Избранница. Наваждение

Проснулась она от того, что луч солнца упёрся ей прямо в закрытые веки.
Зажмурилась сильнее — не помогло. Свет просачивался сквозь ресницы красным, настойчивым, бескомпромиссным.
Зубы с досады сжались, а рука сама нащупала край одеяла и натянула на голову. Темно. Хорошо. Но жарко. Можно ещё пять минут до эфира подремать...
Какого ещё эфира, дура??? Сегодня тебе совсем не надо в студию, тебе надо...
Заорал будильник.
Она поморщилась ещё больше — значит, трудовые будни официально вступили в права.
Семь часов утра...
Она ударила по телефону ладонью — промахнулась, он упал со тумбочки. Орал уже с пола, приглушённо. Как джингл, который не вовремя врубили.
Рука свисла в кровати, и пальцы уже почти касались экрана этого орущего недоразумения.
Выключить? Или пусть сдохнет сам?..
А ещё эта дурацкая портьера…
Вот же зараза. Она. Сама. Та самая дура, которая вчера об этом подумала, но конечно же не задвинула её до конца — после аэропорта приползла, вырубилась как есть.
И вот теперь эта щель светила ей прямо в морду, как софит на съёмках.
Встать и задвинуть. Просто два шага.
Но она не двигалась, ибо если встать и задвинуть — всё, провалится обратно в сон. До вечера. Просто потому что знала: всё пока можно было подбить здесь, дома, потому до монтажа оставались ещё почти сутки, а уж продакшн?..
Эти тоже разберутся, она в них не сомневалась.
И в себе она тоже не сомневалась, потому что знала: она так не сделает. Потому что вторник. Потому что начало нового витка.
Цикл.
Слово легло на мозг тяжёлым, как мокрое полотенце.
Офис. Планёрка. Менеджеры с девайсами и вопросами про охваты. Отчёты по рекламодателям.
"А давайте вот это в сетку вставим?" — "Не влезет". — "Ну попробуйте".
Потом спонсоры. Рейтинги.
"Почему упала вовлечённость?"
Она едва слышно вздохнула.
Телефон на полу тоже захлебнулся и замолчал, обнажив эту дурацкую тишину. Не студийную, готовую взорваться очередным моментом. Мёртвую — без шумов, без эквалайзера в ушах, без голоса звукача на соседнем кресле.
Невыносимая тишина.
Она открыла глаза и узрела привычную картину: луч расползался по стене, заставляя блестящую крошку дорогих обоев ярко поблескивать. Так там было всегда. Так там и будет — до тех самых пор, пока эти обои не переклеят…
Наверное, не переклеят; ремонт был свежий. В отличе от заставки в утреннем шоу, которую они планировали обновить к лету, но которую уже не обновят. Никогда.
Пальцы, напряжённо сжавшиеся в одеяле, разжались.
«Вставай. Ну же. Чего лежишь, как будто тайминг тебя уже не касается?»
А ноги уже скинули одеяло. Раньше, чем мозг принял решение.
Босые ступни на паркете, ледяном и неприятном, — это и правда холодно. Совсем не то ощущение, что овевало её ноги на тёплой плитке её жаркой душной виллы, — в широтах балеарского бриза, откуда она вчера и вернулась в свою неуютную московскую квартиру.
Она дошла до окна и сдёрнула портьеры по обе стороны. Кольца на гардине звякали, ткань поддавалась рывками, тяжело…
Ещё через три секунды комнату полностью залило ярким солнечным светом.
У окна она тоже долго думать не стала, она развернулась к двери.
Так. Ванная. Умыться. Потом кофе — двойной, без молока. Потом одеться.
Она посмотрела на шкаф.
Сегодня будет менеджмент — значит, ей нужна деловая блузка, брюки-стрейч и каблуки. Низкие, чтобы не бесили к обеду.
Телефон на тумбочке у умывальника снова ожил — вибрация. Сообщение. Потом ещё. И ещё.
Утро, чёрт его возьми. Вместо со всем его привычным таймингом.
Она пробежалась лишь по самым главным:
Саунд-дизайнер: «Бэки к третьему сегменту готовы, скинул в папку на рабочем столе» 
Продюсер: «Созвон в 10. Всё в силе?» 
Ведущий: «Теперь точно сокращаем хронометраж. Гость тянет резину»…
Она перевернула телефон экраном вниз.
Кофе. Сначала кофе. Потом — всё остальное. Планёрка, сетка, рейтинги, хронометраж.
Потом.
А пока был кофе. Из банки — три ложки, без горки. И овсяная каша — из пакетика. С ароматом черники…
Что ж.
Она не знала, нравилось ли ей или нет это ощущение: ощущение пустоты. Раньше её будили учтивые руки бабы Раи и аромат кофе, который она приносила с собой своим грузным телом, а сейчас баба Рая с завтраками и кофе была далеко, и ей приходилось пить уже свой кофе и есть эту бурду, потому что готовить что-то самой было… попросту лень…
Ткнув кнопку автоответчика, она привычно прослушала оставленные сообщения.
— Привет!..
Услыхав этот голос, она раздражённо качнула головой и вырубила автоответчик тычком пальца такой силы, что больно стукнула ноготь, а теперь, бесцельно пялясь в окно…
К горлу снова подступал комок, но пока она сумела его сглотнуть.
Что ж.
Сомнения в близком человеке — вещь всегда тяжёлая. Настолько, что под её тяжестью могут рухнуть и рассыпаться самые долгосрочные отношения…
И вот пришло это утро — она тупо смотрела в окно. Парк, двор, машины, голуби на асфальте. Всё как вчера. Как позавчера. 
Горло сжалось. Вдох — неполный. Ещё один. Воздух будто застрял. 
Кофе остыл. Каша — тоже. 
К этому комку она уже не притронется, она знала.
И что близкий ей человек, не дрогнув, её предал, — она теперь и это знала наверняка.
Да, когда она увидит его снова, он обязательно соврёт ей в лицо.
Надо же. Два года…
Нет — два года и четыре месяца.
А теперь в его жизни был кто-то… другой. И вот так — просто и красиво. На теплоходе.
О да…
Теплоход. Белый борт. Её руки на его плечах. И на голове — эта чудесная соломенная шляпка. С голубой лентой. И изящные золотые часики — на правом тоненьком запястье.
Да, Крис — левша. 
Ложка с недоеденной кашей со стуком шлепнулась в остывшее месиво — так сжалось вдруг горло.
Она сглотнула. Не помогло, ибо...
Да, целоваться на белоснежном теплоходе — это должно быть очень приятно. Ведь они даже не заметили её. Была лишь её талия и его ладонь. С оттопыренным большим пальцем  — он всегда так гладил женскую спинку, когда не нервничал.
А на этой палубе он не нервничал точно.
Она зажмурилась.
Платье. Белое. Из льна. Мятое у пояса.
Краем уха она услышала — телефон на столе снова вжикнул.
Почему он так с ней поступал? И почему она сама не выяснила их отношения до конца, а просто оставила их? Целующихся? Одних… На сказочном теплоходе… Ведь они даже не заметили её!..
«Увидимся. Через неделю. Уже скучаю». 
А теперь он стоял у борта. Не один. 
Её руки — на его плечах. Его ладони — на её талии. Губы — близко. Потом ещё ближе. И белый лён. Который смялся.
А она сидела там. В машине. В десяти метрах от них. И эти дурацкие десять секунд. Может, больше.
Да, они теперь навсегда остались в её памяти.
А они даже не поняли. Даже не оглянулись!
Зато теперь она знала всё наверняка, и…
Да, картинки в её голове слились в эдакий своеобразный калейдоскоп.
Теплоход. Его руки. Её талия. Закат. 
Потом — она сама. И Лос-Анджелес. Тот самый, куда она и отправила его ещё неделю назад — на работу.
«Увидимся. Через неделю. Уже скучаю».
Сама она тоже на одном дыхании оттарабанила несколько шоу. Она уже собиралась лететь в русскую столицу!..
Не успела. Даже поклажу не успела собрать, а ей уже донесли эту весть. И…
В первый момент… Нет, она не поверила, но…
Теплоход. Руки. Талия. Губы. Лён…
У неё и у самой тоже было такое платье — льняное. В прошлом году. На их...
Да, на той вечеринке. И тоже мятое. И его рука — на её талии. И палец — гладил её. Не напрягаясь. 
Она сглотнула.
Теперь он снова стоял на палубе белоснежного теплохода, пришвартованного в порту Ибицы, и ослепительно улыбался — но не ей. Другой.
О да, он: красавчик—шатен, весь в белом, ослепительно счастливый…
И она: хорошенькая блондинка в соломенной шляпке, вся в белом, ослепительно счастливая…
Эта картинка впечаталась ей в мозг. Как ожог.
Камер там не было. Фотографов и режиссёра тоже.
Вообще никого не было.
Были лишь они, теплоход и глубокое синее море, в едином порыве слившееся у горизонта с небом…
И — белый… Белый… Белый…
Она зажмурилась.
А ещё это мерзкое слово, которое он ей скажет, когда — или если — она посмеет высказать ему всё вслух: «понарошку».
Понарошку…
Да, понарошку. Совсем не в пример той земле, что уже ходила под её ногами ходуном: она видела, как он смотрел на эту Крис на той вечеринке. И она отлично знала этот взгляд — тот самый, что когда-то принадлежал лишь ей…
Надо же. Кажется, она добилась своего, не так ли?
Эта противная маленькая муха выросла до размеров огромного слона. А повернуть процесс вспять?
Нет. Не получится. Это она знала, как свои пять пальцев.
Она уткнулась в свою записную книжку — только чтобы не думать…
— Я сказал, чтобы он в субботу к часу подъехал к фонду. Ну, чтобы время не терять. Там пополудни собрание это ваше закончится, ты даже пообедать успеешь… Аликс?
Голос Шурика в трубке вывел её из задумчивости, и, оторвав взор от лиственного парка под окнами двенадцатого этажа, она осторожно отпустила ламели жалюзи и, наконец, решилась.
— Хорошо. Тогда я сама с ним встречусь. Только напомни, как его зовут.
— Его-то? Марс.
— Ух ты…
— Забавный мужик, кстати, но сама? Точно?
— Да. Сама. Может, даже отговорить его удастся.
— Не, не удастся. Я уже пробовал, а он заладил, хочу, и всё тут. Архипов Марс Леонидович. Вот.
— Хорошо. Только учти, что я… наверное, не одобряю всё это.
— Да, слышу. Голос твой мне, конечно, не нравится. Эй, Михаэльевна, ты там точно в строю? Голос как после трёхдневного рейва.
Ответила она не сразу, тщетно борясь с мерзким ощущением стойкого похмелья: дикое сочетание транков — и именно того самого трёхдневного рейва, на котором они и протусили все эти выходные.
Идеальная атмосфера, чтобы улизнуть от мыслей о белом льне.
Только теперь трёхдневный рейв остался в анналах, оставив этот жуткий привкус розового шампанского и отупляющего «Ксанакса», потому так худо она будет чувствовать себя ещё долго. Наверное, даже до вечера — вот почему в глубине души была рада, что Шурик был и что всем этим занимался именно он.
— По-моему, нет… Вот и хочу заняться этим Марсом сама. Мне нужно что-то поделать… Я имею ввиду, ещё. Что-то другое.
Он лишь хмыкнул. Что ж.
— Да понял я тебя. Даю добро. И проблем с ним не будет. Мне даже кажется, что мужик влюблён в тебя по уши.
Теперь уже и она сама мрачно фыркнула и просто ненавидела саму себя за это дурацкое состояние, когда всё бесило и ничего не помогало, ибо на сей раз даже музыка прошла как-то… мимо. И оттого ей делалось теперь совсем уж не по себе.
— Кстати, Никитка передал тебе привет.
О. Хоть что-то новое. Она даже посмела улыбнуться, глядя невидящим взглядом поверх немытой посуды в раковине.
— Аликс?
Она аж вздрогнула от этого голоса в трубке, а когда поняла, что этот странный туман в глазах — это просто те самые — едва сдерживаемые и пропитавшие её насквозь — слёзы, она быстро смахнула их.
— Передай ему, что мама любит его. Больше всего на свете.