Наглость - не второе счастье

I.

В городе N, где даже голуби летали с угрюмым выражением клюва, появились двое. Звали их Лёха Палыч и Колян Лысый. Первый был худым, как оглобля, и вечно улыбался кривой улыбкой, обнажая один золотой зуб. Второй был коренастым, с бычьей шеей и взглядом, который, казалось, говорил: «Я здесь главный, а ты — просто воздух». Они промышляли мелким, но наглым жульничеством. Не тем, что с ловкостью рук и фокусами, а тем, что работает на чистой совести и жирном нахальстве.
В тот день они зашли в «Продукты у Петровны» — магазинчик, где пахло старой капустой и безнадегой. За прилавком стояла тётя Зина, женщина с лицом, выточенным из гранита, и руками, помнящими, как месить тесто для хлеба, который теперь никто не пек. Лёха Палыч небрежно кинул на весы пакет гречки, весом грамм в восемьсот, и с невозмутимым видом заявил, что там ровно килограмм.
— Петровна, ты глянь, — обратился он к хозяйке, — весы твои врут. Обвешиваешь честной народ.
Колян Лысый тяжело вздохнул, как бык перед забоем, и положил на прилавок свою мясистую ладонь.
— Зина, мы люди простые. Мы не любим обман. Мы любим, чтобы всё по-честному. Поэтому мы сейчас заберем эту гречку, и ещё вон тот кусок колбасы, как компенсацию за моральный ущерб. Идёт?
Зина не моргнула. Она смотрела на них, как смотрит мать на нашкодивших детей, уже прикидывая, какой стороной ремня бить будет больнее.
— Ребята, — тихо сказала она, — вы бы шли, пока я Петровича не позвала.
Петрович был её мужем. Инвалидом второй группы, передвигавшимся на видавшей виды коляске. Он постоянно сидел в подсобке и чинил старые замки. Лёха и Колян переглянулись. Угроза показалась им смешной. Колян хрюкнул, взял колбасу с витрины, даже не заплатив, и сунул её в рюкзак.
— Передавай Петровичу привет, — осклабился Лёха. — Скажи, что его Лысый и Золотой Зуб навещали.
Они вышли, гордые собой, не заметив, как за их спинами встали покупатели. Двое мужиков в телогрейках, женщина с авоськой и парень в драной кожаной куртке. Никто не сказал ни слова, но в воздухе запахло не гречкой, а кузницей.

II.

Наглецы двинулись дальше, к ларьку с шаурмой, который держал армянин Рубен. Рубен был философом. Он мог час рассуждать о смысле бытия, пока резал мясо, но терпеть не мог, когда трогали его кошелёк. Лёха Палыч решил, что раз уж они сегодня в ударе, надо брать по-крупному.
— Рубен, дружище, — начал он, похлопывая армянина по плечу. — Ты нам должен пять штук баксов.
Рубен поперхнулся луком.
— За что?
— За крышу, — серьёзно сказал Колян, надувая щёки. — Мы теперь тут главные по защите. Вон, в магазин уже зашли, порядок навели. Скинься, братан, и будешь спать спокойно.
Рубен посмотрел на их ботинки, грязные, со следами цемента, на их лица, небритые и наглые, и вздохнул.
— Мальчики, — сказал он, — вы бы лучше пошли в церковь. Поставить свечку за здравье своего скелета.
Лёха оскорбился. Он схватил со стойки банку со специями и швырнул её об асфальт. Зазвенели стёкла, запахло кориандром и адреналином.
— Ты понял, курица, к кому пришёл? — заорал он. — Мы тут с тобой по-человечески, а ты...
Он не договорил. Потому что в этот момент из-за угла, медленно, как танк, выкатилась коляска Петровича. Рядом с ней шли те самые мужики из магазина. И тётя Зина несла в руках скалку. Но самое страшное было в глазах Петровича. В них не было злости. В них было спокойствие мясника, выбирающего отруб.
— Лёха, Колян, — коляска мягко зашуршала по асфальту. — А я вот замки починил. И подумал: дай-ка выеду, проветрюсь. Рубен, не боись. Это я к тебе, чисто за хлебом.
Наглецы напряглись. Обычно инвалид в коляске — это не боец. Но Петрович достал из-под пледа не старую игрушку, а кусок толстой металлической трубы, заточенной на конце, — его любимый «отмычку» для решения конфликтов.
— Ну что, мальчики, — он ласково улыбнулся, — рассказывайте, как вы у нас порядок наводили.

III.

Колян Лысый попытался включить режим «шакала». Он набычился, выставил вперёд плечо и шагнул к коляске.
— Старый, ты чего? Ты вообще в комиссии сидишь, куда ты лезешь?
Петрович не ответил. Он просто махнул трубой — не сильно, но расчётливо. Колян взвизгнул, попытался закрыться рукой, но труба встретилась с его коленом. Раздался звук, похожий на треск сухой ветки. Колян охнул и сложился, как перочинный ножик, схватившись за ногу. Он не закричал. Он просто захрипел, поняв, что сейчас будет больно, и эта боль только начинается.
Лёха Палыч, поняв, что план «компенсация» провалился, попытался удрать. Он рванул в сторону, но Рубен, философ, оказался проворнее. Он не побежал. Он просто вытянул вперёд ногу, подставил подножку, и Лёха полетел головой прямо в помойный бак. Грохот был такой, что в соседнем доме проснулся грудной ребёнок.
Тётя Зина подошла к Лёхе, который сидел в капустных листьях и огрызках, и задумчиво взвесила скалку на ладони.
— Моральный ущерб, говоришь? — спросила она. — Сейчас я тебе покажу моральный ущерб. Раз, два...
Она начала методично, с кулинарным тактом, обрабатывать скалкой его ягодичные мышцы. Лёха орал не своим голосом, пересыпая мат с мольбами, но Зина была непреклонна. Она приговаривала:
— Это тебе за гречку. А это за колбасу. А это — аванс за следующую.
Колян, корчась на асфальте, попытался встать на здоровую ногу, чтобы прийти на помощь другу. Но мужики в телогрейках, молчаливые, как скалы, просто взяли его за руки и развели в стороны. Парень в кожаной куртке подошёл к нему, достал из кармана лезвие для бритвы и аккуратно, с ювелирной точностью, сбрил Коляну его лысую, драгоценную макушку. Не голову, нет, просто оставил на ней тонкую, идеально ровную полоску крови.
— Чтобы помнил, — тихо сказал парень. — Как с нас моральный ущерб брать.

IV.

Петрович подкатил коляску к распластанному Лёхе. Он посмотрел на его золотой зуб, блестящий в грязи, и назидательно поднял палец.
— Значит так, Палыч. Считай, что это был урок физкультуры. Бесплатный. Но в следующий раз, когда выйдешь на дело, вспомни: мы — это город. А город, знаешь, он как старый диван. Снаружи потрёпанный, а внутри — пружины. И они очень больно бьют по заднице.
Лёха Палыч, всхлипывая, попытался улыбнуться, показывая свой единственный козырь, но скалка Зины опять опустилась на его бедро, и улыбка превратилась в оскал смерти.
Их не били долго. Их обрабатывали с чувством, с толком, с расстановкой. Каждый удар был выверен: ни одного перелома (кроме, возможно, колена Коляна), ни одной серьёзной раны. Просто дикая, унизительная, суровая боль, от которой хочется провалиться сквозь землю.
Рубен, наблюдая за этой картиной, спокойно завернул две порции шаурмы (с двойным мясом) и протянул их мужикам.
— Угощайтесь, — сказал он. — За счёт заведения. За профилактику.
Когда экзекуция закончилась, Лёха и Колян лежали рядом, как две мокрые тряпки. Их рюкзак был вытряхнут, колбаса возвращена Зине (она её даже не взяла, сказала, что она теперь несвежая), а портмоне Петрович аккуратно сунул обратно в карман Лёхи, пересчитав сумму, которую те намеревались положить себе в карман.
Петрович развернул коляску и на прощанье бросил:
— Если ещё раз увижу — будет не урок физкультуры, а курс молодого бойца. С выездом на полигон. А сейчас — валите отсюда. И считайте, что вам повезло. Я сегодня добрый, потому что замочек от почтового ящика починил.
Наглецы, хромая, подвывая и потирая синяки, которые уже начали наливаться изысканными фиолетовыми тонами, побрели прочь. Город N провожал их насмешливыми взглядами из окон. Даже голуби, кивая головами, как бы говорили: «Так вам и надо, козлы».
К вечеру Лёха Палыч и Колян Лысый сидели на скамейке в парке, прикладывая к ушибам сырую капусту (другой не было). Колян хмуро посмотрел на Лёху и выдавил:
— Палыч, а может, в следующий раз мы просто купим гречку. По-честному.
Лёха, массируя свой распухший зад, с тоской глянул в небо и прошептал:
— Да уж. Наглость — это, Колян, второе счастье. Только счастье это, блин, очень болезненное. Пойдём, что ли, Рубену цветы купим. Извиниться.
И они пошли. Хромая, кряхтя, но пошли. Потому что в городе N даже наглые дураки учились на ошибках. Хотя бы на одной — последней.