Поздравляю, ты умер! Часть первая

Внимание: присутствует черный юмор!

Часть первая

I.

Город N просыпался медленно, как старый пьяница после недельного запоя. Серые пятиэтажки щурились мутными окнами, дворовые собаки лениво брехали на редких прохожих, а воздух пах мокрым асфальтом и дешёвой сигаретной гарью. Именно в этом городе, где даже время текло с ленцой, обитал Сергей Сергеевич Панкратов — человек, которого можно было назвать гением наглости, если бы гениальность измерялась килограммами чистого хамства.

Панкратову было сорок два. Он носил костюмы сомнительного покроя, которые покупал на рынке, но уверенно называл их «итальянскими». От него за версту разило дешёвым парфюмом с этикеткой «Luxury» — таким сладким и приторным, что мухи дохли на лету. Лицо его было круглым, с мелкими хитрыми глазками, которые всегда бегали, высматривая чужой кошелёк или незакрытую дверь. Губы, тонкие и бледные, постоянно кривились в снисходительной ухмылке, обнажая один золотой зуб. Этот зуб был его гордостью, его визитной карточкой, его символом веры в то, что мир принадлежит тем, кто умеет брать без спроса.

Профессия у Панкратова была расплывчатой. В паспорте значилось «индивидуальный предприниматель», но на деле он занимался тем, что в народе называлось «разводкой». Он продавал пенсионерам БАДы по цене золота, убеждая их, что капсулы с высушенной травой вылечат все болезни. Он сбывал поддельные страховки, оформлял кредиты на умерших родственников и никогда не платил налоги, потому что считал, что государство и так ворует, а он просто «оптимизирует». Соседи его боялись и ненавидели, коллеги по «бизнесу» уважали, как змеи уважают гремучую. Сам же Панкратов был уверен, что он — пуп земли, и что все эти серые людишки просто завидуют его успеху.
В то утро он проснулся, как обычно, в прекрасном расположении духа. За окном моросил дождь, но это не портило настроения — вчерашний «улов» был богатым. Три бабушки купили его чудо-таблетки, сосед отдал пять тысяч за страховку, которая не стоила и рубля, а в кармане приятно звенела мелочь от сдачи в ларьке, где он стащил шоколадку. Панкратов потянулся, хрустнув суставами, и встал с продавленного дивана, который когда-то был коричневым, а теперь стал грязно-серым.

Он надел свой любимый халат (розовый, с вышитыми пальмами), прошлёпал босыми ногами в ванную, долго разглядывал своё отражение в помятом зеркале, ухмыльнулся золотому зубу и громко сказал:

— Ну что, Серёга? Опять ты всех сделал? Опять ты царь горы? Молодец, Палыч. Так держать.

Он умылся, даже почистил зубы (тем же золотым, которым гордился) и направился к входной двери, чтобы забрать свежую газету и проверить, не пришла ли очередная повестка из налоговой, которую он собирался игнорировать.

Он распахнул дверь и замер. В проёме стояла баба Маня — его соседка с первого этажа, женщина лет восьмидесяти с лишним, с лицом, изборождённым морщинами, как старая карта, и с глазами, которые видели войну, голод и всю подноготную Панкратова. Она держала в руках огромный букет. Но не красных роз и не белых лилий. В её руках были чёрные, как смоль, лилии с длинными траурными лентами, перевитыми серебряной нитью. От цветов исходил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах кладбищенской земли.

Баба Маня улыбалась. Улыбка была широкой, почти счастливой, демонстрирующей единственный оставшийся зуб, но от неё у Панкратова мурашки пробежали по спине.

— Серёженька! — пропела она тонким, скрипучим голосом. — Какая радость! Ты ещё здесь! А я уж думала, ушёл. Поздравляю!

Панкратов растерялся. Он привык, что люди либо боятся его, либо ненавидят, но никто никогда не поздравлял его с чем-то в шесть утра с букетом чёрных лилий.

— Мань, ты чего? — выдавил он, прищурившись. — С каким ещё праздником? Или у тебя крыша поехала от моих таблеток?

Баба Маня всплеснула руками так, что лепестки посыпались на грязный коврик.

— Как чего? С твоей кончиной, Серёжа! Я ж пришла поздравить тебя с уходом. Ты ж теперь, считай, уже почти покойник. Вот, цветочки принесла. Свежие, с утра срезала у себя на огороде. Правда, они там только чёрные растут, но ведь красиво же?

Она бесцеремонно засунула тяжёлый, холодный букет ему в руки. Панкратов инстинктивно принял его, почувствовав, как мокрый стебель обжигает ладонь ледяной влагой.

— Маня, ты идиотка, — сказал он, но голос его дрогнул. — Я живой. Видишь? Дышу, говорю, стою.

— Ну-ну, — баба Маня покровительственно похлопала его по щеке сухой, морщинистой ладонью. — Это стадия отрицания, Серёженька. Все покойники сначала не верят. Ты главное, не переживай. Цветочки поставь в воду, они простоят до самой твоей... ну, до настоящей отправки. Счастливо! Я ещё зайду. Пирожков принесу. Поминальных.

Она развернулась, кряхтя, и, шаркая тапочками, пошла по лестнице вниз, оставив Панкратова стоять с букетом и открытым ртом.

Он захлопнул дверь так, что задребезжали стёкла, прижался к ней спиной и судорожно задышал. Букет он швырнул в мусорное ведро, где чёрные головки лилий перевернулись, словно ухмыляясь ему.

— Бред, — прошептал он. — Просто бред. Старая ведьма решила мне отомстить за страховку. Ну, я ей ещё устрою. Поздравлять меня со смертью! Нахалка!

Он выпил стакан воды, но вода показалась ему горькой. В голове стучала одна мысль: «С какой стати? Кто пустил этот слух?». Панкратов решил, что день начинается странно, но его это не остановит. Он оденется, выйдет в город и продолжит свою игру. Жизнь продолжается, чёрт возьми!

II.

Через час, натянув свой любимый плащ, который был ему велик на два размера и потому делал его похожим на летучую мышь, Панкратов вышел из подъезда. Дождь к тому времени прекратился, но небо оставалось свинцовым, тяжелым, давящим на плечи. Он направился к своей машине — старой, но нагло отполированной «Волге», которая стояла у самого крыльца.

На асфальте перед ней стоял раскладной стульчик с отбитой эмалью, а на стульчике восседал Жора — его товарищ по двору, таксист с философским складом ума, вечно пьяным взглядом и басом, который мог разбудить мёртвых. На Жоре был мятый пиджак, галстук, повязанный узлом в три оборота, и он держал в руках серебряный поднос, на котором лежали: конверт, несколько монеток разного достоинства и рюмка с мутной жидкостью.

Жора, увидев Панкратова, вскочил с такой прытью, какой от его комплекции нельзя было ожидать.

— Серёга! — заорал он на весь двор. — Братан! Ну ты красавец! Я всегда знал, что ты нежилец, но чтоб так эпично — это надо видеть! Поздравляю от всей души!

Панкратов остановился как вкопанный. У него начало дёргаться левое веко — дурной знак, который появлялся всегда перед крупными неприятностями.

— Жора, — процедил он сквозь зубы, — какого хрена? С каким ещё поздравлением? Ты тоже решил надо мной пошутить?

— Да какие шутки, Серёг! — Жора хлопнул его по плечу ладонью, которая была размером с лопату. Удар был такой силы, что Панкратов клацнул зубами и золотым короном чуть не прикусил язык. — До меня слух дошёл. Ты вчера, говорят, кирпичом по башке получил. Упал, очнулся — гипс. А ты — вон он, живой стоит! Ну, считай, живой пока. Пока жив, давай помянем!

Жора сунул ему в руки серебряный поднос, выхватил рюмку и плеснул туда из фляжки прозрачную жидкость, от которой разило не водкой, а каким-то самогоном, способным снять краску с забора.

— Пей, Серёга! За упокой твоей души! Пока она ещё тут, в твоём бренном теле!

— Я не буду это пить! — заорал Панкратов, отталкивая рюмку. — Я живой, чёрт вас всех дери! Я никуда не умирал!

Жора нахмурился, наклонил голову и прищурился, разглядывая Панкратова с таким видом, будто изучал муху под лупой.

— Живой, говоришь? — протянул он с сомнением. — Ну, похож. Но ты, Серёга, не обольщайся. Время-то идёт. Завтра-послезавтра — и ты точно уже там. На том свете. Так что давай, помяни себя. Чтоб помнили.

Жора ловко, как цирковой фокусник, зажал Панкратову нос и влил ему рюмку в рот. Панкратов закашлялся, выплюнул половину, почувствовав, как жгучая жидкость обжигает горло и желудок, оставляя послевкусие сивухи и керосина.

— А это, — Жора подсунул ему конверт, — тут триста тысяч от коллективов. Мы собрали! Ну как собрали... Я тебе должен был пятьсот за прошлый месяц, но я подумал: зачем покойнику деньги? Вот, двести отдаю, остальное прощаю. А это, — он пододвинул монетки, — тебе на дорожку. Чтоб Харону заплатить. Перевозчик такой у древних греков, он через речку переправляет. Очень достойный мужик.

— Какой Харон?! — взревел Панкратов. — В какую речку?! Вы все охренели!

Он попытался пройти к машине, но Жора ловко подставил подножку. Панкратов споткнулся, но удержался на ногах, чувствуя, как закипает в нём злоба.

— Серёг, ты чего? — расстроился Жора. — Я ж по-человечески. Давай я тост скажу. За упокой наглой твоей души, которая, надеюсь, будет гореть в аду вечно и не затухнет до второго пришествия! Ура!

— Иди ты в жопу, Жора! — крикнул Панкратов, садясь в машину и хлопая дверью.

Он завёл двигатель, и "Волга" взревела, как раненый зверь. Сквозь стекло он видел, как Жора машет ему рукой и кричит что-то весёлое, наверняка про то, что мотор у него теперь чисто дьявольский.

Панкратов вдавил педаль газа и выехал со двора, а вслед ему летел хриплый смех Жоры.

III.

Он ехал по мокрым улицам города N, сжимая руль так, что побелели костяшки. В голове стучало: «Поздравляю! Поздравляю!» — как заезженная пластинка. Ему казалось, что воздух в машине пахнет не выхлопными газами, а ладаном и воском. Он включил радио — тараканы какие-то запели про любовь, — выключил. Включил кондиционер — тот дунул ледяной плесенью, и Панкратов выругался.

— Чушь собачья, — бормотал он, лавируя между ямами. — Баба Маня — старая дура, Жора — алкоголик. Кто-то пустил слух. Надо найти ублюдка и наказать.

Он заехал на парковку у своего офиса — крошечного помещения на первом этаже, где висела вывеска «Панкратов и Ко. Консалтинг». На самом деле никакого «Ко» не было, был только он, но вывеска звучала солидно.

Он припарковался, вышел из машины, и едва ступил на тротуар, как заметил фигуру, которая направлялась к нему плавной, хищной походкой. Это была Алла — его бывшая жена. Высокая, худая блондинка лет тридцати пяти, с лицом, которое когда-то казалось ему красивым, а теперь напоминало маску стервы с базы. Алла была одета в чёрное платье, чёрные туфли на шпильке и держала в руках огромный траурный венок из белых хризантем с чёрной лентой, на которой золотыми буквами было выведено: «Любимому бывшему. Спи спокойно».

Алла увидела его и её тонкие губы расплылись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Серёженька! — пропела она, подлетая и целуя его в небритую щёку. Ощущение было такое, будто на лицо сел холодный слизень. — Поздравляю! Боже, как я рада! Ну, в смысле, я всегда знала, что ты сдохнешь, но так быстро — это просто подарок судьбы! Я аж прослезилась, когда услышала. Правда, от смеха.

Панкратов отшатнулся от неё, чувствуя, как в груди закипает ярость.

— АЛЛА! — заорал он, хватая её за плечи и тряся. — КАКАЯ СМЕРТЬ? Я СТОЮ ПЕРЕД ТОБОЙ! Я ДЫШУ! Видишь? Руки, ноги, голова!

Алла томно вздохнула, отстранилась и посмотрела на него с невыразимым сочувствием, которое бывает только у святых на иконах или у бывших жён, получающих алименты.

— Милый, — сказала она тоном психотерапевта, с которым беседуют с душевнобольными, — стадия отрицания — это нормально. Все покойники сначала не верят. Но это пройдёт. Вернее, ты пройдёшь. Ты, главное, не переживай за квартиру. Я уже её себе присмотрела. Она, кстати, будет отлично смотреться с новым дизайном. А за сына не волнуйся — он твои духи уже продал на Авито. Сказал, что на поминки накопит. Молодец, весь в меня — хозяйственный.

Она погладила его по голове ледяной ладонью, а второй рукой, с ловкостью фокусника, вытащила из кармана его плаща бумажник. Панкратов не сразу понял, что произошло.

— Это, — Алла помахала бумажником перед его носом, — как моральный ущерб. За всё, что ты нам должен за последние десять лет. А венок, кстати, можешь оставить себе. Поставь у кровати. Будет напоминать о том, какой ты был уютный покойник.

Она развернулась и, покачивая бёдрами, зашагала прочь, оставив Панкратова с венком в руках. Он хотел побежать за ней, но ноги словно приросли к асфальту. Он стоял и смотрел, как она садится в такси, а таксист — и это был Жора! — подмигнул ему из окна и крикнул:

— Серёг, я ж говорю, ты уже мёртвый! Только бабки ещё не отдал!

Панкратов выругался так грязно, как не ругался никогда. Он швырнул венок в урну, но тот не влез, и тогда он просто пнул его ногой, разбросав хризантемы по лужам.

Он вошёл в свой офис, надеясь найти утешение. Там, за столом, уже сидели его сотрудники. «Сотрудники» — громко сказано, на самом деле это были: секретарша Людочка, толстая, румяная девица с постоянно жующим ртом, и главный бухгалтер Марк Саныч — древний старик с лицом, похожим на сморщенный гриб, и очками, которые вечно сползали на кончик носа.

На столе, который обычно был завален бумагами, сейчас была расстелена белая скатерть. На ней стояли тарелки с икрой, красной рыбой, солёными огурцами и нарезанным лимоном. В центре возвышался огромный торт, покрытый белым кремом, на котором было аккуратно выведено: «Нашему любимому начальнику, который теперь на небесах».

Людочка, увидев Панкратова, радостно взвизгнула и захлопала в ладоши, от чего её щёки затряслись, как студень.

— Сергей Сергеевич! Ура! — защебетала она. — А мы вас не ждали! Ну, в смысле, мы думали, вы уже в морге! А вы — вон он, живой! Но мы уже всё равно стол накрыли! Пока вы ещё официально живой, устроим поминки на живца! Вы же любили корпоративы? Вот вам и корпоратив, только наоборот. Весёлые похороны!

Панкратов схватился за сердце. Оно бешено колотилось, выскакивая из груди, и ему казалось, что сейчас он действительно упадёт мёртвым.

— Люда, — прохрипел он, — кто пустил этот слух? Кто сказал, что я умер?

Люда задумалась, покрутила пальцем у виска, сделав вид, что вспоминает.

— А никто не говорил, Сергей Сергеевич, — пожала она плечами. — Просто все сами подумали: ну, такой козёл, как вы, долго не живёт. Слишком много нервов людям потрепали. И решили не ждать. Ну, а вдруг? А вы, смотрю, назло всем живы! Ну, ничего, мы подождём. У нас в холодильнике ещё одна закуска есть, на завтра. Если завтра умрёте — сразу разогреем.

Марк Саныч поднялся из-за стола, одёрнул свой вылинявший пиджак, который был ему велик на три размера, и подошёл к Панкратову с листом бумаги в дрожащих руках.

— Сергей Сергеевич, — сказал он проникновенным, скрипучим голосом, — я подготовил. Это расчётный лист. Там всё учтено: ваши долги, кредиты, алименты, штрафы, неустойки. Итоговая сумма — минус двести сорок тысяч рублей. Можете взять с собой на тот свет, чтоб не переплачивать. Я, знаете, экономный, я в гробу сэкономил бы. Там, на небесах, налоги, говорят, ещё выше.

— Марк! — взмолился Панкратов, хватая старика за лацканы. — Скажи им, что я живой! Скажи, что это идиотизм! Вы все сошли с ума!

Старик грустно покачал головой, достал огромный клетчатый платок и вытер несуществующую слезу.

— Живой? — переспросил он с сомнением. — Для бухгалтерии это не аргумент, Сергей Сергеевич. Вы для нас уже мёртвы. Я зарплату уже за декабрь вам насчитал, но выдавать не буду — зачем покойнику деньги? Переведу на похоронный фонд фирмы. Вы же не против? Ах, да, вы же уже ничего не решаете.

Старик развернулся, снял со стены портрет самого Панкратова, который тот повесил в гордом одиночестве, и приладил к нему чёрную траурную ленту. Затем вернулся на своё место, открыл журнал «Главбух» и сделал вид, что работает.

Панкратов оглядел свой кабинет. Людочка резала торт, напевая что-то весёлое про «за упокой». Марк Саныч что-то подсчитывал, бормоча: «Минус два сорок, плюс ноль пятьдесят... А, неважно, всё равно не жилец». В углу, на подоконнике, стояла ваза с ещё одними чёрными лилиями.

Он понял, что если сейчас же не выйдет отсюда, его настигнет инфаркт на месте. Он развернулся, выбежал из кабинета, перепрыгивая через ступеньки, и выскочил на улицу.

IV.

Он бежал по городу. Бежал, сам не зная куда. Плащ развевался за ним, как крыло раненой вороны, туфли скользили по мокрой брусчатке, и он несколько раз чуть не упал. Прохожие оглядывались на него, и ему казалось, что в их глазах он видит одно и то же выражение: «Смотрите, это ходячий покойник. Сейчас упадёт».

Он остановился у парка, присел на лавочку, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное, пот ручьями катился по лицу, смешиваясь с дождём. Он закрыл глаза и попытался успокоиться.

— Это сон, — прошептал он. — Просто дурной сон. Сейчас я проснусь, и ничего этого не было. Ни бабы Мани, ни Жоры, ни Аллы с этим венком.

Он открыл глаза. Мир не исчез. Напротив него сидел мальчик Петя — соседский парень лет двенадцати, который торговал газетами у метро. Петя был худым, как щепка, с вечно грязными руками и любопытными глазами. Он уже целый месяц просил у Панкратова сдачи, но тот всегда прогонял его.

— Дядя Серёжа! — крикнул Петя, подбегая. — А к вам завтра должны гроб привезти! Я слышал, как баба Маня Жоре рассказывала! Это правда, что вы уже покойник, но ещё ходите? Это круто! Вы как зомби! Можно мне с вами сфоткаться? Я в инстаграм выложу, у меня там пятьдесят подписчиков!

Панкратов хрипло засмеялся. Впервые за этот день он почувствовал, что не злится, а просто устал. Он взял у мальчика газету, сунул ему мятую двадцатку и развернул первую полосу.

На первой странице местной газеты «Вестник N» красовался его портрет. Та фотография, где он сидел на прошлом корпоративе с пьяной рожей и куском торта на щеке. Подпись гласила: «Скончался известный проходимец Сергей Панкратов. Город скорбит и отмечает». Внизу мелким шрифтом было написано: «По непроверенным данным, Панкратов мёртв уже неделю, но тело до сих пор не нашли. Жители города организовали стихийный сбор средств на его поминки. Деньги можно перечислить на счёт N...»

Панкратов прочитал этот номер счёта и узнал его. Это был его собственный счёт! Кто-то открыл сбор средств на поминки на его же карту!

— Да идите вы все! — заорал он, швырнул газету в лужу и побежал дальше.

Он бежал до тех пор, пока не увидел церковь. Маленькая, старенькая, с облупившимся куполом, она стояла в конце улицы, утопая в мокрых клёнах. Панкратов вбежал внутрь, тяжело дыша, и рухнул на колени прямо перед входом.

В церкви было тихо и сумрачно. Пахло ладаном, воском и старой древесиной. У иконостаса стоял отец Никодим — полный, краснолицый священник с густой бородой и глазами, которые видели столько исповедей, что им уже ничего не было страшно.

— Батюшка! — взмолился Панкратов, ползком приближаясь к нему. — Спасите! Все говорят, что я умер! Меня уже похоронили! В газете написали! Даже гроб завтра обещают!

Отец Никодим перекрестился, тяжело вздохнул и оглядел Панкратова с ног до головы. Взгляд его был спокоен и даже чуть насмешлив.

— Ну, сын мой, — сказал он глубоким басом, — если все говорят — значит, так тому и быть. Ты, главное, душой живи. А тело — оно бренно, как говорится. Прими всё с благодарностью. На, поставь свечку за себя. За здравие, значится. А то вдруг ошибка выйдет, и ты окажешься на том свете без припаса.

Панкратов выхватил свечу, зажёг её и долго стоял, глядя на огонь, который дрожал и метался, как его собственная душа. Он чувствовал, как мир рушится вокруг него. Как каждая секунда его жизни превращается в чью-то злую, ироничную шутку. В чей-то смех.

Он вышел из церкви и сел на скамейку у входа. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с дождём. Он плакал впервые за последние двадцать лет. Он понял, что больше никогда не будет таким наглым. Потому что наглость умерла. Её пристрелили. Задушили чёрными лилиями.