Хранители порога. Глава 3

Стоило Вике переступить порог, как в нос ударил запах пирогов и едва уловимый аромат лаванды — запах тётиного дома, не менявшийся десятилетиями. Тётя Люба уже стояла в прихожей, вытирая руки о передник. Короткое, какое-то формальное объятие вышло скомканным.

— А я уж думала, вы совсем забыли о своих корнях и зазнались в этой своей Америке! — фраза прозвенела колко, как пощечина, хотя тётя произнесла её почти весело.

Вика покосилась на маму, хлопотавшую у стола. Увидела, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавщие тарелки. Мама промолчала, лишь посуда звякнула чуть громче обычного. Вика поспешно перевела взгляд на тётю, стараясь говорить как можно мягче:

— Да ты что, тётя Люба, как же мы могли забыть тебя? Просто были такие обстоятельства, что мы никак не могли приехать…

Тётя осуждающе покачала головой, и свет от старой люстры скользнул по её недовольному лицу.

— За пять лет не нашли время навестить? Шиковали там небось…

— Мы не шиковали, — не выдержала мама. Голос её прозвучал глухо, она отложила тарелки на скатерть и наконец подняла глаза на сестру.

— Ага, конечно, верю, — проворчала тётя, поджав губы так, что они превратились в тонкую нитку.

Вика глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух в доме стал плотным и вязким, будто кисель. Она опустилась на корточки и погладила гигантскую лохматую голову Рэма. Пёс благодарно заскулил, виляя хвостом так, что тот гулко застучал по ножке стола, и сунулся мокрым носом ей в ладонь, требуя ласки. Хоть одна живая душа в этом доме искренне рада её возвращению.

Вика ожидала, что так будет. Отношения мамы с сестрой всегда балансировали на тонкой грани между родством и глухой неприязнью. Тётя Люба всю жизнь завидовала маме — сперва её красоте, потом заокеанскому ухажёру, который увез сестру в красивую сказку. И никогда не верила, что в Америке им жилось не сладко, а совсем наоборот. Что сказка обернулась душной клеткой.

— Давайте просто сядем за стол, — примирительно сказала Вика, и звук собственного голоса показался ей чужим, слишком звонким в наэлектризованной тишине. — Мы расскажем о жизни в Америке, а ты — об изменениях в городе.

К её радости, тётя Люба молча кивнула. Подхватив поднос с румяными пирогами, она направилась к столу, шаркая тапками. Рэм тут же ринулся за ней с лёгким поскуливанием, надеясь урвать кусочек, и его когти зацокали по старому паркету.

Разговор за ужином не клеился. Вика физически ощущала, как слова увязают в густом воздухе. Мама в основном отвечала коротко и скупо, тщательно пережёвывая каждый кусок, будто он требовал неимоверных усилий. Тётя лишь поджимала губы, не веря ни единому слову, и время от времени бросала на сестру взгляды — тяжелые, пропитанные давней горечью. Вика металась между двух огней, будто пыталась голыми руками удержать готовые лопнуть струны. Каждое неосторожное слово грозило скандалом. «А ведь нам теперь жить вместе, — пронеслось в голове. — Неужели теперь каждый вечер будет таким? Стычки, недомолвки, напряжение, от которого сводит скулы?»

Вика почувствовала, как на плечи наваливается свинцовая усталость — та самая, что копилась весь долгий день. Когда ужин наконец подошёл к концу, все трое, кажется, вздохнули с облегчением и молча разошлись по комнатам.

В её старой комнате было душно. Воздух стоял спёртый, пропитанный запахом пыли и старых бумажных обоев, которые не переклеивали с её детства. Но всё здесь было на своих местах, словно она и не уезжала: кровать с выцветшим балдахином, чуть покосившаяся полка с книгами, стол, за которым она когда-то делала уроки, старые игрушки, сиротливо глядящие с верхней полки пластмассовыми глазами. Время здесь замерло.

Она подошла к окну, распахнула створки, впуская ночную прохладу, и выглянула на улицу. Город спал. Фонари тускло освещали пустые улицы, заливая асфальт мутным желтоватым светом. Всё выглядело мирным, тихим, обычным. Но что-то было не так. Она чувствовала это кожей — какое-то смутное, тревожное ощущение, будто в самом воздухе поселилось что-то чужое. Или, может, это она изменилась, а город остался прежним и теперь не узнавал её?

Нужно просто привыкнуть. Свыкнуться с мыслью, что детство не вернётся. Что ничто уже не будет прежним.