Поздравляю, ты умер! Часть вторая

Часть вторая

V.

Через час он вернулся домой, мокрый, грязный, разбитый. Он поднялся на свой этаж, открыл дверь и увидел, что в прихожей уже стоят чёрные лилии. Он забыл их выбросить, но они лежали в ведре, и казалось, что их стало больше. Их гнилостный запах заполнил всю квартиру.

Он прошёл в гостиную, сел на продавленный диван, снял мокрые туфли и долго смотрел в стену. В стене была трещина, которая напоминала ему ухмыляющуюся рожу.

— Так, — сказал он вслух. — Сергей Сергеевич, соберись. Ты не умер. Ты просто попал в параллельный мир, где все решили, что ты покойник. Но ты докажешь им обратное. Ты встанешь, умоешься, выпьешь коньяку и завтра пойдёшь в налоговую, заплатишь все долги, найдёшь того, кто пустил этот слух, и...

Он замолчал. В горле пересохло. Он встал, прошёл на кухню, налил себе полный стакан коньяка — самого дешёвого, какого только можно было найти в баре. Он залпом выпил его, чувствуя, как жгучая жидкость разливается по телу, согревая изнутри.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Вы думаете, я умер? А я живу! Я буду жить назло всем! Я куплю новый костюм! Я пойду в казино! Я...

Он хотел ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Что-то сжалось у него внутри. Не сердце — оно билось ровно, — а что-то другое, глубокое, что отказывалось подчиняться.

Он сделал шаг в сторону гостиной, чтобы лечь на диван и забыться сном, но ноги стали ватными. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Они росли, превращаясь в те самые лилии, которые он видел утром. Панкратов ухватился за косяк двери, но пальцы разжались, и он рухнул на пол, ударившись виском о ножку старого стола.

Последнее, что он услышал, был звук собственного хрипа — странный, булькающий, словно он пытался заговорить, но лёгкие отказывались. Последнее, что он увидел, — это перевёрнутое мусорное ведро с чёрными лилиями, которые торчали из него, как языки пламени.

А потом наступила тишина.

VI.

Через три часа баба Маня, решившая, что всё-таки надо принести пирожков «покойничку» (она была женщиной доброй, хоть и мстительной), поднялась на третий этаж. Она заботливо завернула пирожки в чистую тряпицу, перекрестила их и нажала на звонок.

Никто не открыл. Она нажала ещё раз. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Серёжа? — позвала она. — Открой, я это, пирожков принесла. С мясом. Вкусные.

Тишина.

Тогда баба Маня нагнулась к замочной скважине и принюхалась. У неё был нюх, который не подводил её с войны. Она сразу учуяла тот запах — сладковатый, чуть металлический, с ноткой коньяка и... смерти. Того самого запаха, который она знала с детства, когда умирали её родители, муж, соседи. Запах, который не спутаешь ни с чем.

Она закричала так, что зазвенели стёкла в подъезде.

— Караул! Убивают! Помогите!

На крик прибежали соседи. Жора с монтировкой в руке (он всегда носил её в машине, «на всякий случай»). Парень в кожаной куртке из первого подъезда. Мужики в телогрейках, которые всегда были рядом, когда нужна была сила.

Дверь взломали за три секунды. Жора просто дёрнул за ручку, и она поддалась — замок был старым.

Они вошли в прихожую и увидели его. Панкратов лежал на полу, раскинув руки в стороны, словно распятый на невидимом кресте. Глаза его были открыты и смотрели в потолок. В них застыло выражение: не страх, не гнев, а чистое, детское удивление. Как будто он только что понял какую-то главную шутку вселенной.

Жора подошёл, ткнул его носком ботинка в бок.

— Серёга? — спросил он осторожно. — Ты это... Ты чё, правда, что ли?

Тишина. Жора присел, приложил ухо к груди. Ничего. Тогда он взял его за руку, тёплую ещё, но уже безжизненную, и пощупал пульс. Пульса не было.

— Ох, ни хрена себе, — выдохнул Жора, выпрямляясь. — Я думал, он шутит. А он, сука, серьёзно. Поздравлял, поздравлял — и допоздравлялся.

Он замолчал, потом глянул на бабу Маню, которая стояла с открытым ртом и выпавшими пирожками, а потом расхохотался. Хохот его был громким, басовитым, он разносился по коридору, сотрясая стены.

— Мань, — выдавил он сквозь смех, — а помнишь, как ты ему цветы подарила? Чёрные, говоришь? Ирвис? Они, наверное, и сработали! Ты его накаркала!

Баба Маня перекрестилась, часто-часто, и запричитала:

— Господи, Царствие Небесное! А я ж ему утром сказала: «Поздравляю с кончиной!» И он взял букет! И он умер! Это я, старая дура, его и убила! Вот тебе и шутки! Не шути с покойниками, Маня, не шути!

Она упала на колени и начала рыдать, но рыдания её были похожи больше на истерический смех.

Жора погладил её по голове.

— Мань, ты тут ни при чём, — сказал он хмуро. — Он сам. Коньяк, сердце, стресс. Мы его так допоздравляли, что он просто не выдержал. Смерть от поздравлений — редкий случай, но теперь у нас есть статистика.

VII.

Весть о том, что Панкратов таки умер, разнеслась по городу за час. Она передавалась по телефонной сети, как пожар, с каждым звонком обрастая новыми подробностями. Говорили, что он встал, выпил коньяк, сказал: «Я живу!» — и упал замертво. Говорили, что на лице у него была улыбка. Говорили, что он умер от смеха.

В офисе разрывался телефон. Людочка, уронив трубку, замерла на секунду, а потом громко, во весь голос, завопила:

— Ну блин! А я торт уже съела! Надо новый заказывать! И шампанское! Все мои планы рушатся!

Марк Саныч снял очки, протёр их, с невозмутимым видом достал тот самый расчётный лист и поставил жирную печать «АННУЛИРОВАНО».

— Вот и пригодилось, — сказал он с печальной гордостью. — Всё по закону. Теперь наследникам.

Алла, бывшая жена, узнала о смерти, когда красила ногти в салоне. Она не заплакала. Она задумчиво посмотрела на маникюр, потом достала телефон и набрала риелтора.

— Слушай, — сказала она деловым тоном, — тот трёхкомнатный в центре, помнишь? Да, я передумала. Беру. Муж умер. Ну, бывший. Какая разница? Поздравьте меня! И, кстати, несите шампанское.

Соседский мальчик Петя нарисовал на асфальте перед подъездом портрет Панкратова с нимбом, с золотым зубом и с надписью: «Здесь жил и умер крутой зомби. А мы его любили (неправда)». Он поставил рядом пустую банку из-под газировки и написал: «Сбор средств на памятник. Можно копейками».

VIII.

Похороны состоялись через три дня. Город N никогда не видел таких весёлых похорон. На них собралось полгорода — не потому, что Панкратова любили, а потому, что все хотели удостовериться: а точно ли он умер? А вдруг он опять воскреснет и начнёт впаривать полисы? Вдруг это очередная его схема?

Гроб стоял в центре зала ритуального бюро. Он был чёрным, с серебряной отделкой, и выглядел так дорого, что все удивлённо переглядывались — откуда у жулика деньги на такой? На самом деле гроб оплатил Жора, который собрал деньги «с коллективов» — на тех же началах, что и утром, когда он «поздравлял» Панкратова.

Лицо покойника было спокойным. Гримёры постарались на славу: они не скрывали морщины и синяк на виске, но придали лицу лёгкую, почти счастливую улыбку. Золотой зуб блестел в свете ламп, словно он ухмылялся над всей этой комедией.

Жора, одетый в чёрный пиджак, который трещал на плечах, подошёл к гробу и громко, на весь зал, произнёс:

— Ну что, Серёга, старый козёл. Ты хотел, чтобы тебя поздравляли? Мы поздравили. Ты хотел быть мёртвым? Ты им стал. Поздравляю. Ты добился своего. Теперь ты официально покойник. Спи спокойно. Там, наверху, тоже есть бабки, которые можно развести.

Баба Маня поднесла к гробу уже не чёрные, а белые розы — в знак примирения. Она тяжело вздохнула, вспоминая, как всучила ему чёрные лилии, и прошептала:

— Ну вот, Серёжа. Ты тогда не поверил, а я знала. У меня чуйка. Принимай цветочки, теперь уже настоящие. Спи спокойно, нахал. Ты был нехороший человек, но смешной. Очень смешной.

Людочка выступила с речью. Она держала бумажку в дрожащих руках, но вместо того, чтобы читать официальную речь, она заговорила от души:

— Сергей Сергеевич, — начала она, всхлипывая, но в голосе её слышались смешливые нотки, — вы был... вы был... ну, вы был! Мы запомним вас таким! Наглым, вредным, с этим вашим парфюмом, от которого у всей конторы голова болела. Вы оставили след. Пятно, конечно, но след! И мы... мы... мы будем помнить, как вы нас поздравляли с зарплатой, а потом не платили!

Она не выдержала и захихикала, а за ней захихикали и остальные.

Марк Саныч, стоя у гроба, вытащил блокнот и начал что-то записывать.

— Минус гроб, минус цветы, плюс поминки... — бормотал он. — Наследство, кстати, не покрывает. Ну и хрен с ним.

IX.

Когда гроб опускали в могилу, Колян Лысый, тот самый, который когда-то получил по колену трубой, стоял в толпе. Он пришёл, чтобы отдать последние почести старому врагу. Он бросил горсть земли на крышку и мрачно сказал:

— Отмучился, Серёга. Отработал свою наглость. Спи спокойно. И не возвращайся. А если вернёшься — я тебе вторую ногу сломаю.

Жора встал у могилы, вытащил фляжку и плеснул водки на землю.

— За упокой души раба Божьего Сергия, — сказал он торжественно, — который умудрился умереть быстрее, чем мы успели его нормально похоронить. Спасибо за поздравления. Мы их запомним.

Все засмеялись. И этот смех был громче траурного марша.

X.

Прошёл месяц. Памятник Панкратову уже стоял на могиле — серый гранит, с выбитой фотографией и надписью. Но надпись была не обычной. Кто-то из неизвестных, возможно, Жора, возможно, баба Маня, а может, сам Панкратов, договорившись с могильщиком из загробного мира, сделал так, чтобы на памятнике было выбито:

«Сергей Сергеевич Панкратов. 1978–2026. Не жил, но старался. Поздравляем!»

И эта надпись стала городской легендой. К ней приезжали туристы, фотографировались, хохотали. Говорят, у могилы всегда лежали свежие чёрные лилии — кто-то неизвестный продолжал приносить их, словно поздравляя покойника с очередной годовщиной.

XI.

А в городе N появился новый наглец. Молодой, шустрый парень в дешёвом костюме, с такими же бегающими глазками и таким же золотым зубом, который он явно вставил по образу и подобию Панкратова. Звали его Вадик.

Он попытался провернуть ту же схему — зайти к бабе Мане и впарить ей поддельный полис. Он уже занёс ногу над порогом, расправил плечи, готовый сказать свою коронную фразу, как вдруг баба Маня открыла дверь раньше, чем он постучал.

Она стояла в прихожей, глядя на него своими старыми, мудрыми глазами, и в руках у неё была книга «Сборник молитв для упокойников».

— Внучек, — ласково сказала она, — а ты знаешь, что у нас тут традиция? Мы всех наглых поздравляем с их смертью. Хочешь, я тебя тоже поздравлю? У меня цветы уже есть.

Вадик опешил.

— С какой смертью? Я живой!

— Ну-ну, — подмигнула баба Маня, — все так говорят. Пойдём, я тебе свечку поставлю. За здравие. А там, глядишь, и пригодится. Ты ведь, наверное, и с Панкратовым знаком не был? А зря. Он был твоим учителем. Учителем жизни. И смерти.

Вадик, не поняв юмора, насупился и хотел уже уйти, но, обернувшись, увидел, что за ним стоит целая толпа. Жора с рюмкой водки. Парень в кожаной куртке с лезвием. Мужики в телогрейках. И Рубен, который стоял у ларька и уже точил нож, глядя на Вадика с философской улыбкой.

— Стоять, — сказал Жора, кладя руку ему на плечо. — Ты куда, братан? Мы же тебя ещё не поздравили. Это у нас традиция. Провожаем наглых в последний путь, пока они ещё живы.

Вадик побледнел.

— Не надо меня провожать, — выдавил он. — Я лучше уйду.

— Не уйдёшь, — весело сказал Жора. — Ты у нас теперь новый герой. Будешь вместо Панкратова. Только учти: его уже похоронили, а ты ещё пока гуляешь. Но мы тебя не оставим.

И они повели его в сторону помойки, где когда-то сидел Лёха Палыч.

XII.

А на кладбище, над могилой Панкратова, ветер срывал траурную ленту. Но на ней уже была приписка, сделанная чьей-то неизвестной рукой — может быть, Жоры, может быть, бабы Мани, а может, самого покойника, который нашёл способ пошутить даже с того света:

«Кстати, Серёга, на том свете, говорят, тоже наглых любят. Поздравляем тебя ещё раз. Ты — самый лучший покойник в этом году. А может, и в следующем».

И это был финал. Жёсткий, чёрный, ироничный, как жизнь самого Панкратова. Он родился нахалом, жил нахалом и умер... ну, как умер. Зато запомнился. И его все поздравляли. Даже когда он перестал дышать.

КОНЕЦ.