Дитя Вудстока. Глава 1. Зеркало тётушки Элизабет

   Медленно и торжественно настенные венские часы пробили четыре раза; близилось время послеобеденного ланча, который, к слову сказать, носил здесь в последнее время характер скорее символический, нежели традиционный. В доме из постоянных обитателей теперь проживали две женщины: хозяйка миссис Лэнгмор и экономка, она же прислуга уже не в одном поколении Азалия Гарфилд, однако стремление соблюдать давно установленные порядки, весьма характерное для уроженцев северо-восточных штатов, особенно если их генеалогия насчитывает не меньше полутораста лет, негласно требовало следовать заведённым с незапамятных времён условностям. И дело даже не в том, что потомки якобы первых поселенцев в здешних местах обязаны соблюдать давние традиции, истоки которых в последнее время некоторые легкомысленные категории граждан стали подвергать сомнению и даже насмешке; сама атмосфера происходивших светских церемоний и их незыблемость способствовали лишь укреплению той значимости, что, по глубокому убеждению миссис Лэнгмор, являлось основоположным фактором в любой общественной структуре.
   
   Миссис Лэнгмор недавно исполнилось сорок девять лет; последние пять она вдовствовала, с гордой печалью неся ту ответственность, с которой ей довелось столкнуться волею обстоятельств. И уже не хотелось признаваться, что дела в доме и семье становились всё горше и незавиднее. Внешний вид, правда, нисколько не изменился: время от времени сюда наведывались подрядчики, ремонтируя и отделывая фасад коттеджа и его внутренние помещения, в летнюю пору газонокосилки аккуратно подстригали лужайки и небольшой сад в глубине участка, и даже пожилой сосед мистер Хейдли, бывший юрист и большой любитель садоводства, охотно и за номинальную плату ухаживал за каштанами и магнолиями, посаженными здесь ещё в прошлом веке; одним словом, никаких признаков запущенности или даже небрежного ухода. Да и Азалия, само собой, не оставалась в стороне, содержа имущество в должном порядке. Счета в банке потихоньку множатся благодаря грамотному капиталовложению в акции сталелитейного завода в Коламбусе ещё в бытность покойным мужем. Казалось бы, все условия для стабильного и благого если уж не процветания, то на худой конец в ближайшие годы спокойного и без нужды жития-бытия, чего не скажешь, к примеру, о младшем братце Ханны: прогорел на фондовой бирже с какими-то сомнительными сделками и теперь сводит концы с концами где-то в Мэриленде, рядовым коммивояжёром на побегушках… 

   Вот так и устроен мир почему-то: не получается воздавать по заслугам тем, кто в полной мере их достоин и которых по чести и совести добивается. Кто виноват? Со всех сторон кричат о коммунистической экспансии, что свободному миру угрожает опасность порабощения, но кто знает, где она теперь на самом деле, эта опасность: за последние годы всё так перемешалось и подверглось бичеванию, что большинство простых людей уже и не ориентируется, в какую сторону за помощью или просто советом обратиться…
   — Чай готов, мэм, – вернула хозяйку дома из минорных раздумий в действительность Азалия, как обычно бесшумно и непринуждённо появившаяся в гостиной. – Вам сюда принести или будете на веранде?
   — Пожалуй, лучше на веранде, Азали, – рассудительно заметила в ответ миссис Лэнгмор. – Уже почти лето, чудная погодка, и незачем сидеть в четырёх стенах.
Служанка, одобрительно кивнув, пошла накрывать; хозяйка дома медленно поднялась с кресла и побрела к выходу, снова погрузившись в измышления о несовершенстве современного мира.
 
   Накануне она получила письмо из Вашингтона от кузины Рэйчел Стаффорд, с которой регулярно переписывалась с тех пор, как овдовела, и которая работала в институте социологических исследований и занималась вопросами молодёжного психоанализа. Данные, которыми Рэйчел располагала и решила поделиться с родственницей-подругой, действительно потрясли обеих. И если вкратце срезюмировать большинство фактов, выложенных на бумаге просвещённой кузиной, общий смысл можно было выразить одной фразой: полное падение нравов… «И здесь можно не сомневаться, дорогая Ханна, – уже добавляла от себя обескураженная Рэйчел, – что такое резкое неприятие почти всего, что исходит от старших поколений, в том числе и нас с тобой, порождено в первую очередь этой вьетнамской авантюрой. Поверь, уже никто не боится выражать это в открытую и без последствий для себя. Вашингтон бурлит, кругом пикеты этих волосатых оборванцев и полиция, выходить на улицу стало опасно, хотя серьёзного криминала как будто не замечено…»
   В общем-то ничего нового, похожего хватает и здесь, в Огайо, да и, пожалуй, в любом штате: толпы протестующих, среди которых много отслуживших в самом Вьетнаме; все заросшие и растрёпанные, а про одежду и вообще упоминать неприлично, причём представительницы прекрасной половины нисколько не уступают в расхлябанности и манерах. Однако больше насторожило в письме другое: упомянув в одной из фраз студентов, в том числе бывших или же временно в отсрочке, Рэйчел добавила, что «именно они вызывают особое беспокойство властей, поскольку являются основными, если не главными, действующими лицами в этих вакханалиях зашарпанного пацифизма». Здесь она, конечно, сильно перегнула в своих домыслах, возможно и без всякой задней мысли, однако не было ли в них намёка на Сонни? И если да, что же в таким случае предпринять?..
   — Благодарю, Азали. Если не трудно, проверь, пожалуйста, нет ли на почте каких-либо известий. Здесь я потом сама приберу.
   — Хорошо, мэм. Заодно по пути в бакалею зайти надо. Там липовый мёд должны привезти…

   Миссис Лэнгмор допила чай и неторопливо собрала на поднос фарфоровую посуду; с некоторых пор между двумя женщинами в доме установилась негласная и в духе времени практика некоторого совмещения бытовых обязанностей. Делалось это не вследствие каких-то якобы демократических наветов, а из простой дамской солидарности: зная друг дружку, можно сказать, всю жизнь, обе старались держать отношения на доверии и взаимоуважении, а потому в доме редко происходили какие бы то ни было ситуации, хотя бы отдалённо напоминавшие конфликтные. Да и сама Азалия едва ли могла представить себе какую-то иную жизнь, кроме как в этом фамильном особняке, где обосновались её афроамериканские прародители после Гражданской войны и отмены рабства. Свою фамилию они получили в память о президенте-республиканце, уроженце здешних мест, вероломно застреленном каким-то психом чуть менее века назад(1) .
   Несмотря на солнечную майскую погоду, ближе к вечеру становилось довольно свежо, и надо было накинуть поверх летнего платья что-нибудь подобающее. Миссис Лэнгмор прошла с посудой на кухню, оставила её там и поднялась к себе на второй этаж. Поискав в комоде что-либо подобающее, сошлась на креповой синей накидке, напоминающей короткий плащ, только без рукавов и посвободнее. Ну и, как водится, сразу к зеркалу, пристроенному над туалетным столиком…
   Ничего, разумеется, здесь не было из ряда вон выходящего; известно, что для большинства женщин зеркало есть и останется лучшей подругой, особенно если они хороши собой и привыкли к тем условиям, благодаря которым могут позволить себе проводить достаточно времени в её обществе. Но для миссис Лэнгмор сей предмет домашнего обихода и ритуальных воздаяний прекрасному, являлся ещё не только фамильной ценностью, а с некоторых пор сделался своего рода рефлекторным средством медиума. Он достался в наследство от тётушки Элизабет, старшей сестры отца Ханны, проживавшей здесь ещё с прошлого века и уехавшей в годы Великой депрессии в Южную Америку с каким-то цирковым иллюзионистом, где следы обоих затерялись. Про неё до сих пор ходили легенды, по большому счёту вымышленные, хотя и повода для того было предостаточно, ибо сама тётушка в изрядной мере тому способствовала. Её ореол загадочности, серьёзное увлечение оккультизмом и спиритические сеансы (которые, надо признать, с давнишних пор вводят в искушение многих женщин по всему свету) хорошо запомнились не только в штате, но и за его пределами. Видимо, потому ей и пришлось впоследствии ретироваться подобру-поздорову, дабы избегнуть необратимых для себя последствий…

   Сама Ханна, будучи в те годы ещё девочкой-ребёнком в доме, разумеется, не могла утерять из своей памяти столь необычайную родственницу и её деятельность как в домашней обстановке, так и вне её стен. А если учесть, что и тётушка Элизабет души не чаяла в своей очаровательной племяннице, делая всяческие поблажки, хоть и не потакая капризам слегка избалованного достатком и вниманием дитяти, то можно было считать, что их связывало полное единодушие. К слову сказать, свои колдовские штучки она, насколько помнила Ханна, старалась держать от неё на расстоянии, разве что время от времени, когда рядом не оказывалось посторонних, показывала кое-какие непонятные вещицы в виде амулетов или зелий, да и то если любопытная племянница сама об этом просила. Ну а когда тётушка внезапно и скоропалительно, по слухам даже чудом увильнув от муниципальных властей, скрылась в неизвестном направлении, к тому времени Ханна (Вейлинг в девичестве) находилась уже на воспитании в одном из частных колледжей Кливленда.
   Сложно сказать, что было в те годы для американцев труднее: продолжать благочинно изматываться в поте лица с верой в Господа и правительство, дабы не прозябать месяцами на биржах труда, или же делать выбор в пользу разросшегося до неимоверных размеров спрута-заправилы теневого рынка. Казалось бы, чего проще махнуть рукой на совесть и гражданские позиции, да и податься в скользкие объятия госпожи-мафии, как это сделали очень многие молодые люди, среди которых были и сверстники Ханны.
   Только вот где они теперь?..


   — Вам письмо от дочери, мэм, – сообщила Азалия, деликатно постучав в дверь. – Пришло со вчерашней почтой.
   — Благодарю, Азали, положите сюда на столик. Что с бакалеей?
   — Не привезли пока, мэм. Сказали, что не раньше будущего вторника. Оптовики пережидают забастовку транспортных рабочих в Кентукки.
Миссис Лэнгмор покачала головой:
   — Ну вот, опять… Ладно, Азали, отдыхайте. Я сама потом на кухне всё расставлю по местам.
   Азалия, коротко поблагодарив кивком и слегка улыбнувшись, вышла…
Флоранс, старшая дочь, уже седьмой год как уехала жить в Европу, выйдя в своё время замуж за французского инженера-архитектора и обосновавшись там. Познакомились они, когда тот приезжал сюда по приглашению строительной компании «Хикссон» для планировки отдельных кварталов в Цинциннати. Дела у мсье Рувальона шли в гору, в семье ожидалось второе пополнение, и, разумеется, переписка дочери с матерью за последнее время заметно оживилась.
   Однако сейчас миссис Уэллмор по ряду причин куда больше волновали иные вопросы. Например, когда же наконец закончится вся эта неразбериха кругом, эти забастовки, толпы галдящих и протестующих, звёздно-полосатые гробы с почётным эскортом, пикеты у правительственных и муниципальных зданий, топорные увещевания конгрессменов о благоразумии, а главное – где теперь и что делает Сонни, – младший сын, уже полтора года как оставивший родные пенаты и лишь время от времени, с урывками и внезапно дающий о себе знать разве что междугородним телефонным звонком, а иногда и вовсе коротенькой записочкой, переданной невесть кем и откуда…

   Последнюю весточку о себе прислал в конце февраля из Беркли, Калифорния; на сей раз письмецо оказалось довольно подробное, почти на две странички. Он поселился там ещё перед Рождеством, в некой малопонятной общине, где много молодёжи и вообще всё как будто замечательно, разве что почему-то всегда не хватает денег (к слову сказать, никогда их не просит, что было следствием его чересчур щепетильной и по-своему гордой в этом аспекте натурой). Но «достать или заработать их тут не сложно, надо только грамотно и с пониманием ситуации подойти к этому вопросу…»  И как хочешь, так и понимай…
   Миссис Лэнгмор хорошо знала своего сына, чтобы заподозрить его в каких-либо тёмных делишках или грязных махинациях; привитые ещё с колыбели не только родителями нравственные и гражданские принципы со временем давали плоды, и насколько Ханна могла помнить, едва ли когда-то случалось, чтобы Сонни давал повод усомниться в его воспитании. Его нередко ставили в пример сверстникам, причём не только в школе, но и за её пределами, и что важно, за ним никогда не шагала репутация этакого прилежного паиньки-бойскаута или даже лидера в узком понимании этого слова. Сонни рос в атмосфере если не полной свободы (а такого в любой нормальной семье и не допустили бы), то по крайней мере без притеснений, если иметь в виду воздействие со стороны родителей и старшего окружения в целом. Случались, разумеется, и всякие эпизоды далеко не праведные, и тогда, как правило, мальчишечье раскаяние с трогательными заверениями впредь и навеки давали уже повод взрослым с некоторой долей апломба сетовать на несовершенство нынешней системы педагогики… А когда пять лет назад пришло страшное известие об автокатастрофе близ Милуоки, для 17-летнего Лэнгмора-младшего это было, пожалуй, ещё более тяжёлым ударом, нежели для самой Ханны.
   С гибелью отца он не испортился характером, однако что-то в нём перестало выдавать ту юношескую непосредственность и тягу к самоутверждению, что так характеризуют большинство молодых людей в эти их годы. Стал реже бывать на людях и больше просиживать за книгами, бродить после школы в одиночестве по саду и близлежащим улочкам, предаваясь своим мыслям и почти не делясь ими даже с близкими. Спустя какое-то время поступил в университет Огайо. Откуда и ушёл в позапрошлом году…

   
   За окном сквозь беспорядочную сеть ветвей и листьев начинали проступать сумерки, птичий галдёж постепенно затихал, и уже почему-то расхотелось снова выходить из дома, хотя как раз пришло время для опять же ставшего традиционным вечернего променада и дележа новостями-впечатлениями с соседями, буде таковые встретятся или завернут сюда с той же целью. Городок Уэстервилл, давно считавшийся его жителями прилегающим районом Коламбуса, столицы штата, ничем в этом плане не отличался от прочих его аналогов-провинциалов, где любая байка разносится со скоростью ветра, особенно если получена втайне.
   Миссис Лэнгмор присела у зеркала и задумчиво уставилась в него. Причём на этот раз смотрела она не на своё отражение, а словно бы сквозь него, куда-то в неясную глубь, ибо само зерцало, как ей иногда казалось, являлось в определённом смысле частью души, – не только её, Ханны, но и самой бывшей владелицы, несравненной Элизабет Вейлинг, чьё имя так и осталось окутанным неразгаданными тайнами и романтическим ореолом сивиллы-прорицательницы. Потому что именно она в своё время сообщила племяннице о грядущих событиях и предостерегала её…


   Случилось это впервые сравнительно давно, вскоре после замужества Ханны. Они с Робертом решили тогда переехать сюда, в фамильный особняк Вейлингов. Сделалось это по соображениям практическим: Роберт получил вакантную должность в компании «Электрик Пауэр» в самом Коламбусе. Казалось бы, чего ещё пожелать молодой чете… Только ведь не бывает, чтобы всё шло гладко и без зазубрин. Хоть Америка и была в относительной дали от главных событий Второй мировой, чувствовалось, что не обойдёт и её сия горькая чаша. Пёрл-Харбор, жуткая газетная хроника, паника на биржах, пункты мобилизации… Рождество 1942-го встречали уже без Роберта. И что самое поразительное, в канун того японского авианалёта Ханне и привиделась во сне тётушка Элизабет собственной персоной.
   
   Помнится, та ночь была тихой и звёздной, однако бессонница почему-то набросилась какой-то невидимой пеленой, окутывая и издевательски тормоша; Ханна, боясь потревожить годовалую малютку Флосси, тихо сопящую здесь же в своей кроватке, долго не решалась подняться с постели и принять снотворное, которое находилось в одном из ящичков в туалетном столике под зеркалом.
   Наконец, раздосадованная столь непонятным симптомом, осторожно поднялась и на цыпочках подкралась к столику. По привычке машинально глянула на своё отражение и внезапно отпрянула назад, оступившись и едва не грохнувшись на пол. Ей почудилось, будто вместо себя она узрела там хорошо знакомый облик своей пропавшей родственницы; он как бы неясно, словно на проявляемом фото, проступал в овальном полумраке отображения и вроде бы делал какие-то упреждающие жесты. Когда Ханна повторно глянула в зеркало, всё стало на места, и, естественно, видение было приписано текущему состоянию. Но когда действие снотворного наконец-таки сработало, и молодая женщина незаметно для себя погрузилась в долгожданный сон, видение не замедлило явиться опять, и сквозь обволакивающий дремотный туман в том же зеркальном пространстве, знакомый силуэт стал виден куда более отчётливее, нежели до того. Были заметны черты лица, глаза и даже пряди волос, выбившиеся из-под капюшона тёмно-зелёного бархатного салопа. Взор был обращён слегка в сторону и выражал неподдельную тревогу. Тётушка почти беззвучно что-то нашёптывала, и отдельные обрывки фраз всё-таки доходили до слуха: «жуткие времена… тьма идёт… будь тут… тяжело придётся…» Затем медленно покачала головой и постепенно растворилась в туманной дымке своего зеркала…

   Миссис Лэнгмор не была подвержена мистике и всяким потусторонним явлениям, и это сновидение как будто не приняла всерьёз: многим случалось увидеть в снах и не такое. Однако её поразило, что якобы услышанное в ту ночь из уст пропавшей родственницы так совпало с дальнейшими событиями. Роберта призвали в первые же дни мобилизации, и более трёх лет он провёл на Филиппинах, лишь дважды приезжая домой – сначала после ранения в плечо, затем в очередной отпуск. Было очень нелегко, чтобы сводить концы с концами, пришлось наняться в госпиталь простой санитаркой. Зато когда война закончилась, все страхи с нездоровыми предрассудками постепенно отошли в неведомое.
   Но вот спустя несколько лет, а если быть точнее – в канун очередного десятилетия, как раз после кубинских событий тётушкин фантом явился Ханне во второй раз. И опять во сне, разве что уже без принудительной терапии; день тогда был превосходный, все домашние и служебные дела спорились, и по такому поводу даже испекли на ужин ягодный пирог…
   Тётушка на этот раз была в строгом твидовом жакете и в тёмной шляпе-гаучо с поднятой вуалью. Даже во сне изумило, что выглядела она куда старше, чем в годы своего пребывания здесь уже более двадцати лет назад. И глаза её, теперь устремлённые прямо, излучали не только беспокойство грядущему: в них, казалось, застыла суровая печаль... Да и голос уже прозвучал отчётливо, как будто из современного динамика: «Мужайся, дитя моё… предстоят испытания… да, хаос… хаос… (она медленно покачала головой) береги родных…» И казалось бы, в самую пору задать кучу вопросов, да только присох язык и словно онемело всё внутри, только не от страха, а по каким-то особым законам сновидения, разъяснить которые простому смертному было не подвластно. Тётушка ещё какое-то время помаячила в зеркальном пролёте, и даже почудилось, что в глазах её промелькнуло нечто похожее на сострадание. Затем постепенно растворилась, как в прошлый раз, в пелене туманной дымки и ночного мрака…


   Ханна никому не говорила как о том первом сне, так и на этот раз. Делиться чем-то сокровенным, особенно такого рода, по её мнению, было ребячеством, и никто бы по-настоящему не внял её попытке это сделать. Тем более, что некоторое время после этого жизнь текла своим чередом и даже существенно менялась в лучшую сторону, семейные и финансовые дела шли в гору, как и у многих других в те годы. Однако в который раз пришлось со временем убедиться, что счастье человеческое в каком бы то ни было аспекте – понятие зыбкое и недолговечное. Осенью 1962-го весь мир убедился в реальности «холодной войны», и большинство людей провело тягостные дни и недели в ожидании неведомого: казалось тогда, вот-вот разверзнется ядерное горнило всеобщей бездны… Здравый смысл всё-таки возобладал в сознании сильных мира сего и «карибский кризис» после изрядной нервотрёпки отошёл в историю. Облегчение всё же длилось недолго: убийство президента Кеннеди, последовавшее спустя несколько месяцев, заставило многих всерьёз призадуматься, в какой же степени можно полагаться на будущее, если недавние события плюс Вторая мировая напрочь отрицают какие бы то ни было приоритеты и добродетели, в том числе христианские…
   А ещё через полгода внезапно не стало мужа Роберта. И вот тогда Ханна Лэнгмор после всех этих событий рассудила, а не на самом ли деле существует некая астральная и нематериальная среда, где возможны не только свидания, подобные изложенным, но также и прорицания событий грядущих. Ибо действительно оные не заставили себя долго ждать и словно по инсценировке тётушкиных пророчеств одно за другим стали являть себя миру, наводя вокруг ужасы и паническую тревогу перед будущим.
   Сначала тот инцидент в заливе (Ханна не могла никак вспомнить его названия)(2)  у берегов Вьетнама, после которого и понеслась вся эта чудовищная заваруха. Хвала Всевышнему, Сонни тогда уже был студентом и имел отсрочку, не то и его не миновала бы сия горькая чаша новобранца и незавидная участь «пушечного мяса» (какое ужасное словосочетание!). В городском храме уже висят два портрета: один с 65-го года, другой с прошлого. Обоим парням не исполнилось и двадцати…
   Дальше – как цепная ядерная реакция. Забурлил Китай, что, признаться, по большому счёту казалось логичным: с таким-то миллиардным скопищем, и всех одеть да накормить, дать образование в придачу с жильём и обеспечить заработком… Нет, здесь кто угодно свихнётся, что, собственно, и произошло: люди разных возрастов уподобились стаям саранчи и принялись по наитию своего вождя дружно кромсать и жечь вокруг себя с таким азартом, словно бы от этого возросло их благосостояние. Затем перегрызлись на Ближнем Востоке: Израиль с арабским миром никак не могли поделить святые библейские земли и, похоже, не скоро ещё поделят.
   А прошлый, 1968-й год от Рождества Христова и вовсе казался Ханне едва ли не последним в истории человечества. Помимо того, что в упомянутых краях ничего не менялось, к общему безумному шабашу присоединилась и старушка-Европа. Флоранс в участившихся письмах растерянно сообщала, как студенты (и не только они) с кучами лозунгов и подручных средств буквально заполоняли улицы городов, баррикадировали перекрёстки и забрасывали чем попало полицейские кордоны, больше похожие на щитовые заграждения древнеримских когорт. Здесь же снова начали кровавую охоту на политиков: проповедник Кинг, а через пару месяцев младший брат Кеннеди были застрелены чуть ли не в упор, и потом долго не могли кругом успокоиться, резонно полагая, что всё это – прямое следствие как внешнеполитических, так и нравственно-духовных факторов.
   А тут ещё русские ни с того ни с сего вторглись в Чехословакию; уж что они там забыли, разве только им одним ведомо. Мистер Хейдли довольно метко тогда выразился по этому поводу: «Чувство меры может быть свойственно только тем, кто не стремится возвысить себя над другими, а то и до уровня самого Господа».
   И всё это под соусом анти-вьетнамских настроений здесь, в Америке: митинги, бойкоты, жуткая музыка, столкновения с полицией… Чикагский «нон-стоп», как его цинично прозвали в некоторых кругах (хотя было бы куда вернее «чикагская бойня»), в течение недели транслировавшийся по ТВ, тоже, безусловно, подлил масла в огонь общей суматохи… И конечно же, в первых рядах эта свихнувшаяся молодёжь. У иных и пола определить невозможно: волосы до плеч, а то и пониже, видавшие виды джинсы, непонятные бирюльки-амулеты со всех сторон и, наконец, «свободная любовь» как апогей всеобщей распущенности. Одну парочку недавно арестовали в городском сквере за эту самую «любовь» у всех на виду. А отовсюду только и слышно: революция, революция… Те же самые русские полвека назад провели у себя нечто подобное, и теперь уже заметно со стороны, насколько не рады. Впрочем, что заварили, пусть и хлебают…


   Миссис Лэнгмор тяжело вздохнула и снова глянула на себя в зеркало. И странное дело, в своём отражении ей внезапно почудилось, будто вокруг всё медленно зашевелилось, поплыло колеблющимися волнами, а черты лица стали больше напоминать… нет, не может быть! тётушка, дорогая, сгинь, будь добра, хватит с меня всех этих потрясений!..
   Ханна зажмурилась и мелко потрясла головой. Осторожно разомкнула глаза и с колотящимся сердцем остановила взор на своё отражение. Всё как будто на своих местах…
   «О Господи, чем я тебя прогневала… Может, всё-таки сдать его в антиквар, пока сама не расколотила вдребезги… Сонни, мальчик мой, где ты? Тебя здесь так не хватает, сынок…»



(1) Джеймс Гарфилд, президент США в 1881 г., полководец Гражданской войны и сторонник отмены рабства, умер от пулевого ранения, полученного от руки убийцы-фанатика.

(2) Тонкинский залив, где в августе 1964 г. американское военное судно было атаковано в нейтральных водах торпедными катерами Северного Вьетнама, что послужило началу политического конфликта и затянувшейся впоследствии вооружённой кампании.