Снежный плен 1 часть глава 2 школьный вечер

С утра я чувствовал себя странно — будто внутри меня завелся моторчик, который толкал вперёд, не давая усидеть на месте. Обычно я просыпался с тяжелой головой и мыслью: «Опять этот день». Но сегодня, даже несмотря на то что на улице по-прежнему мело и батареи грели из рук вон плохо, у меня внутри горел маленький, но упрямый огонек.

Я отвез Сашку в школу, поцеловал его в макушку и сказал:

— Сегодня заберу тебя пораньше. Сделаем уроки, а потом у нас будет важный разговор.

— Про поездку? — шепнул он, оглядываясь, чтобы никто из одноклассников не услышал.

— Про поездку, — подмигнул я.

Он улыбнулся так широко, что на его щеках появились ямочки, и побежал в раздевалку, оставив меня стоять у школьного крыльца. Я смотрел ему вслед и думал: «Как же я раньше не решился на это? Сколько лет мы потеряли в этой серости?»

День на работе тянулся медленно, как жевательная резинка. Я сидел в своем закутке, уставленном папками с отчетами, и смотрел в монитор, но цифры плыли перед глазами. Начальник, Петр Степанович, дважды заходил в отдел и бросал на меня подозрительные взгляды.

— Андрей, — сказал он, остановившись у моего стола. — Что-то ты сегодня задумчивый. Опять отчеты не готовы?

— Будут, Петр Степанович, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто хочу кое-что у вас спросить. Можно к концу дня зайти?

Он удивленно поднял брови — я никогда не просился к нему на разговор, всегда старался держаться подальше от его кабинета. Но он кивнул и отошел к себе, громко хлопнув дверью.

Я выдохнул. В груди заворочался страх, но я подавил его. Я уже принял решение. Осталось только переступить через себя.

В четыре часа я забрал Сашку из продленки. Он выбежал ко мне с портфелем в руках, перепачканный чернилами — они на уроке рисования делали аппликации. В руках он держал сложенный пополам лист бумаги.

— Пап, смотри! — крикнул он, подбегая. — Я нарисовал море! Как там, у тети Лены. Помнишь?

Он развернул рисунок. На нем было синее море, желтое солнце, которое занимало полнеба, и несколько пальм с забавно закрученными листьями. В углу стояла подпись, выведенная неровными печатными буквами: «Мы там будет». И хотя слово «будем» было написано с одной «м», я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Здорово, сынок, — сказал я, присаживаясь перед ним на корточки. — Очень красиво. Мы обязательно там будем. Скоро.

Он запрыгал вокруг меня, и мы пошли домой, взявшись за руки. Снег хрустел под ногами, ветер дул в лицо, но мне казалось, что я уже чувствую тепло. Странное ощущение, почти магическое. Я знал, что через неделю мы уедем, и каждый шаг приближал нас к этому.

Дома мы сделали уроки. Сашка сидел за столом, нахмурив брови, и писал палочки в прописи, а я проверял его тетрадь по русскому языку. Вдруг он поднял голову и спросил:

— Пап, а почему здесь пишется «чувство» с буквой «в»? Мы же её не слышим. Вот — ч-у-в-с-т-в-о. Почему так много букв?

Я улыбнулся. Этот вопрос он задавал уже раз десятый за последние два года, и я всегда терпеливо объяснял одно и то же.

— Это словарное слово, сынок. Его нужно запомнить. В русском языке много слов, которые пишутся не так, как слышатся. Это надо просто учить.

— Скучно, — проворчал он, но послушно переписал слово в тетрадь три раза.

Я вышел на кухню, чтобы поставить чайник, и вдруг остановился у окна. За стеклом медленно, как в замедленной съемке, падали снежинки. Они были крупные, пушистые, и кружились в свете уличного фонаря, как маленькие белые балерины. На подоконнике лежала горка снега — продувало из щелей, которые я заклеивал уже дважды этой зимой.

Я смотрел на этот снег и думал о том, сколько же таких вечеров мы уже пережили. Три года в этой промерзшей квартире, два — в предыдущей, где тоже было холодно, но хотя бы были соседи, которые не орали по ночам. Я вспомнил, как сидел здесь же, в прошлом январе, когда Сашка болел ангиной, и я боялся, что не хватит денег на антибиотики. Тогда я занял у коллеги, и мы продержались. Но это не жизнь, это выживание.

Я посмотрел на свои руки. Они были в цыпках — от постоянной смены температур, когда я мыл посуду в холодной воде или шел по улице без перчаток, потому что старые порвались, а новые купить было не на что. Я вдруг остро, почти физически ощутил, как этот холод забрался в каждую клетку моего тела. И не только зимний холод — холод, который накопился внутри за годы неудач, разочарований и тихой отчаяния.

Вспомнилось, как мы с женой ссорились всё чаще и чаще. Она говорила: «Ты бездарь! Ты никуда не стремишься! Сидишь в этой дыре и ноешь, что все плохо, а сам ничего не делаешь!» — и в этих словах была правда. Я действительно ничего не делал. Я просто плыл по течению, боясь что-то изменить, боясь сделать шаг в неизвестность. А когда она ушла, я успокаивал себя тем, что «так даже лучше», но в глубине души знал: это я виноват. Это я не смог дать ей того, что она хотела.

Но теперь я мог дать это Сашке. Не деньги, не роскошь — я дам ему солнце. Я дам ему шанс вырасти не в сером, холодном городе, а там, где улыбаются люди, где фрукты дешевле хлеба, где можно гулять в майке в декабре. Я дам ему детство, которого у меня самого почти не было, потому что я вырос в таком же холоде, в таком же равнодушии.

— Пап, я сделал! — крикнул Сашка из комнаты. — Можно я посмотрю мультики?

— Можно, — ответил я, но голос мой дрогнул.

Я вернулся в комнату. Сашка уже сидел на диване с моим старым планшетом, который держался на честном слове и подзарядке раз в три часа. Он листал YouTube в поисках мультиков, а я сел рядом и обнял его за плечи.

— Саш, ты помнишь, как мы летом на море ездили? — спросил я.

— Конечно, помню, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Там было здорово. Мы купались, и я нашел большую ракушку. Она до сих пор у меня в коробке лежит.

— А что тебе больше всего понравилось?

Он задумался, отложил планшет и посмотрел на меня серьезным, взрослым взглядом.

— Что ты не был грустным. Ты там смеялся. Ты меня на плечи сажал, и мы ходили по набережной. Я помню, как пахло морем — соленым, свежим. И мы ели мороженое, а оно таяло на солнце, и я весь перепачкался. А ты смеялся.

Я сглотнул. Он запомнил мой смех. Он запомнил, что я был счастлив. А ведь это было всего десять дней, почти два года назад. Десять дней за два года — вот что осталось от настоящей жизни.

— Сынок, — сказал я, помолчав. — Мы скоро снова туда поедем. И останемся там надолго. На много лет.

— Правда? — его глаза расширились, и в них заплясали огоньки.

— Правда. Я уже все придумал. Мы купим билеты на поезд, соберем вещи и уедем. У нас там будет новая квартира, новая школа, новое всё.

Он помолчал, потом прижался ко мне и прошептал:

— Я хочу, чтобы ты всегда смеялся. Как там.

И я обнял его так крепко, как никогда раньше. Я не плакал — я давно разучился плакать, — но внутри все дрожало от этого обещания, которое я дал ему и себе.

Вечером, когда Сашка заснул, я снова сел за стол. Я достал блокнот и начал писать список дел. В нем было всего несколько пунктов, но каждый из них казался горной вершиной. Уволиться. Сдать квартиру. Купить билеты. Купить билеты — это главное.

Я пересчитал деньги. Четыре тысячи двести рублей. Билеты до Адлера в плацкарте, как я выяснил, стоили примерно четыре тысячи. Оставалось двести рублей на первое время. Но я знал, что у тети Лены можно попросить помочь, хотя бы до первой зарплаты. Она добрая, она не откажет.

Я закрыл блокнот и почувствовал, что сердце стучит быстро и ровно. Это было не от страха. Это было от предвкушения.

За окном всё так же падал снег, но мне казалось, что среди белых хлопьев я вижу отблески солнечного света. Там, далеко на юге, нас ждал новый мир. И я сделаю все, чтобы мы в него вошли.