что ей надо посмотреть на себя, переодеться в уже пошитую одежду для неё и отправиться в её новый дом.

Она всё никак не могла выдавить из себя ни слова, а потом вдруг вспомнила события 2000 года. Как она поехала в Свято-Духов мужской монастырь, к батюшке Георгию (Савве). Может быть, он бы сказал, в каких грехах каяться, чтоб сердце было чисто от грехов во ней. Но исцеления она не искала, как и проклятием болезнь не считала: наоборот, ещё больше уверилась, что Бог её любит, постоянно рядом и избавил от того ужаса, что испытывала, когда видела мальчишек.

Теперь же перед ней открывался новый путь — не просто путь выздоровления, а путь, где древняя вера встречалась с технологиями будущего.

3 глава.

Меня доставили в помещение — точнее, в целый изолированный кластер, словно вырванный из иной реальности. Это был небольшой городок примерно из пятидесяти домов, не выше двух этажей, но каждый — в своём архитектурном почерке: где-то угадывались мотивы имперской России, где-то — лёгкий модерн, а кое;где проступали футуристические детали, будто здания осторожно примеряли будущее. Один из двухэтажных особняков, стилизованный под старинную усадьбу с резными наличниками и коваными решётками, был закреплён за мной. Я даже залюбовалась: казалось, время здесь не столько остановилось, сколько договорилось с прогрессом о перемирии.

Вокруг всё дышало покоем. Фонтаны тихо шептали, выбрасывая струи воды, которые в солнечных лучах рассыпались радужной пылью. Памятники, не громоздкие, а изящные, будто созданные для того, чтобы на них задерживался взгляд, стояли в зелёных нишах. Классическая музыка лилась из скрытых акустических панелей — не навязчиво, а как естественный фон этого места, словно сам воздух здесь умел звучать. В небольшом ресторанчике с вынесенными на улочку столиками пахло свежей выпечкой и пряными травами; официанты-дроиды скользили между столиками почти бесшумно, их движения были отточены до изящества.

На крышах домов раскинулись настоящие сады — буйство зелени, цветов и тонких ароматов. Кое-где были видны дроиды на антигравитационных платформах: они ухаживали за растениями, подрезая ветви и распыляя питательные туманы. Дроиды были словно из красивого пластика, обтекаемых форм; их окраска плавно перетекала от ярко;синего до серого цвета, будто они впитали в себя оттенки неба в разное время суток.

Подняв глаза, я увидела над прозрачным куполом, накрывавшим городок, парящие островки. Они висели в воздухе без видимой опоры, удерживаемые, вероятно, сложной системой гравитационных якорей. На островках росли диковинные деревья и кусты: ветви свисали ниже самих островков, а на них одновременно красовались и цветы, и фрукты — будто природа здесь решила нарушить все привычные законы сезонности. Между островками плавно скользили большие красивые птицы с переливающимся оперением; их полёт был нетороплив, почти медитативен. Края купола терялись в дымке — я не могла разглядеть, где он заканчивается.

На возвышенности виднелся красивый, не очень большой храм. Над ним свисали ветви огромных деревьев, а вокруг раскинулась небольшая роща, словно оберегавшая это место. Площадку у входа украшал памятник для новобрачных: два лебедя, склонившие головы друг к другу, изогнутыми шеями создавали единое сердце. Они казались стоящими на настоящей воде — обрамлённая круглым бордюром. Рядом стояли скамейки с изогнутыми спинками и ножками, кусты и деревья, а между ними мерцали изящные уличные светильники, свет которых был тёплым и мягким, будто от свечей.

И тут неожиданно из храма вышел батюшка в старенькой рясе. Его глаза были добрыми, а улыбка — такой искренней, что на душе сразу стало теплее. Он поклонился мне, и я, привстав на подставку для ног, поклонилась в ответ. В этом жесте было что;то очень простое и настоящее — словно здесь, среди всех этих чудес, по;прежнему ценили человеческое тепло.

Наконец, я добралась до своего нового дома. Широкие двери сами распахнулись, приглашая войти. Я хотела было соскочить с кресла, но услышала спокойный голос из невидимых динамиков: «Пока не стоит этого делать».

И вот я влетела в дом — и он потряс меня ещё больше, чем городок снаружи. В нём не было прямых углов: стены изгибались плавными волнами, перетекая одна в другую, словно здание было вылеплено из света и воздуха. Не везде стены доходили до потолка — это создавало ощущение бесконечного пространства, наполненного светом и свежим воздухом, похожим на тот, что бывает на морском пляже. Внутри дом казался гораздо просторнее, чем можно было предположить, глядя на него снаружи.

«Свёрнутое пространство?» — подумала я.

Кресло неспешно перемещало меня из одного помещения в другое, а голос из динамиков мягко комментировал увиденное: «Это гостиная-атриум с адаптивной акустикой… Здесь зона отдыха с регулируемым микроклиматом… А это — переходная галерея с эффектом естественного освещения…» Я старалась запомнить всё, но понимала, что многое ускользает: слишком много впечатлений, слишком много чудес. «Постепенно, потом, надеюсь», — мысленно повторила я.

Окраска стен была необычной: в каждой комнате один цвет градиентом перетекал в другой, создавая мягкие, гармоничные сочетания. Где;то преобладали тёплые песочные оттенки, где;то — прохладный бирюзовый, а в одной из комнат стены словно мерцали едва уловимыми переливами, будто в них была замешана тончайшая пыльца самоцветов.

В доме были стёкла до пола — прозрачные, но с умной фильтрацией: они могли менять степень прозрачности, приглушая яркий свет или, наоборот, пропуская его максимально. В одной из комнат за стеклом открывался вид на море и обычную хижину, к которой вела дорожка из гладких камней, утопленных в земле. Естественной оградой служили кусты с большими соцветиями, покрытыми нежными цветами. Этот пейзаж выглядел настолько настоящим, что я на мгновение забыла, что он может быть всего лишь искусно созданной иллюзией.

Наконец, кресло остановилось. Голос мягко сообщил: «Теперь вы можете привести себя в порядок. Ванна уже наполнена водой с натуральными полезными добавками, а одежда приготовлена».

Я так и сделала. В ванной комнате меня встретили зеркальные стены. На мгновение я растерялась от обилия отражений, а потом тихо спросила: «Можно ли их убрать?» И комната на глазах изменилась: зеркала словно растворились, превратившись в матовые панели тёплого оттенка. «Нанотехнологии», — мелькнула мысль.

Ванна была большой и изогнутой, словно созданная специально под очертания человеческого тела. Вода в ней напоминала морскую — с лёгкой солоноватостью и едва уловимым ароматом водорослей и цветов. В неё были добавлены какие;то натуральные компоненты: они мягко обволакивали кожу, даря ощущение обновления.

Долго не разлеживалась — слишком много хотелось увидеть. Быстро привела себя в порядок и надела бирюзовое платье, которое будто ждало именно меня. Ткань была лёгкой, струящейся, и в то же время удивительно приятной к телу — вероятно, с какой;то умной пропиткой, регулирующей температуру.

Когда я вышла, кресло уже ждало меня. Оно плавно понесло меня в трапезную и остановилось возле большой комнаты, которая чем;то напоминала ту, куда меня в начале этого приключения доставил дроид;медбрат Электроник. Но теперь всё воспринималось иначе: не как нечто чуждое и пугающее, а как часть моего нового мира, в который я только начинала входить.

Долго не разлеживалась — быстро привела себя в порядок и оделась в платье бирюзовое, ткань которого будто ловила и преломляла свет, словно в ней застыли отблески далёких морей. Когда вышла, кресло меня уже понесло в трапезную — оно мягко скользило по невидимым направляющим, едва слышно гудя встроенными сервоприводами, и я чувствовала, как тонкие датчики кресла считывают малейшие изменения моего тонуса, подстраивая плавность хода.

Оно остановилось возле большой комнаты, которая была чем-то похожа на ту, куда меня в начале этого приключения принесло это кресло с помощью дроида;медбрата Электроника. Там тоже были и много кустов, и цветов, и музыкальный небольшой фонтан, и тут тоже. Но комната-трапезная была больше, просторнее, с высокими сводами, где в переплетениях балок прятались миниатюрные сенсоры климатического контроля — они бесшумно регулировали влажность и температуру, чтобы цветы не вяли, а воздух оставался свежим, напоённым тонкими нотами лаванды и цитруса.

На одной оранжевой стене я увидела настоящий иконостас с иконами: Святой Троицы, Божией Матери в образе «Умягчение злых сердец», Архистратига Михаила с красным развивающимся плащом и мечом, в доспехах, а также святого Ангела;Хранителя. Иконы были словно древние, но при этом — словно недавно написанные: краски сияли, будто ещё не успели высохнуть, а в глубине ликов таилась едва уловимая пульсация, как от слабого тока. Киоты были украшены драгоценными камнями, как мне показалось, но, приглядевшись, я заметила тончайшие голографические вставки — они создавали иллюзию самоцветов, играя светом при малейшем движении воздуха.

«Как бы и мне хочется овладеть таким искусством», — со вздохом подумала я. И перед лицом всплыла память о сидящей бабушке — с такой любовью и так искусно она украшала киот с иконой Божией Матери, а я рядом сидела, маленькая, и пыталась внимательно вникнуть в рассказы моей любимой бабушки. И вдруг она красным лаком мазнула по моему мизинчику. Мы обе засмеялись. И я, столь много десятилетий прожив после этого, тоже по;детски засмеялась. Так хорошо стало, словно в реальности увидела свою любимую бабушку.

Я прочитала молитву и села за стол. Попросила также и наставления, как мне правильно поступать в этом положении, в каком оказалась. И сердце моё показало, что меня услышали. И я успокоилась, вспомнив слова убиенного о. Павла Флоренского, что веру можно назвать художницей спасения и что она может водворить мир в душе, который умиротворяет трещины души и общество вокруг.

Присела в мягкий стул-кресло, который внутри был словно стёганное одеяло и ортопедический матрас — его обивка подстраивалась под контуры тела, мягко обнимая, но не сковывая. Под ноги выдвинулась подножка — бесшумно, на пневматических амортизаторах. Само кресло сверху было бордового цвета, а по боковинам волнистым шли 3D лилии бежево-золотистого цвета — не просто рельеф, а микроскульптуры с тончайшей гравировкой, в которой при определённом угле света проступали едва заметные узоры, похожие на морозные рисунки на стекле. Подножка — светло;зелёная, как молодая зелень, с матовым покрытием, которое не скользило и приятно холодило кожу.

Лилии росли и около водопада: на кустах, росших между камнями, их бутоны раскрывались и закрывались в такт тихому журчанию воды, будто подчиняясь скрытому ритму. В воздухе витал лёгкий аромат — не только цветов, но и чего;то едва уловимого, металлического, как от нагретого механизма, спрятанного где;то за стеной.

И тут свет ярче излился — не просто ярче, а с изменением спектра: он стал теплее, золотистее, словно комната готовилась к особому моменту. В большей степени он излился на стол, и из невидимого до этой поры входа появились робо;дроиды, как решила их называть. Они не имели «ног», а плыли в воздухе на антигравитационных платформах, едва слышно шелестя ионизированным воздухом. Были они столь грациозны, как вышколенные фудранеры-официанты, и двигались с той безупречной синхронностью, которая бывает только у машин, обученных искусству служения. Окрашенные в красно;бордовый цвет с добавлением золотистого, они казались почти живыми — в их движениях чувствовалась не просто программа, а некая почтительная забота.

Я чуть не прыснула, вспомнив сцену из фильма про собаку Баскервилей: «Овсянка, сэр…» Но тут были другие блюда. Первый поставил мне борщ куриный со сметаной — от него шёл парящий запах чеснока и укропа, и пар над тарелкой закручивался в едва заметные спирали, будто его формировали микропотоки воздуха. Второй — жареную крупную рыбу с кольцами лука, мелких помидоров, чеснока; рыба была полита каким;то незнакомым соусом, который переливался на свету, как жидкое янтарное стекло. Третий, глядя на меня большими глазами (в них мерцали тонкие голографические зрачки), сказал:

— А это, Анастасия Николаевна, чай из целебных трав, как вам привычно.

— Очень благодарю, вам и такие мелочи известны, — ответила я.

— Конечно. Нам это важно знать, чтобы знать то, что вам важно и необходимо. Только для вашей пользы, а не для вреда. Этот чай обладает компонентами, важными для вашего иммунитета, придающими укрепление и бодрость, а также для улучшения работы важных органов и систем.

— Тут какая;то кислинка, — сказала я, попробовав чай.

— Вкусно как!

— Эта ягода не растёт на земле… Но это потом узнаете.

Я мысленно прочитала молитву, чтоб Господь благословил пищу и питие. Хотя ещё несколько робо-дроидов доставили ещё несколько блюд — с салатами и сладким. И так как блюда не были большими, я с благодарностью к Господу недолго потратила времени на них. Наелась, не до объядения, ведь собиралась в храм.

Поблагодарила Бога и, резво встав, пошла в другие комнаты. Там переоделась, чтобы прогуляться по городку и зайти в храм, где увидела того батюшку. Оделась в бежево;золотистый костюм: отдельно майка, пиджак и широкая юбка. На голову — платок;капюшон из двойной ткани. Внутри — серо;голубая ткань, которая была больше, чем верхняя часть, и мягко облегала шею, защищая от прохладного ветра, который, как я знала, мог внезапно подняться даже в самом тихом уголке городка.

На улице теперь увидела людей — они шли неторопливо, будто никуда не спешили, и в их движениях была та же гармония, что и в работе дроидов, словно весь этот городок жил по единому, едва уловимому ритму, в котором находилось место и человеку, и машине, и тишине.

Они останавливались и кивками со мной здоровались. Я им тем же отвечала, а в груди всё сильнее шевелилось странное чувство — будто я попала в живую мозаику времён: в толпе мелькали и строгие костюмы начала XX века, и плащи, напоминавшие моду семидесятых, и даже кто-то в одеянии, похожем на древнерусское, ну а кто стиля FUTURO. У меня создалось впечатление, что они из разных лет, а то и столетий, собранных здесь, словно экспонаты из разорванного календаря.

— Удивляться будем потом, — подумала я, бодро шагая в сторону храма, стараясь не выдать дрожи в коленях.

Храм высился впереди — не из привычного кирпича, а будто из тёплого, чуть светящегося камня: в стыках плит мерцали тонкие прожилки, похожие на застывшие нити света. И тут снова из дверей вышел тот батюшка — почему-то в старом подряснике, ткань которого казалась одновременно поношенной и странно новой, будто время над ней не властно. Увидев меня, он остановился и замер с этим своим привычным, чуть усталым ожиданием. А рука его невольно полезла в скрытый карман — привычка, въевшаяся в плоть и кровь.

Когда я подошла под его благословение, он положил тёплую ладонь, слегка дотронувшись до головы. В воздухе рядом с ним едва уловимо пахло ладаном и чем;то ещё — металлическим, как будто электричество смешивалось с древними благовониями.

— Ну и кто это такая, что я не знаю? — проговорил он не строго, а скорее с любопытством, в котором слышалась усталость веков.

Я расплылась в улыбке:

— Анастасия, батюшка.

— Батюшка Иоанн, — он чуть склонил голову, будто пробуя имя на вкус, будто ему нужно было заново привыкнуть к тому, что он снова его носит. — А вот возьми благословение: просфору. Знаешь, как правильно употреблять?

Я кивнула, стараясь не смотреть слишком пристально на то, как краешек просфоры будто слабо мерцает в его пальцах — совсем чуть;чуть, на долю секунды, как если бы в ней хранился крошечный заряд энергии.

— Но только воды святой нет…

— Есть, есть. Ты посмотри на иконостасе, там ниже икон полочка со дверцами. Там и святая вода, и освящённые масла.

— Да вы что? Вот спасибо, то есть спаси Бог! Кто так придумал?

— Это русский, российский учёный, который находится в земном измерении в середине 21 столетия. Он потомок убиенного о. Павла Флоренского. У него была идея соединить сакральное и научное: создать систему хранения святынь с поддержанием нужной температуры, влажности и… ещё кое;каких параметров.

— Вот как?! Значит, я не ошиблась в ощущении, что здесь люди из разных времён.

— Нет, и даже я из 19 столетия, как и этот храм. На Земле я уже считаюсь отошедшим.

— А это не обман, батюшка?

— Нет, ведь мы тут вне времени и пространства. То есть на Земле я реально отошёл. Сюда я попал в то время, пока был жив. Это своего рода квантовая фиксация личности: не копия, не симуляция, а именно тот самый момент, когда я ещё дышал, думал, служил. Ты будешь обучаться, потом тебе станет более понятным. А теперь приглашаю войти в этот храм. Надеюсь, тебе понравится.

— Конечно, батюшка.

Мы вошли в двери, украшенные искусной резьбой: образы святых архангелов переплетались с виноградными лозами, а между ними, почти незаметно, вились тонкие линии, похожие на схемы — словно древние мастера зашифровали в узорах принципы работы какой-то сложной системы. Когда створки закрылись за нами, воздух внутри стал гуще, насыщеннее, и я вдруг поняла, что слышу не только шорох собственных шагов, но и тихий, ровный гул — будто под каменным полом пульсировала скрытая энергия, поддерживая этот островок вне времени.

4 глава.

В храме было немного темновато — лишь блики от горящих свечей и лампад создавали живую, мистическую атмосферу, будто само пространство дышало вековой тишиной. Тёплый свет выхватывал из полумрака золочёные оклады чудотворных икон, а в воздухе витал едва уловимый аромат ладана, смешанный с запахом старого воска.

— Тут много чудотворных икон, мощи святых… Как в Нило-Столобенской пустыни, — тихо произнесла она, вглядываясь в лики святых.

— Ты там была? — с некоторым восхищённым удивлением спросил отец Иоанн, чуть склонив голову. В его глазах мелькнуло то особое, почти трепетное внимание, какое бывает у людей, привыкших слышать в простых словах целую историю.

— Да… Мама и ещё живой тогда муж отвезли меня туда. Там исповедалась и причастилась. Это чудо, что меня допустили.

— А ты не готовилась?

— Нет, ведь мне не было известно, когда там Литургия и успеем ли доехать. Но, видя меня, больного инвалида, допустили…

Отец Иоанн мягко кивнул:

— Да, Бог тебя благословил. А теперь пойдём, приложимся к святыням и помолимся.

— А благодарственный молебен можно?

Батюшка заулыбался, и в этой улыбке было столько тепла, что на сердце у неё сразу стало светлее:

— Конечно, не только можно, но и нужно.

Часа три;четыре они переходили от одной святыни к другой. Отец Иоанн рассказывал о них очень подробно: о том, как писались иконы, какие чудеса с ними связаны, чьими трудами и молитвами они были обретены. Она прикладывалась к святыням, шептала молитвы, и с каждым словом, с каждым поклоном будто становилось легче дышать.

В своих молитвах она просила о русском народе, о воинах и защитниках Отечества, об их родных и близких, о своих и ей родных детях, из которых только один был сейчас с ней. О родственниках, батюшках и обо всех тех людях, о которых обычно молилась.

Потом они с батюшкой отслужили благодарственный молебен, и она тихонько подпевала, стараясь не сбиваться с тихого, ровного ритма церковного пения. Голоса их сливались в одном общем прошении, и казалось, что даже стены храма внимают этой тихой, искренней благодарности.

Тепло попрощавшись — конечно, не навсегда, — она отправилась домой, но решила заглянуть в ресторанчик, посидеть за столиком на улице и полюбоваться городком. Как задумала, так и сделала.

Но сначала присела около скульптуры для новобрачных, которую когда;то придумала и с которой выиграла конкурс. Её эскиз показали по местному ТВ, и тогда ведущие не скрывали удивления: «Как вы это придумали? Это же так трогательно!» Ей подарили футболку — и на этом всё. Скульптуру так и не возвели, а тех самых лебедей стал использовать ЗАГС для украшения свадебных машин. Сама она этого не видела, но сын знал об этом конкурсе и созданном эскизе. Однажды он увидел лебедей на свадебных машинах и рассказал ей. Ни о каких деньгах и речи не шло для них, двух инвалидов. Но, слава Богу, и за это.

Теперь она сидела и любовалась воплощённой своей фантазией: пусть не в камне, пусть в скромных декоративных фигурах, но её лебеди всё;таки жили, кружили над свадебными машинами, дарили кому;то радость в самый важный день. Она улыбнулась, чувствуя странное, тихое удовлетворение: иногда мечта сбывается не совсем так, как ждёшь, но всё равно сбывается.

Она встала и пошла в ресторанчик. Город ещё больше привлёк её внимание: над улицами плавно скользили летающие машины, похожие на вытянутые капсулы с полупрозрачными обтекателями, их движение было бесшумным, лишь изредка слышался лёгкий гул антигравитационных модулей. По широким проспектам бесшумно плыли футуристические автобусы — не привычные прямоугольные кузова, а овальные, словно собранные из светящихся сегментов, казалось, что они не едут, а текут по маршруту, подстраиваясь под ритм города. Здесь их, кстати, называли не автобусами, а «маршрутными капсулами» — это слово прочно вошло в обиход, как и десятки других новых терминов, незаметно вплетаясь в привычную речь.

На перекрёстке мерцал голографический указатель, проецируя маршрут прямо в воздух; рядом с ним стоял компактный сервисный дрон — небольшой, с матовыми панелями и парой подвижных манипуляторов, — он тихо сканировал пространство, проверяя состояние дорожных маркеров. Прохожие почти не обращали на него внимания: для них это была такая же обыденность, как светофор или урна.

Она остановилась на мгновение, впитывая эту странную смесь старого и нового: каменные фасады домов, помнившие ещё позапрошлый век, соседствовали с тонкими линиями энергосетей, едва заметными на фоне стен; старинные фонари с коваными узорами теперь излучали мягкий, тёплый свет от встроенных светодиодов, а на крышах тихо пульсировали панели накопителей, собирая энергию для городской сети.

И всё же, несмотря на все эти чудеса техники, город оставался по;своему уютным, будто не хотел расставаться со своим прошлым, бережно храня его среди новых технологий. Она глубоко вдохнула прохладный воздух, улыбнулась и направилась к ресторанчику, где уже виднелся уютный столик у окна, а над входом переливалась лёгкая световая инсталляция, напоминая о приближающемся празднике.

Легко встав — и в этом лёгком движении всё ещё чудилось что;то почти волшебное, — ведь до конца ещё не привыкла к тому, что больше не больна. Каждое движение теперь давалось без усилия: и пройтись, и даже пробежаться, если вдруг захочется. Прогулочным шагом дошла до ресторанчика, который стоял на пересечении двух широких аллей, обсаженных деревьями с листвой странного серебристо;зелёного оттенка — будто листья были покрыты тончайшим слоем нанопокрытия, отражавшего свет.

Ко мне вышла красивая молодая девушка — в униформе из мягкой ткани, менявшей цвет в такт её шагам: от тёплого бежевого до приглушённого бирюзового. Она жестом активировала прозрачный висящий экран — тот вспыхнул неярким светом, словно сотканный из воздуха, и в нём заиграли объёмные изображения блюд, будто парящие в сантиметре от поверхности. Большой выбор, но всё с пометками: «свеже приготовлено», «локальные продукты», «адаптировано под индивидуальные потребности».

Заказав парную красную рыбу, молочный коктейль и кусочек пирога с яблоками, села поудобнее в кресло, которое едва слышно подстроилось под мою позу — микрорегулировка спинки и сиденья произошла так плавно, что я заметила её только по тому, как исчезла малейшая напряжённость в спине. И стала более внимательно присматриваться к городку и его обитателям.

Тут были не только молодые, но и хоть и бодрые, пожилые люди. Угрюмых среди них не увидела вовсе: лица у всех были спокойные, будто сама атмосфера города сглаживала острые углы настроения. Заметила и то, что летающие машины были без водителя. За стеклом или, возможно, прозрачным пластиком сверху были видны только пассажиры, похожие друг на друга чем;то неуловимым — не чертами лица, а осанкой, лёгкой уверенностью в движениях, будто у них у всех была общая внутренняя настройка. От детей до подтянутых бодрых пожилых людей — семьи, причём многодетные, подумала я, наблюдая, как из одной такой машины высыпалась целая компания: двое взрослых и трое детей, смеялись, переговаривались, и старший мальчик на ходу проверял что;то на своём наручном интерфейсе.

И тут мне принесла заказ та самая девушка — поставила блюда на стол, который тоже едва заметно реагировал на предметы: поверхность чуть прогнулась под тарелкой, чтобы та стояла ровно, и мягко подсветила края, подчёркивая цвета еды. Я принялась за рыбное блюдо, наслаждаясь не только вкусом, но и тем, как всё вокруг будто подстраивалось под меня, не привлекая к этому лишнего внимания. Потом, перейдя к сладкому, снова продолжила наблюдать за происходящим вокруг и людьми. И думать: а смогут хоть кто-нибудь из них мне потом помочь в задуманном? И ещё тревожила мысль о нейросети — о том, как она видит меня, анализирует, просчитывает варианты, оставаясь невидимой, словно тихий шёпот в фоне этого уютного дня.

Посидев так часа два, решила, что хватит и пора домой. Путь домой легко нашла: улицы были устроены так, что даже без карты в голове само собой складывалось ощущение направления — будто город мягко подсказывал, куда идти. Двери распахнулись — всё никак не могу привыкнуть к такому: на вид обычные, только широкие, деревянные двери, с резными узорами, которые при определённом угле освещения начинали мерцать едва заметными линиями, словно по ним бежали микротоки.

По дому самостоятельно прошла своими ногами, исследуя дом. Точно свёрнутое пространство — дом внутри такой огромный, что в нём легко могла бы уместиться небольшая деревня. Иконостасы увидела ещё и в спальне, и в комнате, которую можно было бы назвать гостиной. Там небольшая часть стены, находящейся возле искусственного водопада, была покрыта растениями, словно росшими из стены: тонкие побеги переплетались, образуя живой узор, а капли воды, стекавшие по ним, вспыхивали крошечными радугами. Дотронувшись до этой стены, я почувствовала лёгкое сопротивление, а потом эта часть с растениями вдруг поддалась и открылась, как дверь — без скрипа, без усилия, будто сама стена решила меня пропустить.

А за ней… глазам не поверила, но там была кружащая, словно в вальсе, метель, сугробы и что;то очень знакомое — пейзаж, который я видела в старых семейных альбомах, в рассказах бабушки о далёких зимах. Дверь захлопнулась сама, тихо и уверенно, будто знала, что мне пока рано туда.

И тут появилась голограмма искусственного интеллекта — образ Николая II, чёткий, почти осязаемый, с лёгкой полупрозрачностью, сквозь которую просвечивали детали комнаты.

— Вам, Анастасия Николаевна, ещё рано перемещаться во времени и пространстве. Сначала вам следует пройти обучение, а потом только можно будет. Не думал, что вы так быстро обнаружите одну из дверей, — произнёс он спокойно, без упрёка, но с той особой интонацией, которая не оставляла места для возражений.

— А там то, что я думаю? Это мой родной город того времени, когда я ещё училась?
— Да, вы узнали. Там вы сможете увидеть себя не очень взрослую. И даже пообщаться с собой. Но всё это впереди, сначала — нейросеть и обучение.

— Так давайте побыстрее начнём!

— Не торопитесь. Три дня надо обязательно отдохнуть, а потом только держитесь: потрудиться придётся.

— Сама по себе не могу, но надеюсь на Божью помощь. Только насчёт нейросети…

Николай II присел и внимательно посмотрел, и в этом взгляде читалась не просто царская выдержка, а спокойная уверенность человека, который привык принимать решения, от которых зависят судьбы. Над его плечом мягко мерцал полупрозрачный голографический интерфейс — тонкие линии данных бежали по дугам, словно невидимые нити, связывающие прошлое и будущее.

— Вы же сами знаете, что в процессе чтения в головном мозге образуются новые и устойчивые нейросоединения. И чем больше человек читает, тем больше таких соединений в мозге читающего. Я взял у вас небольшой кусочек серого вещества — и из него именно под вас создали нейросеть. Это не просто алгоритм, это ваш цифровой двойник, отражающий структуру ваших мыслей, памяти, даже интонаций. Чтение и обучение только ещё больше усилят работу вашей нейросети, и нейронных связей станет в разы больше. Понимаю ваше опасение, но, надеясь на ваши знания, вы поверите, что никто вам вреда здесь не хочет причинить.

— Теперь более понятно… А кто эти люди в городке? Правильно ли я поняла, что они из разных времён и почему они здесь?

— Да, вам и батюшка Иоанн это сказал. Это участники проекта «Перекрёсток эпох». Каждый из них — носитель уникального опыта, знаний, даже забытых ремёсел. Мы собираем их здесь, чтобы создать живую библиотеку человеческой памяти.

— Очень вас благодарю за такой настоящий храм, за возможность участвовать в церковных службах. Я настолько летать захотела после посещения такого намоленного храма и столько святынь! Какая благодать! Словно невидимый свет меня осенил.

Николай II улыбнулся тепло, и на мгновение показалось, что голограмма стала чуть плотнее, будто сама эмоция придала ей материальности.

— Так и есть. Так и есть.

— Очень благодарю за иконостасы, святую воду, елей освящённый.

— Это же вам необходимо, без этого вам было бы пусто. Кстати, дом сконструирован по вашим предпочтениям. Вы любите придумывать дизайн — и система учла каждую мелочь: от оттенка стен до формы дверных ручек. Даже свет здесь настроен так, чтобы напоминать вам о тех вечерах, когда вы рисовали при лампе, укутавшись в плед.

— Спасибо вам, — и я поклонилась слегка.

— Не стоит. Привыкайте, немного отдохните, и за обучение. Кстати, Успенский пост начинается. И важные праздники. Вечером праздничная служба. Если хотите, приходите. Мы будем вас отпускать с обучения на службы. Вас это умиротворяет, петь вы любите. А это помогает обучению: ритм, интонация, память — всё работает вместе.

— Спасибо, как вы великодушны!

Николай II, то есть его голограмма, поклонился мне и исчез, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе — словно след от крыльев невидимой птицы.

Три дня пролетели быстрее, чем ожидала. Изучение дома превратилось в настоящее приключение: стоило коснуться сенсорной панели у стены, как перед глазами всплывали схемы планировки, история материалов, даже варианты перестановки мебели, предложенные системой.

Прогулки по улицам городка открывали всё новые детали: где-то тихо жужжали дроны-уборщики, почти незаметные в сумерках, где-то на углу мерцал голографический указатель, подсказывающий расписание служб и лекций. Люди, встреченные на пути, действительно казались выходцами из разных эпох: кто-то говорил с лёгким акцентом, давно исчезнувшим из обихода, кто-то носил детали одежды, которые можно было увидеть только в музеях.

Праздник Воздвижения Честного Креста прошёл торжественно: храм наполнился светом свечей, и даже воздух, казалось, стал гуще от молитв и пения. После службы я долго стояла у иконостаса, вдыхая запах воска и ладана, и чувствовала, как внутри что-то выравнивается, будто каждая нота, каждый шёпот молитвы настраивал невидимые струны души.

А в самом храме сейчас словно сошлось время. На клиросе — мужчины-певчие из разных эпох: седовласый ветеран 1812 года с пышными усами в мундире, другой — в форме времён русско-японской войны, а чуть поодаль — бойцы Великой Отечественной, в том числе молодой, с перевязанной головой. Среди них будто промелькнул и маршал Георгий Жуков — он тоже тут пел, а память о его службе и молитвах словно соединила разные эпохи в этом святом месте. А рядом, в духе времени, к хору добавился и силуэт Юрия Гагарина — первого космонавта, чьё имя стало символом подвига не только в небе, но и в духовной жизни страны. Их голоса, такие разные по тембру и характеру, слились в единую молитву, словно сама история запела.

В зале тоже перемешались времена. Вот дама в изящной шляпке эпохи императора Александра Третьего — она не поёт, она внимает, держа в руках свечу. Рядом — согбенную старушку ведёт в храм её глубокая вера, а чуть в стороне скромно стоит молодая девушка в простой одежде. Кто-то из них молится, стоя на месте, кто-то подходит к иконам, чтобы поставить свечку, а кто-то уже стоит в очереди на исповедь.

Батюшка в алтаре медленно ведёт кадилом, и лёгкий дымок ладана растворяется в воздухе. На амвоне дьякон возглашает: «Миром Господу помолимся», и этот призыв словно объединяет всех присутствующих в едином порыве. Храм живёт своей жизнью: служба идёт своим чередом, а в этой живой, дышащей молитвой среде время словно останавливается, и вечность сама втекает в каждый миг.

Постная, но питательная пища дома готовилась в автоматизированной кухне, которая, словно чуткая хозяйка, угадывала мои предпочтения: лёгкий овощной суп с пряными травами, запечённые корнеплоды, травяной чай с мёдом. А по вечерам я делала записи на виртуальном экране компьютера — не просто заметки, а целые страницы впечатлений, где рядом с текстом появлялись автоматически сгенерированные эскизы: наброски храма, силуэты прохожих, даже оттенки закатного неба, которые система научилась распознавать по моим описаниям.

За день до обучения я снова позвала Николая II и попросила его о сыне, по которому соскучилась, чтобы и его сюда.

— А я ждал, когда вы меня об этом попросите. Конечно, материнская любовь вне времени и пространства.

— Только можно меня на несколько часов позже переместить, чтобы сын проснулся?

— Хм, это возможно. Возьмите этот браслет. Он выполнен из лёгкого сплава, похожего на серебро, но гораздо прочнее. На нём едва заметная кнопка — нажмите её, взяв сына за руку или обняв его, и вы переместитесь туда, где вы сначала попали.

— В тот коридор?

— Нет, сразу в ту комнату, где мы вас обследовали и лечили. Сына тоже надо обследовать и полечить. По вашим воспоминаниям, он тоже нездоров.

— Отлично, до скорого вам…

И я снова оказалась в своей неотремонтированной квартире. Здесь пахло пылью и старыми книгами, обои местами отходили от стен, а на подоконнике всё так же стояла глиняная чашка, которую я когда-то расписала сама. Тишина была другой — не благоговейной, как в храме, а настороженной, будто квартира ждала, что сейчас произойдёт что-то важное. Я посмотрела на браслет: тонкая полоска металла едва заметно пульсировала мягким голубым светом, словно шептала: «Всё будет хорошо».


5 глава.

— Сыночек! — голос мамы дрожал, будто пробивался сквозь лёгкую помеху, и в нём слышалось столько нежности, что у Вани сжалось сердце.
— Мама, это ты? А что с голосом? — он замер посреди кухни, рука так и застыла над кастрюлей, где тихо булькала вода, а пар поднимался тонкими завитками, словно пытаясь удержать момент.
— Ты только устой на ногах, когда меня увидишь. Сюда подойди.
— Сейчас, я кушать себе начал варить… Ты из;за этого рано проснулась?
— Вовсе нет. Сама подойду сейчас.
— Подожди, куда торопишься. Сейчас помогу.

И в мгновение она оказалась около кухни — не шагнула, не пробежала, а именно возникла, будто пространство на долю секунды переписало свои правила. Ваня моргнул, пытаясь стряхнуть наваждение.

— Ваня! — она улыбнулась, и эта улыбка была такой родной, что страх отступил, но вопросы только множились.
Сын оглянулся, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между узнаванием и ужасом.

— Ты кто? Мама? — растерянно сказал он, смутившись и очень волнуясь.

— Сыночек, это я, — тихо, но твёрдо произнесла она и, не давая ему погрузиться в панику, коротко, без лишних деталей рассказала, что произошло. Показала браслет — гладкий, полупрозрачный, с тонкой гравировкой, которая при движении вспыхивала мягким янтарным светом. На внутренней стороне браслета мерцал микродисплей: там бежали аккуратные строки — показатели жизненных функций, уровень синхронизации, статус подключения к системе.

— Выключай, пойдём со мной. Мне трудно без тебя там. Там тебя покормят и обследуют. Для этого не надо по кабинетам ходить. Только ляжешь в специальную кровать — она сама всё сделает. Ты заснешь, а когда проснёшься, будешь чувствовать себя так, будто и не было никакой усталости. А я после этого вот такой проснулась. Привыкнешь.

Ваня кивнул, всё ещё немного потерянный, и быстро накинул футболку, сверху — жилетку. Ткань жилетки была необычной: с едва заметной сеткой микроволокон, которые мягко подстраивались под температуру тела.

Они полуобнялись и переместились — не телепортацией в привычном киношном смысле, а через переходную зону: на секунду мир вокруг рассыпался на пиксели света, а потом собрался заново.

Их уже ждали.

Стол был накрыт, но не так, как дома. Поверхность столешницы реагировала на прикосновение: стоило поставить тарелку, как по краю пробегала едва заметная волна подсветки, подстраиваясь под сервировку. Сыну дали больше мясного, острого — по его вкусу. Пост он больше не соблюдал: из-за травмы, которую не помнил. Точнее, не помнил событие, её вызвавшее, но тело всё ещё хранило следы напряжения, будто ждало удара.

Он с удивлением оглядывался, особенно когда увидел красивых рободроидов, обслуживающих зал. Их движения были плавными, почти человеческими, а на груди у каждого мерцал индивидуальный идентификатор — не просто номер, а узор из тонких линий, меняющийся в такт работе внутренних систем.

Ваня вздрогнул, когда перед ним возникла осязаемая голограмма императора Николая — не плоская картинка, а объёмный образ, который отбрасывал лёгкие тени и даже слегка искажал воздух вокруг себя.

— Не бойся, Иван Романов, — голос ИИ звучал спокойно, уверенно, с едва уловимыми интонациями, которые мама специально подобрала, чтобы не пугать сына. — Я искусственный интеллект. Мама твоя захотела видеть меня в таком образе. Кушай спокойно, а потом приляжешь вон на ту интересную кровать. Мама тебе рассказала, что тебя там ожидает?

— Да, немного имею представление… да и пример мамы… — Ваня запнулся, глядя на маму. — Я шокирован. Моя мама была такой красивой девушкой…

— Это точно, — улыбнулась она, и в её глазах мелькнуло что;то тёплое, почти озорное. — И ты возмужаешь, станешь крепче. Красивый, молодой, подтянутый мужчина. Ты поел? А теперь за этим рободроидом иди и смело ложись. Мама его Электроником назвала. А потом, когда проснёшься, тебя доставят в дом, закреплённый за мамой.

— А может, не стоит? А сразу в дом? — в голосе Вани проскользнула надежда на отсрочку.

— Послушай взрослых, — мягко, но настойчиво сказала мама. — И мне видно, что подлечиться надо. Система не ошибается: у тебя всё ещё есть микросбои, которые лучше убрать сейчас, пока они не стали чем;то большим.

— Тут вы правы, — он вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. — Ложиться, так ложиться. Пошли, Электроник.

Рободроид чуть наклонил голову — не жест, а тонкий, продуманный нюанс поведения, чтобы показать, что он слышит и понимает, — и плавно двинулся вперёд, указывая путь. Ваня пошёл за ним, оглядываясь на маму, которая смотрела ему вслед с той самой улыбкой, в которой было столько любви и тревоги, что казалось, она могла бы удержать весь этот новый, непривычный мир от распада.

Сын лёг и почти сразу провалился в сон — дыхание стало ровным, едва уловимым. Над кроватью мягко поднялся прозрачный купол из наностекла: он не просто ограждал пространство, а считывал биоритмы, отслеживал малейшие колебания пульса и температуры. На боковине кровати лечебной замигали огоньки — не хаотично, а в строгом ритме: зелёные, когда всё было в норме, и янтарные, если система фиксировала даже лёгкое напряжение. Тонкие гибкие сенсоры касались кожи почти незаметно, словно шёлковые нити, и передавали данные на голографический дисплей у изголовья.

— А вам, Анастасия, на ещё день домой. Садитесь на кресло — доставит домой. А за сына не волнуйтесь. Всё будет прекрасно, а потом его домой доставят.

Я села в кресло, и оно мягко обняло меня, подстраиваясь под изгибы тела. По поверхности пробежали едва заметные волны света — система калибровала маршрут. В воздухе перед глазами всплыл тонкий полупрозрачный интерфейс: маршрут, прогноз погоды, уровень заряда транспорта. Но я не смотрела на него. Я просто чувствовала, как город дышит вокруг, и это успокаивало.

Этот день прошёл прекрасно. Я была счастлива, что сын тоже здесь, будет рядом. Ходила по городу, продолжая восхищаться им. Всё вокруг было устроено так, чтобы не подавлять, а раскрывать взгляд: фасады домов переливались приглушёнными оттенками, будто покрытые тончайшей патиной, а между зданиями тянулись лёгкие мостики из прозрачного композита, по которым скользили бесшумные капсулы.

Зашла на службу вечернюю в храм. Внутри было тихо, только шелест шагов и тихий голос молитвы. Свет от свечей и лампад ложился на стены тёплыми пятнами, и в этом свете старинные иконы казались живыми. Я встала у одной из них, перекрестилась и почувствовала, как внутри становится спокойно, будто весь этот сложный, сверкающий технологиями мир вдруг отступил, дав место чему-то вечному.

Потом покружила над городком в автомобиле. Он поднимался плавно, без рывков, словно плыл по воздуху. Внизу тянулись аккуратные улицы, а впереди, за пределами городской черты, висели в воздухе летающие островки — не просто платформы, а целые мини-сады: на них росли кусты с тяжёлыми гроздьями ягод, деревья с изогнутыми ветвями, и между ними скользили большие красивые птицы, чьи крылья отливали перламутром. Они не были обычными птицами — в их движениях чувствовалась лёгкая, почти незаметная синхронность, будто ими управляла тонкая сеть алгоритмов, поддерживающих баланс экосистемы.

Дома помолилась, что ещё больше умиротворило сердце. Не забыв поблагодарить за сына. И за прожитые дни здесь. Попросив благословения на обучение, отужинала и легла спать. Сон пришёл быстро, без тревог.

А утром за мной прибыло кресло. Оно скользнуло по коридору бесшумно, и я села, чувствуя, как система мягко фиксирует положение, сканируя состояние: пульс, уровень усталости, даже настроение. Кресло перенесло меня в лечебное помещение — просторное, с высокими потолками и стенами, покрытыми матовым материалом, который гасил лишние звуки и создавал ощущение защищённости. В центре стоял модуль с зеркальным покрытием: оно не отражало, а будто впитывало свет, становясь то полупрозрачным, то непроницаемым. Рядом тянулись тонкие манипуляторы с микроинструментами — они не выглядели угрожающе, скорее, как продолжение заботливых рук.

Но сначала мы снова увиделись с голограммой императора. Изображение было настолько чётким, что казалось, будто он стоит рядом: мельчайшие детали формы, едва заметные тени, даже лёгкое мерцание, будто от настоящего дыхания.

— Ну что, вы готовы, Анастасия, к установке нейросети, из вас изготовленной?

— Пожалуй, да, готова. А потом чему меня будут обучать?

— Резьбе по дереву, пению, шитью и обработке разных материалов, окраске их природными пигментами, рисунку и написанию икон, дизайну, как оказывать помощь, то есть быть сестрой милосердия, кибернетике, управлению летающими аппаратами, немного быть инженером, чтобы проектировать космические корабли. И физподготовка. Она вам пригодится. И другому понемногу.

— Ого, так много, но мне нравится. А космические корабли зачем?

— Вы потом, если захотите, сможете попасть в космические миры Содружества.

— Вот это да! Я про них много слушала аудиокниг.

— Да, мне это известно. Ну что, приступим?

— Да, я теперь в нетерпении. Поехали… улучшать мои нейронные связи. А это долго?

— Нет, несколько часов. Потом домой, передохнуть и с сыном побыть. А потом на обучение, когда прирастёт нейросеть.

Мы с Николаем II вместе на кресле, которое раздвинулось до небольшого диванчика, переместились в другое помещение. Здесь воздух был чуть прохладнее, а свет — мягче, словно специально приглушённый, чтобы не тревожить. Передо мной предстало совсем другое оборудование: зеркальные панели, тонкие манипуляторы явно лечебного направления, экраны с бегущими волнами графиков.

Я легла, открыв только затылочную часть. Лёгкое прикосновение микродатчиков, едва ощутимый холодок геля, и потом — ничего. Только тишина и ощущение, будто мир на мгновение замер.

— Операция по внедрению сети прошла успешно, — сказал император. — Проблем не возникло. Нейросеть приживается и скоро распакуется. А теперь домой, надо ждать.

6 глава.

Дома снова переоделась в лёгкое бирюзовое платье — ткань будто струилась, переливаясь едва заметными серебристыми нитями, словно впитавшими отблески моря. Решив выйти к берегу, она улыбнулась собственному нетерпению: сегодня хотелось снова почувствовать себя девочкой. Перепрыгивая по тёплым от солнца камням, Анастасия не замечала ничего, кроме ветра, шепчущего что-то на ухо, и далёкого, но такого манящего шума прибоя.

Допрыгав до лежанки, она замерла на миг, любуясь панорамой: море здесь было особенным — не просто синим, а многослойным, с переходами от глубокого ультрамарина у горизонта к нежно;бирюзовому у берега. Волны накатывали плавно, будто не спеша рассказывать свои истории, и каждый раз, отступая, оставляли на камнях тонкую кружевную кайму пены.

На лежанке лежал мягкий материал — не просто ткань, а высокотехнологичный терморегулирующий мат: он подстраивался под температуру тела, не давая перегреться под палящими лучами и защищая от внезапного морского холода. Анастасия опустилась на него, закрыла глаза и на мгновение позволила себе раствориться в этом покое.

«Господи, благодарю Тебя за этот тихий миг, — прошептала она про себя, не открывая глаз. — За ветер, что гладит лицо, за море, что поёт свою вечную песню, за то, что сын рядом, что болезнь отступила… Пусть Твоя благодать останется с нами навсегда».

С моря дул лёгкий ветерок, принося с собой солоноватый аромат водорослей и едва уловимый запах цветущих прибрежных трав. В море она не лезла: плавать всё равно не умела. Но тут из набегающих волн вынырнул дельфин — его гладкая спина блестела, как полированный агат, а в умных, добрых глазах читалось что;то удивительно человеческое.

Анастасия прилегла на небольшую площадку у кромки воды и посмотрела в эти глаза внимательно, будто пытаясь прочесть в них какую;то важную тайну.

— Ты ведь понимаешь меня?! — скорее утверждала, чем спрашивала она. И осторожно, почти благоговейно погладила его по голове.

Дельфин издал мелодичный звук — словно короткий перезвон хрустальных колокольчиков — и чуть наклонил голову, будто кивая.

— Ты хочешь меня покатать по морю? Но я не могу дышать, вернее, задерживать дыхание под водой… Ты же, если соглашусь, не окунай меня под воду?

Дельфин снова кивнул, будто понимая каждое слово, и немного вылез на площадку, демонстрируя, что не собирается торопиться.

С некоторым волнением, не переодеваясь, Анастасия охватила его шею своими руками. И они поплыли — не быстро, бережно, словно море само поддерживало их, убаюкивая мягкими волнами. С детской радостью они кружились по воде, и в этот момент весь мир сузился до этого маленького, сияющего пространства, где не было ни тревог, ни сомнений.

«Надеюсь, хищников в море нет», — запоздало подумала она, но тут же улыбнулась своей тревоге: рядом с этим удивительным существом страх казался нелепым.

А потом с удивлением заметила, что вода вокруг всё больше наполняется какими;то блестками, будто кто-то рассыпал в ней крошечные звёзды. Дельфин и она сама быстро от этого заблестели — каждая капля, казалось, хранила в себе крошечный огонёк.

«Наверное, какие;нибудь микроорганизмы, морские светлячки», — восхищённо подумала Анастасия. «Сын порадуется, когда вернётся… Когда же он вернётся?»

Дельфин вылез частично снова на площадку. И тут на столике, который незаметно, почти невесомо материализовался около лежанки, появились стакан с прохладным соком, мерцающим изнутри мягким золотистым светом, и небольшие коржики с изюмом — тёплые, будто только что вынутые из печи.

Анастасия с радостью угостила дельфина коржиком. Он с видимым удовольствием принял угощение из её рук, а потом посмотрел ещё на оставшиеся лакомства — в этом взгляде было столько детской непосредственности, что она рассмеялась.

— Ещё хочешь, радость моя? — засмеялась она и дала ему ещё.

Дельфин кивнул головой, будто благодаря, и нырнул в морские воды, оставив после себя лишь расходящиеся круги и мерцающие искры.

Она же прилегла, стала понемногу пить сок — он был сладким, но не приторным, с лёгкой цитрусовой ноткой — и закусывать коржиками с изюмом, которые действительно казались только что выпеченными. И так, любуясь блестящим морем, своим нарядом, кожей, на которой осели крошечные огоньки, и этим уютным уголком с хижиной, окружённой кустами с пышно цветущими цветами, Анастасия чувствовала, как в душе разливается тихое, глубокое счастье.

«Надо посмотреть, что в хижине внутри, — подумала она. — Ведь это же не просто декорация».

Хижина пропускала достаточно света: сквозь полупрозрачные панели лился мягкий, рассеянный свет, не слепящий, а словно обнимающий. И опять Анастасия заметила, что внутреннее пространство было больше, чем внешне — эффект, который мог быть достигнут либо сложной оптической иллюзией, либо технологиями, выходящими за пределы привычного понимания.

Внутри было всё для работы иконописца, художника и резчика по дереву — и вовсе не старинного образца, а высокотехнологичного, гармонично сочетающего традиции и инновации. Тонкие кисти с самоочищающимися волокнами, палитры, способные смешивать оттенки по мысленному запросу, столы с гравировкой, реагирующей на прикосновение, инструменты для резьбы, лезвия которых подстраивались под твёрдость древесины.

Внимательно изучая всё это, Анастасия надеялась вскоре освоить новые навыки. Не всё было понятно, но она была уверена: нужные знания придут. И тут услышала сообщение, переданное не голосом, а лёгким вибрационным импульсом, едва ощутимым в воздухе: сына доставили домой. Его уже отправили в ванну и переодеться.

Наряд Анастасии уже высох, как и волосы, и она торопливо направилась навстречу Ивану.

Иван был радостен — так хорошо ему давно не было. Увидев после принятия ванны себя в прозрачном висящем в воздухе зеркале, он удивился. Перед ним отражался высокий молодой мужчина с подтянутым животом, руки были немного накачаны, и он ощущал силу в мышцах — новую, непривычную, но приятную. Волосы постригли и уложили красивыми волнами сверху. Наряд вполне соответствовал его непритязательному вкусу: синяя лёгкая рубашка, чёрные брюки с невидимыми карманами, кожаный пояс. «А что ещё? Только жилета не хватало ему. Но тут будет жарко в нём», — мелькнуло у Анастасии.

Таким и застала его она.

— Ну как? — спросил он, всё ещё не веря собственным ощущениям.

— Красивый какой, сыночек, — улыбнулась она, чувствуя, как к горлу подступает тёплый комок радости.

— Пошли покушаем.

— А в чём это ты измазалась? Блестишь, как ёлка новогодняя, — поддразнил он, но в глазах светилось искреннее восхищение.

— Тут море и дельфины… Там что-то на светлячков похожее. Дельфин меня по небольшому кругу катал на себе. Вот я вся в этих блёстках. Пойдём кушать. А потом экскурсия по дому. Правда, не знаю, где твоя комната. Пойдём, потом узнаем.
Мы поели, потом насколько возможно показала пространства комнат разных. Сын старался оставаться спокойным, но удивление прорывалось. Особенно, когда показала ту часть стены с растущими из них растениями, которая дверью в мое прошлое оказалось.

— Только не выходи. Опасно, да и мороз там такой, а метели — не видно через несколько метров. Понимаешь, чтобы не переживала.

— Мама, только не волнуйся. Мне хоть и интересно, но без тебя не выйду. Потом вместе прогуляемся. Договорились?

— Спасибо тебе, сыночек. Конечно, договорились. А теперь пойдём погуляем по городу, только переоденусь. Можешь сам выбрать машину, полетаем и залетим на площадку около храма.

— Мама…

— Сыночек, там ты увидишь то, что тебя удивит.

— Хорошо. Посмотрим, что, по-твоему, меня удивит.

Иван выбрал мобиль с чёрной монохромной, словно бархатистой окраской и зеркальным стеклом — будто поверхность впитала в себя сумерки и отражала город тонкими, едва уловимыми бликами. На панели мягко засветились голографические индикаторы: система подтвердила готовность к полёту, а встроенный ИИ тихо произнёс: «Маршрут рассчитан. Уровень защиты активирован. Безопасное перемещение обеспечено». Иван с любопытством коснулся сенсорной полосы — и машина бесшумно поднялась, плавно уходя вверх, минуя плотные слои метели, которые внизу кружились бешеными спиралями, но не могли проникнуть сквозь энергетический барьер кабины.

Я улыбнулась, видя его восторг.
— Держись крепче, сейчас будет интереснее, — сказала я, и мобиль мягко ускорился, выводя нас на верхний уровень города.

Его удивило второе пространство над куполом — словно отдельный мир, парящий выше привычных улиц: летающие островки, соединённые тонкими световыми мостами, и большие яркие птицы, чьи хвосты переливались, как у павлинов, только светились изнутри холодным радужным сиянием. Птицы не кричали — они пели, и их голоса сплетались с тихим гулом города в странную, почти молитвенную мелодию. Иван замер, прижав ладонь к стеклу, будто хотел поймать этот свет.

Город тоже вызвал восторг: дома здесь не просто стояли — они будто росли из земли, повторяя изгибы холмов, фасады переливались перламутровыми панелями, меняющими оттенок в зависимости от угла зрения. По улицам скользили прозрачные капсулы-лифты, а в воздухе висели лёгкие голографические указатели, вспыхивающие при приближении.

И наконец, мы приземлились сзади храма, на стоянке, где поверхность мягко светилась, подстраиваясь под тень мобиля.

— И что, по-твоему, меня должно удивить? — спросил Иван, уже догадываясь, что ответ ему понравится.
Мы обогнули храм, и он с удивлением воскликнул:

— Это же скульптура, которую ты придумала! Но как она здесь оказалась?

— Я сама многого не понимаю. Не знаю, — призналась я, чувствуя, как внутри поднимается тихая благодарность. И, прикрыв на мгновение глаза, прошептала про себя: «Господи, если это Твой дар — пусть он будет во благо, пусть сердце сына научится видеть красоту и не терять веру среди чудес».

— А наш город отказался от такой красоты, — тихо сказал Иван, глядя на скульптуру — изящную фигуру женщины с поднятыми руками, из которых будто струился свет, рассыпаясь на тысячи крошечных искр. — Жаль. Но зато здесь создали такую красоту.

— Рада, что тебе тоже нравится, — ответила я. — Я больше времени тут и всё никак не привыкну.

— Ты заметила, что нам тут умиротворённо на душе? — вдруг спросил он.

— Да. Спокойно и радостно, — кивнула я. — Словно всё вокруг говорит: «Ты дома».

— А ты не знаешь, откуда там, над куполом, свет? Светила не видно же.

— Вероятно, это фотонное излучение. Оно и без светила как волнами изливается, — объяснила я, хотя в глубине души чувствовала, что дело не только в технологиях. — Давай всё-таки зайдём в храм. Если не понравится, то выйдешь. Там о. Иоанн служит. Слышишь, хор мужской поёт?

Голоса звучали так чисто, что казалось, будто они не принадлежат этому миру — будто сами стены храма собирали и усиливали их, превращая простую мелодию в нечто большее.
— Ну ладно, только не держи, если захочу выйти, — согласился Иван, но, едва переступив порог, замер, словно его удержало не моё прикосновение, а сам воздух, ставший здесь гуще, насыщеннее, наполненный запахом ладана и ещё чем-то неуловимым — как будто в нём застыли тысячи тихих молитв.

Прошло часа три, сын всё стоял, не шелохнувшись, глядя то на мерцающие огоньки лампад, то на древние лики икон, будто пытаясь прочесть в них что-то важное. Батюшка иногда поворачивался на нас и, кажется, был рад нам — в его взгляде не было ни удивления, ни осуждения, только тихая радость, словно он давно ждал этого момента. Потом сын очнулся, медленно выдохнул, будто возвращаясь из далёкого путешествия, и мы вышли.

Вернувшись домой, мы нашли его комнату — она располагалась совсем рядом с моей, будто специально, чтобы даже в этом новом, наполненном технологиями мире оставалось место для простого человеческого тепла. Комната была в насыщенно-голубых тонах с бежевым градиентом, который плавно перетекал от пола к потолку, создавая ощущение, будто ты находишься внутри тихого рассвета. Стол с виртуальным компьютером выдвигался из стены по лёгкому касанию, а спрятанный в стене шкаф включал мягкий рассеянный свет при открытии — не резкий, а тёплый, словно от свечи. Стул перед столом был необычным: он слегка подстраивался под фигуру, будто обнимал, не сковывая движений.

Сыну всё понравилось. Даже иконы — они висели в нише, обрамлённой тонкой светодиодной лентой, которая загоралась, когда к ней подходишь, подчёркивая резные линии иконостаса. Кровать тоже была похожа на ту, первую, где нас обследовали, — овальная, только в шоколадно-бежевом исполнении, с синей ортопедической поверхностью, которая, как я знала, подстраивалась под изгибы тела, запоминая их. Лёгкая простынь из ткани, похожей на шёлк, но более прочной, почти не мнулась, а подушка была изогнута так, чтобы поддерживать голову в самом удобном положении.

— Ну как? Нравится? — спросила я, стараясь скрыть волнение.
Сын обнял меня крепко, неожиданно сильно, и тихо сказал:

— Бог всё это даровал по твоим молитвам.
Я только счастливо улыбнулась, чувствуя, как в груди разливается тихое, тёплое спокойствие.

— Мне через два дня на обучение. Ты и сам можешь подумать, чему хочешь научиться.

— Не очень хочется, но подумаю, — ответил он, но в голосе уже звучало любопытство.

— Мне потом твоя помощь может понадобиться, сынок.

— Подумаю, обещаю. А теперь покажи, как включить это. А потом и сам разберусь.

— Тут обучают и такому. Вот посмотри, — и я показала ему, как активировать интерфейс: достаточно было лёгкого движения рукой, чтобы перед ним засветились несколько воздушных экранов, полупрозрачных, словно сотканных из света. Он быстро схватил принцип и скоро уже свободно передвигал их, менял размер, собирал в группы, а потом, словно смахнув их лёгким жестом, устало улыбнулся и лёг, забыв даже о море. Усталость взяла своё — он быстро уснул, и в комнате стало тихо, только мягкий свет панелей тихо пульсировал, словно оберегая его сон.


7

Эти дни быстро и очень увлекательно пролетели. Плавали с дельфинами, в хижине он начал вырезать фигурки из дерева. Ему это очень понравилось. Летали, гуляли, он очень любил заботиться о детях. Играть с ними. В храме мы оба заходили, исповедались и приняли Святое Причастие. Он засветился словно изнутри, взяв маленькую книжку с молитвами, куда включили и молитву Святейшего Патриарха о Святой Руси и о воинах. Настало утро третьего дня. Мы позавтракали. За мной прибыло то кресло. - Не волнуйся, мы часто будем видеться. Отдохни, учись,
о. Иоанн поможет, если что. А также и искусственный интеллект. А теперь мне многому надо поучиться. Мне голограмма Николая II дала большой металлический браслет, считыватель, куда вставляли базы знаний. Как только оно загружалось, то мне предстояло повторить в учебном помещении это на практике.

Обучение настолько захватило меня. Что я и сын не заметили, как прошло несколько лет. У меня стало получаться разное: шить на машинке, куда загружался эскиз, мной придуманный и вышивать узоры, петь высоким голосом, отдельные знания разведчика, как выживать в тяжелых для этого условиях, знания по сестричеству милосердия, кибернетика: как управлять разными устройствами, как компьютер, рободроиды, замена на них манипуляторов, изменение программ в таких устройствах. Работа с мехом и другими материалами, окраска их природными пигментами. Пошив дальнейший из меха жилетов, обуви, шапок. Держание равновесия на разных поверхностях: от ледяной горки до доски через пропасть. Развитие внимания и интуиции в незнакомой обстановке. Летать на истребителе в разведывательной версии. Рисование и написание икон. Умение сажать разное в огороде.

Ну и, конечно , работа с проектировочным конструкционным искином. Тут включила на всю катушку свое воображение. И наконец, создала проект большого космического корабля, соединив линейный корабль и дредноут. Где расположила не только большую рубку , но и зоны отдыха, торжественный зал для приемов высоких гостей, технические помещения, где должны работать не только техники, но и инженеры. А также и проработала виды орудий, в чем мне помогал, указывая иногда на ошибки проектировочный конструкторский искин. Я с удовольствием наблюдала, как на экранах возникали общий эскиз корабля, и отдельные помещения его на других экранах. - Тут мне хочется сад с водопадом, бабочками..а тут помещения для физической подготовки.. а вот тут технические мастерские для работ ремонтных. Командный пункт и центр управления - не знаю, надо подумать.

А ты, Инженер-проектировщик что думаешь? - Думаю, что вот здесь. И на экране подсветилось овальное помещение, где легко людей 50, а может и больше бы поместилось. И оно было выше, не в центре корабля. - Надо больше обезопасить рубку. - Предлагаю поместить ее в очень толстую броню дополнительно.

- Да, я надеюсь, что это поможет.

- Надо подумать, как броню покрыть таким материалом, с окраской специальной, чтобы не смогли прицелиться, чтобы мы были более невидимыми с возможными противниками.

- Такое уже придумали другие. Можно в этом проекте применить. - Надо подумать и о семьях, о комнатах-квартирах для них. И чем больше детей, а не должность, тем больше апартаменты. Чтобы там было все необходимое, в том числе и помещения для хобби, и спортивный уголок. В т.ч. и для детей. Ванна, бассейн - об этом надо говорить? - Нет, принято. И на одном экране появился проект такой квартиры. Я внимательно проверила и внесла несколько поправок. И это быстро было внесено в проект.

Эти дни быстро и очень увлекательно пролетели — словно кто-то незаметно подкрутил ход времени, и часы стали бежать вдвое быстрее. Мы плавали с дельфинами: они скользили рядом, будто знали каждый изгиб подводного течения, и время от времени подталкивали меня плавниками, словно приглашая нырнуть глубже, туда, где свет дробился на тысячи золотых осколков. В хижине он начал вырезать фигурки из дерева — тонкие, почти невесомые: птицу с распахнутыми крыльями, лодочку, крошечного человечка. Ему это очень понравилось: пальцы уверенно водили резцом, а взгляд становился спокойным, будто в этом тихом занятии он находил что-то большее, чем просто ремесло.

Мы летали над побережьем на лёгком гравимодуле, гуляли по каменистым тропам, и он очень любил заботиться о детях — играть с ними, рассказывать истории, терпеливо поправлять их первые неловкие шаги по узкой тропинке. В храме мы оба заходили, исповедались и приняли Святое Причастие. Когда он вышел, то засветился словно изнутри — не от света лампад, а от чего-то тихого, своего, глубоко спрятанного и наконец обретённого. Он бережно взял маленькую книжку с молитвами, куда включили и молитву Святейшего Патриарха о Святой Руси и о воинах, и, чуть склонив голову, прошептал её про себя, будто стараясь удержать каждое слово, чтобы оно не растворилось в шуме ветра.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала, глядя, как лунный свет ложится на пол тонкими полосами, и тихо молилась про себя: «Господи, сохрани его, дай ему сил и мудрости, пусть его сердце остаётся таким же добрым и открытым, каким я его знаю. И пусть всё, что нам предстоит, будет по воле Твоей, а не по нашему страху». И после этой молитвы на душе стало спокойнее, будто кто-то невидимый тихо положил ладонь на плечо и шепнул: «Всё будет хорошо».

Настало утро третьего дня. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой морской соли, а небо — прозрачно-голубым, без единого намёка на грядущие перемены. Мы позавтракали в небольшой столовой с панорамными окнами: на столе стояли чашки с горячим чаем, пахнущим мятой и чабрецом, и тарелка с тёплыми булочками. За мной прибыло то самое кресло — плавно скользнувшее по коридору, почти беззвучное, лишь с тихим шелестом антигравитационных полей.

— Не волнуйся, мы часто будем видеться, — сказал он, чуть улыбаясь, и в этой улыбке было столько тепла, что на мгновение захотелось остаться, никуда не уходить. — Отдохни, учись, о. Иоанн поможет, если что. А также и искусственный интеллект. А теперь мне многому надо поучиться.

Я кивнула, стараясь не выдать, как сильно сжимается сердце, и села в кресло. Оно мягко обняло меня, и через мгновение коридор поплыл мимо, унося меня туда, где начиналось новое.

В учебном блоке меня уже ждала голограмма Николая II — чёткая, с едва заметным мерцанием по контуру, будто сотканная из тысяч крошечных огоньков. Он протянул руку, и на запястье у меня оказался большой металлический браслет — тяжёлый, с матовой текстурой и тонкими гравировками, похожими на древние руны, но на самом деле это были микроскопические схемы.

— Это считыватель, — пояснил голос голограммы, спокойный и размеренный, будто он говорил не о высоких технологиях, а о чём-то привычном и обыденном. — В него вставляются базы знаний. Как только загрузка завершится, вы пройдёте практику в учебном помещении.

Браслет тихо загудел, когда я коснулась сенсорной панели, и перед глазами вспыхнул полупрозрачный интерфейс: строки данных, графики, схемы, мелькающие с такой скоростью, что поначалу казалось, будто это просто бессмысленный поток. Но постепенно я начала различать структуру: вот модуль по кибернетике, вот раздел по сестринскому делу, вот блок по выживанию.

Обучение настолько захватило меня, что я и сын не заметили, как прошло несколько лет. Время здесь текло иначе: дни складывались в недели, недели — в месяцы, и каждый из них был наполнен до краёв. У меня стало получаться разное: шить на специальной машинке, куда загружался придуманный мной эскиз — она сама подбирала натяжение нити и плотность стежка, подстраиваясь под ткань, вышивать узоры, которые словно жили своей жизнью, переливаясь при разном освещении. Я училась петь высоким голосом, и голосовой тренажёр анализировал каждую ноту, подсказывая, где добавить воздуха, где чуть опустить подбородок, чтобы звук стал чище.

Знания разведчика: как выживать в тяжёлых условиях, читать следы на снегу, определять направление ветра по едва заметным признакам, маскироваться так, чтобы даже тепловизор не смог тебя засечь. Изучала сестринское дело: как быстро оценить состояние человека, наложить повязку, остановить кровотечение, успокоить того, кто дрожит от страха или боли. Погружалась в кибернетику: училась управлять разными устройствами — от простого компьютера до сложных рободроидов, менять на них манипуляторы, переписывать программы, перенастраивать алгоритмы так, чтобы машина действовала не по шаблону, а с учётом ситуации.

Работала с мехом и другими материалами: учила, как правильно выделать шкуру, чтобы она оставалась мягкой, но прочной, как окрашивать её природными пигментами, чтобы цвет держался годами и не выгорал на солнце. Шла дальше: шила из меха жилеты, обувь, шапки, продумывая каждую деталь — от подкладки до застёжек. Тренировала равновесие: стояла на ледяной горке, балансировала на доске, перекинутой через пропасть, училась чувствовать поверхность всем телом, предугадывая, где лёд может треснуть, а где доска чуть прогнётся.

Развивала внимание и интуицию в незнакомой обстановке: училась замечать детали, которые другие пропускали, — лёгкий скрип пола, едва уловимый запах озона, тень, мелькнувшую в углу. Летала на истребителе в разведывательной версии: кабина была тесной, но удобной, с множеством экранов и голографических проекций, показывающих не только пространство вокруг, но и возможные угрозы, маршруты, точки приземления.

Рисовала и писала иконы, стараясь передать не только черты лика, но и то внутреннее сияние, которое делает образ живым. Училась сажать разное в огороде: понимать, какая почва нужна каждому растению, когда лучше сеять, как защитить грядки от ветра и холода.

И, конечно, работала с проектировочным конструкционным искином — умным, терпеливым, всегда готовым предложить несколько вариантов и объяснить, почему один лучше другого. Тут я включила на всю катушку своё воображение. И наконец создала проект большого космического корабля, соединив линейный корабль и дредноут.

На голографических экранах возникали изображения: общий эскиз корабля медленно вращался в центре комнаты, а на других экранах появлялись отдельные помещения — рубка, зоны отдыха, торжественный зал для приёмов высоких гостей, технические отсеки, где должны были работать не только техники, но и инженеры. Я проработала виды орудий, и искин, словно чувствуя мои сомнения, иногда мягко указывал на ошибки, подсказывая более эффективные решения.

— Тут мне хочется сад с водопадом, бабочками… — проговорила я, глядя на пустой сектор проекта. — А тут — помещения для физической подготовки… А вот тут — технические мастерские для ремонтных работ. Командный пункт и центр управления… Не знаю, надо подумать.

А ты, Инженер-проектировщик, что думаешь? — добавила я, обращаясь к искину.

— Думаю, что вот здесь, — ответил он, и на экране подсветилось овальное помещение, расположенное выше и чуть в стороне от центра корабля — так, чтобы его было сложнее поразить при атаке. — Здесь легко поместится человек пятьдесят, а может, и больше.

— Надо больше обезопасить рубку, — пробормотала я, вглядываясь в схему.

— Предлагаю поместить её в дополнительную броню, очень толстую, — подсказал искин.

— Да, я надеюсь, что это поможет, — кивнула я. — Но надо подумать, как покрыть броню специальным материалом, с особой окраской, чтобы противники не смогли прицелиться, чтобы мы были менее заметными.

— Такое уже придумали другие, — спокойно ответил искин. — В этом проекте можно применить технологию рассеивания сигнала и адаптивного камуфляжа. Она меняет отражающие свойства поверхности в зависимости от окружения.

— Надо подумать и о семьях, о комнатах-квартирах для них, — продолжала я. — И чем больше детей, а не должность, тем больше апартаменты. Чтобы там было всё необходимое, в том числе помещения для хобби, спортивный уголок, в том числе и для детей. Ванна, бассейн — об этом надо говорить?

— Нет, принято, — коротко ответил искин, и на одном из экранов появился проект такой квартиры: светлые комнаты, большие окна, игровая зона с мягким покрытием, спортивный уголок с тренажёрами, рассчитанными на разный возраст, небольшая ванная с душевой кабиной и компактным бассейном для детей.

Я внимательно проверила проект, вглядываясь в каждую деталь, и внесла несколько поправок: чуть увеличила площадь кухни, чтобы там можно было собираться всей семьёй, добавила нишу для книжных полок и небольшой уголок с растениями, чтобы в квартире всегда было ощущение уюта. И это быстро было внесено в общий проект — линии на экранах плавно перестроились, и новый вариант замер перед глазами, словно готовый к воплощению.

— Это апартаменты для какой семьи? Сколько детей именно в такой квартире?

— Рассчитано на пятерых.

— Отлично. Только не забывай, Инженер, что бывают семьи и с дюжиной детей. Редко, но бывают. Там нужно всё продумать до мелочей. Может, такие апартаменты сделать двухэтажными?

— Вполне решаемо. Можно организовать вертикальную планировку с гибкими перегородками: они сдвигаются по рельсам из композитного сплава, меняя конфигурацию комнат под нужный размер семьи.

— Продумай. Потом проект покажешь. И ещё — для учёбы, труда и отдыха детей нужны отдельные защищённые помещения. Не просто комнаты, а именно защищённые.

Я кивнула, уже мысленно раскладывая схему. Защищённые помещения для детей строились по принципу «капсулы в капсуле». Внешний слой — бронепанели из карбида бора, рассчитанные на ударную волну и микрометеоритный дождь. Внутри — демпфирующий слой из вязкоупругого полимера, который гасит вибрации. А дальше — климат-контроль с автономной фильтрацией воздуха: если внешняя атмосфера станет непригодной, система за две секунды перейдёт на замкнутый цикл и запустит подачу кислорода из резервных баллонов. Даже при разгерметизации коридоров дети оставались в безопасности.

— Отдельно мы придумали ячейки для так называемого москитного флота, — продолжила я, разворачивая голограмму. — Истребители, разведчики, штурмовики, брандеры — всё размещается по боковинам корабля со всех сторон.

На проекции вспыхнули ряды узких отсеков. Система раскрытия ячеек работала по принципу каскадного выдвижения: сначала открывались внешние створки из термостойкого титана, затем срабатывали линейные актуаторы, выталкивая ячейки наружу. Дальше — поворотные платформы, которые разворачивали каждый модуль в нужную сторону. Всё это происходило за считанные секунды, чтобы флот мог выйти плотным строем, не мешая друг другу.

— А виды москитного флота? — спросил куратор, наклоняясь к схеме.

— Истребители — лёгкие, манёвренные, с плазменными ускорителями и щитами малой ёмкости. Разведчики — с усиленной сенсорной матрицей и маскировочными полями. Штурмовики — тяжелее, с усиленной бронёй и тяжёлым вооружением. Брандеры — одноразовые, зато с максимальной боевой нагрузкой.

Куратор одобрительно хмыкнул.

Проектирование меня так увлекло, что в один из дней ко мне заглянул сын.

— Ваня! Что ты здесь? — я обняла его и чмокнула в щёку. Он выглядел теперь старше меня, и от этого становилось одновременно тепло и немного горько. — Ты настолько исчез из виду, я и не заметила…

— Да ты сама настолько исчезла, — улыбнулся он. — Я заволновался, мама. А ну-ка покажи, что ты тут ваяешь? Это что, космический корабль? А на остальных экранах — то, что внутри?

— Сыночек, посмотри, может, ещё что-то добавишь? Ты говори, не стесняйся. А Инженер — так я назвала проектный конструкторский искин — сам подскажет, что можно, а что нецелесообразно. Но без моего одобрения он изменения не внесёт.

— А для каких целей этот корабль? Что-то непонятно.

— Пытаюсь соединить линкор для путешествия обычных людей и военный дредноут. Сделать так, чтобы и семья могла жить, и корабль оставался грозной силой.

И Ваня стал предлагать с вдохновением, что ещё бы добавить. Он смотрел на схемы не как на чертежи, а как на пространство для жизни: где лучше сделать игровую зону, где — учебный модуль, где — кухню, чтобы она была удобной, а не просто функциональной. С большей частью его идей я согласилась.

Спустя время мы закончили проект. Я добавила тёмно-синий цвет с серебристым напылением — оно не просто украшало, а работало как пассивная защита: отражало часть лазерного излучения и рассеивало тепло. На корпусе разместили эскиз Российского флага и образ святого великомученика Георгия — не только как символ, но и как часть навигационной маркировки, которую можно было считать издалека. Корабль назвали «Россия». А ниже, более мелким шрифтом, вывели: «Победа за нами, ибо с нами Бог!»

Мы «поплыли на воздухе», удобно устроившись на диванчике, — транспортный модуль мягко скользил по магнитной подушке. Так окончилось моё обучение. Но сначала мы залетали в моё первое помещение — туда, где обследовали мозг. И мой, и Вани.

Результаты оказались феноменальными: нейронные связи увеличились многократно и закрепились. Были затронуты и почти неиспользуемые участки мозга. У сына тоже мозг развился сильнее, чем раньше. Кстати, он бросил курить — сам, без принуждения.

Он всё-таки согласился на приращивание нейросети, созданной на основе серого вещества: это позволяло быстрее обрабатывать тактические данные, синхронизироваться с бортовыми системами и принимать решения в условиях стресса. Теперь он мог учиться на офицера, управленца, тактика. А ещё — на повара, если вдруг захочется. Получался интересный семейный подряд.

Всё было прекрасно. Мы, довольные, плыли по воздуху домой. Впереди ждало самое главное — применить знания на практике, использовать обученное в других мирах и временах. А сыну скоро установят родную нейронную сеть, и он продолжит учиться. А я буду рядом.

Конец первой части.