Райтер и инквизитор - повесть - 60 стр

РАЙТЕР И ИНКВИЗИТОР

Автор — Авиэль Крутински

04.07.2026


   ЭПИГРАФЫ

   "Одно я скажу правдиво: я буду писать лживо. Это моё признание должно, по-моему, снять с меня обвинение, тяготеющее над другими, раз я сам признаю, что ни о чём не буду говорить правду. Итак, я буду писать о том, чего не видел, не испытал и ни от кого не слышал, к тому же о том, чего не только на деле нет, но и быть не может" — Лукиан Самосатский, «Правдивая история».

   "— Помилуйте,  — снисходительно  усмехнувшись, отозвался профессор, — уж кто-кто, а вы-то  должны знать, что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться на евангелия как на исторический источник... —  он еще раз усмехнулся, и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя с тем по Бронной к Патриаршим прудам" — Михаил Афанасьевич Булгаков, «Мастер и Маргарита».

   Вот так же, дорогой читатель, и в случае со всей нижеследующей моей писаниной. Ровно ничего из того, что изложено в данном произведении не происходило на самом деле никогда, и если оскорблённые чувства верующих, патриотов, сексуальных, национальных, или иных меньшинств, а может и большинства, или даже самих власть предержащих, сподвигнут их критиковать автора, как человека пишущего лживо, о том, чего не видел, не испытал и ни от кого не слышал, к тому же о том, чего не только на деле нет, но и быть не может, то автор и спорить с ними не станет, т.к. он сам открыто с первых же строк заявляет, что всё дальнейшее есть не более чем игра воображения – фантастика и беллетристика чистой воды.

   «Глупо искать здесь следы антирусского заговора. Антирусский заговор, безусловно, существует — проблема только в  том, что в нем участвует все взрослое население России. Так что "Пепси-кола" здесь совершенно ни при чем» — Виктор Олегович Пелевин, «Generation “П”».

   Автор произведения также заявляет, что любые бренды, торговые марки, названия компаний и их продуктов, государственных и прочих юридических лиц здесь совершенно ни при чём, и упоминаются в произведении, так сказать, сугубо для психо-иллюстрационного эффекта, как описательные детали окружающего мира, естественно, как и положено в фантастическом произведении — вымышленного — некой параллельной реальности, в совершенно другой далекой галактике, которая просто как капля воды походит на нашу. Ну, а уж судить строго за то, что происходит в вымышленной фантастом параллельной реальности — это, сами понимаете…

   Да и вообще: «Рукописи не горят, они бэдами покрываются» — поговорка эпохи зари интернета конца 20-ого – начала 21-ого веков…

   Собственно, оригинал этого произведения канул в небытие на предательски сгоревшем ССД, а читателю представляется воссозданный заново по памяти вариант, и, соответственно, автор никак не может нести ответственности за то, вспомнил ли он в точности все детали, а, в совокупности с тем, что редактировавший и помогавший оформить текст ИИ помощник мог ещё и от себя наврать с три короба, обмазывая литературные обороты всякими лингвистическими пируэтами для красного словца, достоверности не ждите – не ждите… Да и если где у кого какие метафоры и лингвистические приемы передрал, так это не я, а всё он – окаянный!

   Так вот, стало быть, где-то там, вовсе не в этом, а не пойми в каком параллельном мире, лишь немного напоминающем наш, дело было, если не изменяет память, так…


   Глава 1. Газонный перформанс

   В час небывалого весеннего обострения, когда неоновые вывески столичных моллов казались блеклыми отпрысками настоящего солнца, в Мещерском парке, что раскинулся на респектабельной западной окраине Москвы, случилось событие, оставшееся незамеченным для ПВО, но фатальное для одного отдельного рассудка.

   Илья, рядовой политический обозреватель холдинга «Медиа-FrontEra», сидел на дизайнерской скамье из лиственницы, стоившей городскому бюджету как неплохой подержанный автомобиль. В руках он сжимал титановый айфон, экран которого исходил ядовитым сиянием открытого диалогового окна. Главный редактор, Савва Альбертович — человек с манерами дореволюционного антрепренера и хваткой чекиста девяностых — выставил жесткий дедлайн. Требовался монументальный, бьющий набат ура-патриотизма лонгрид. Текст должен был пахнуть порохом побед, нерушимой стабильностью суверенного СВОПа и лучиться цифрами беспрецедентного роста ВВП, который, вопреки законам физики и логики, упрямо полз вверх на бумаге министерских отчетов.

   Пропаганда холдинга «Медиа-FrontEra» строилась на простом неписанном, но всем сотрудникам понятном законе: если ты не можешь объяснить людям, почему в их выгребной яме нет дна, объяви это дно стратегическим резервом и сакральной границей государственного суверенитета. Обыватель с удовольствием заглатывал эту наживку — ведь признать себя обманутым терпилой больно, а признать себя участником тайного, великого и мудрого геополитического заговора — престижно, патриотично и, главное, абсолютно бесплатно.

   Поэтому вторым пунктом программы значилось эксклюзивное интервью с Валерием Николаевичем, зампредом ключевого ведомства, курирующего импортозамещение смыслов. Но Валерий Николаевич на рандеву в парковой зоне не явился. Десять минут назад его личный помощник томным голосом сообщил, что шеф «находится на закрытом стратегическом совещании», что на профессиональном сленге Ильи означало глухой, беспробудный запой в компании трех элитных эскортниц со следами тяжелого улучшения лиц на подмосковной даче.

   Илья поднял глаза от экрана и поморщился. Вокруг него кипела жизнь сытой, гламурно-безликой метрополии, в которой новость живёт меньше, чем обезжиренный йогурт без консервантов. Правда, даже при таком коротком сроке годности, вовремя проданная новость имеет шанс перевернуть три геополитических вектора и списать пару миллиардов государственного долга. Вот в этом-то и была вся проблема, что если товар был уже с истекающим сроком годности, то в любой момент угрожал превратиться в компромат на самого автора. Но обыватели метрополии были абсолютно безразличны к подобным жизненным сложностям, философствование о которых терзало сугубо журналистские умы.

   По идеальным дорожкам, шурша дорогими кроссовками, трусцой бежали существа неопределенного пола и возраста. Это была местная элита и их обслуга — татуированные, пахнущие селективным парфюмом нимфы капиталистического заката и молодые люди с лицами породистых, но абсолютно безмозглых хомяков, чья ментальная деятельность ограничивалась мониторингом криптокошельков и выбором матчи на кокосовом молоке. В их глазах застыла откормленная, безвольная пустота. Они напоминали биомассу, бережно упакованную в бренд-бук столичного урбанизма.

   И в этот самый миг стерильную тишину весеннего неба прорезал странный, ни на что привычное не похожий звук. Это было неторопливое, наглое, но очень громкое газонокосилочное жужжание.

   Илья Богданов принадлежал к той прослойке столичной интеллигенции, которая искренне верила, что если тщательно подбирать синонимы к слову «катастрофа», то сама катастрофа постесняется войти в комнату без предварительного звонка в пресс-службу.

   Но Илья все-таки закинул голову. Над верхушками вековых сосен Мещерского парка, аккурат со стороны элитных особняков закрытых поселков Одинцовского района, шел низко — метров сорок, не больше — угловатый, выкрашенный в грязно-серый цвет дрон-камикадзе. На его крыльях отчетливо читалась очень чужая маркировка. Он шел безмятежно, прямолинейно, словно совершал прогулочный полет над покоренной территорией, держа курс на восток — туда, где на горизонте угадывались исполинские факелы и резервуары Московского нефтеперерабатывающего завода в Капотне. Позади него оставался едва заметный шлейф дешевого сгоревшего керосина.

   Автоматизированные системы ПВО молчали, подавленные то ли собственной бумажной безупречностью, то ли коррупционным оцепенением. Гуляющие внизу «хомяки» даже не подняли голов — их уши были надежно заткнуты беспроводными наушниками, транслирующими курсы личностного роста.

   Илья замер. В его мозгу произошло мгновенное, тектоническое замыкание. Проектируемый текст в его телефоне, повествующий о «росте», «стабильности», «непробиваемом куполе безопасности» и «железной поступи империи», наложился на реальный силуэт фанерного убийцы, летящего взрывать стратегическое топливо страны под равнодушное асфальтное шарканье бьюти-блогеров.

   Внутри журналиста включился яростный, неостановимый монолог, который он, сам того не замечая, начал бормотать вслух, брызжа слюной на полированную лиственницу:

   — Бл@дь... Господи! Ведь нормальный, честный текст надо начинать именно с этого слова: «БЛ@ДЬ»! Капслоком. На первую полосу. А дальше продолжать: «Граждане, нас наеб@ли! Да за такую *у#ню над головами в столичном районе, надо расстрелять за измену Родине все до единого государственное руководство, вместе с министерством обороны и всей олигархией, которой они прислуживают! Из ста сорока миллионов человек круглых, законченных дураков делают, пока карманные генералы пилят бюджеты на лазерные пушки, которых нет!»

   Брызжа слюной, он тяжело дышал, чувствуя, как внутри него рушится профессиональная стена цинизма, выстраиваемая годами работы на лояльную пропаганду.

   Илья опустил взгляд на газон, находившийся в пяти метрах от скамьи, и его сердце пропустило удар.

   Там, прямо на сочной, ухоженной траве, сидел нищий.

   В этом не было бы ничего удивительного для вокзала, но для самой чистенькой зоны Мещерского парка это было странноватым. Но пугало другое: Илья смотрел на этот квадрат газона секунду назад. Там никого не было. Нищий не пришел, не приполз, не спустился с неба. Он просто... появился…. Проявился, что ли, из воздуха, словно пиксели на экране старого монитора обрели плотность.

   На нем был какой-то странный серый, ветхий, будто покрытый вековой пылью дорожный плащ, из-под которого виднелись сбитые, наспех перевязанные бечевкой современные сандалии. Его борода, клочковатая и седая, казалось, помнила разрушение Карфагена и строительство Вавилона. Но самым страшным были его глаза. В них не было привычной для московских бродяг просящей трусости или пьяного безумия. Это были глаза абсолютного, невыносимого сознания. Две бездонные точки колоссальной, ледяной и одновременно обжигающей плотности.

   Нищий сидел на траве, скрестив ноги, и смотрел прямо на Илью. Спокойно. В упор. Так, словно отчётливо слышал и внимательно слушал каждое слово его полу-внутреннего, полу-матерного монолога.

   В этот момент из-за поворота каштановой аллеи показался наряд полиции — двое рослых, упитанных сержантов в тактических бронежилетах «Монолит», с дубинками и кобурами на лоснящихся ремнях. Их лица выражали ту степень административного превосходства, которая дается только сытым пайком и полным отсутствием рефлексии.

   Заметив непорядок на вверенном газоне, на котором, собственно, и сидеть-то не особо запрещалось, сержанты синхронно переглянулись и ускорили шаг. Нарушитель капиталистической гармонии, не вписывающийся в дизайн-код Москвы, должен был быть... Должен был быть… Согнан? Задержан?... В глазах стражей правопорядка пока не вспыхнула однозначная искра ясности по данному вопросу. Но должен был быть однозначно попячен, а как именно, уже выяснится в процессе разбирательства.

   — Эй, уважаемый! — гаркнул тот, что шел чуть впереди, на ходу расстегивая хлястик дубинки. — Чего портим городской газон? Документики. Кто такой? Откуда взялся?... Молчим?... Пакуем…

   Нищий даже после слова «пакуем» не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Илью, и в этом взгляде читалось легкое, почти сочувственное любопытство старшего к младшему.

   В голове Ильи что-то окончательно лопнуло. Годы конформизма, вранья за гонорары, созерцание беспилотника и этот внезапный, мистический старик соединились в критическую массу… В нем проснулся не просто журналист — в нем проснулся человек, доведенный до крайней точки экзистенциального бешенства.

   Вместо того, чтобы отойти в сторону, Илья резко ткнул пальцами в смартфон, активировал камеру, рванул из левого кармана, одновременно включая, диктофон и, подлетев к наряду полиции почти вплотную, сунул с двух рук по-македонски им диктофон и светящийся видеозаписью экран прямо в откормленные, удивленные физиономии.

   — Какого х#ра вы делаете?! — заорал Илья, сорвав голос на сиплый фальцет. — За что вы его крутите?! Вы куда смотрите, слуги государевы?! Вон, посмотрите наверх, пи&дец какой настоящий в небе летит! Дрон боевой над вашими головами прошел, через пять минут пол-Москвы без бензина останется! А эти пид@р@сы во власти даже воздушную тревогу в городе не включают, чтобы стадо не пугать! Вот кого крутить надо! Вот кого сажать за измену и вредительство! А вы до старика дое@ались?!

   Сержанты замерли на долю секунды. В их глазах отразился сложный мыслительный процесс, явно перегрузивший одноядерную систему: перед ними стоял прилично одетый гражданин, с аккредитацией, который нес страшную, табуированную, государственно опасную крамолу, фиксируя собственный позор на камеру.

   — Гражданин, прекращаем противоправные действия, — глухо, свирепея от осознания ситуации, произнес старший наряда. — Смартфон убрал! Ты на кого орешь?! Ты чё тут устраиваешь?! Дискредитация органов власти, Вооруженных сил РФ и сотрудников при исполнении. Захват производим!

   В следующую секунду мир для Ильи перевернулся. И не только в метафорическом смысле… Сильный удар под колено заставил его рухнуть на ухоженную траву парка. Айфон отлетел в сторону, продолжая записывать шорох весенней листвы. Его руки жестко заломили за спину, металл наручников въелся в запястья, а тяжелое колено сержанта придавило его шею к земле.

   Рядом, так же грубо и бесцеремонно, второй полицейский навалился на безмолвного нищего, скручивая его старые, но крепкие руки.

   Илья успел заметить: старик даже не поморщился. Он позволил себя связать с кротким, но величественным безразличием океана, в который бросили ржавый якорь.


   Глава 2. Логистика Левиафана

   Старший сержант Пахомов, чьё колено так удачно зафиксировало шею журналиста Ильи на брендовой парковой траве, в этот момент не думал ни о геополитике, ни о летающих над головой дронах. В его голове, устроенной по принципу строгого двухканального реле, происходил сложнейший расчет траектории собственной жизни.

   Пахомову было тридцать два года. Дома, в Новой Москве, в бетонной сотовой ячейке, купленной под грабительский процент «военной ипотеки», его ждала располневшая от дешевых углеводов жена, перманентно требующая ремонта совмещенного санузла, и двое детей, чьё существование полностью обеспечивалось кредитной картой «Альфа-Банка». Каждое утро Пахомов просыпался с ощущением, что Левиафан государственного долга медленно пережевывает его кости. Но сегодня, кажется, фортуна повернулась к нему не тыловой своей частью.

   В ментальном поле Пахомова мгновенно созрела спасительная мысль, пахнущая внеочередным званием и, чем черт не шутит, переводом в Центр «Э» или ФСБ.

   «Группа лиц по предварительному сговору», — запели в его душе ангелы ведомственной отчетности. Это был не просто пьяный дебош. Это была чистая, эталонная, грантовая провокация. Сценарий читал как по нотам: один — специально наряженный под святого старца профессиональный театральный агент — садится на газон, привлекая внимание и провоцируя наряд на законные действия. Второй — этот самый Илья, с рожей типичного столичного интеллигента, не державшего в руках ничего тяжелее рафа на миндальном — фиксирует «зверства режима» на камеру американского телефона, параллельно выкрикивая лозунги, подрывающие обороноспособность великой державы. Да тут не просто «дискредитация». Тут пахнет террористическим сообществом и шпионажем в пользу сопредельного государства. За такое раскрытие начальство УВД Одинцово не просто премию выпишет — оно долги по кредиту за корейский седан спишет в утиль одним росчерком пера.

   — Вяжи его плотнее, Соловей! — тяжело дыша, скомандовал Пахомов младшему сержанту, который в этот момент пытался согнуть суставы нищего. — Смотри, сука, как подготовились. Камеру на штативе, небось, в кустах еще одну спрятали. Иноагенты х@ровы. Вы у меня сейчас оба заскачете.

   Илья, чьё лицо было размазано по смеси сырой травы с черноземом, сквозь хрип и кашель пытался воззвать к остаткам человеческого в этих синих мундирах:

   — Вы!... вы кого вяжете, идиоты?!.. Там дрон!... Дрон пошел на нефтебазу!... У вас под носом!...

   — Заткнись, гнида пиндосовская, — ласково шепнул Пахомов, увеличивая давление на шейные позвонки. — Про дрон тебе в конторе объяснят. Специально небось навели, чтобы картинку для западных каналов сделать. «Прилет на фоне репрессий». Плавали, знаем…

   Нищий, которого сержант Соловьев с натужным сопением наконец поднял с земли, стоял абсолютно прямо. Его плащ, испачканный грязью, теперь казался не лохмотьями, а судной порфирой древнего царя, временно согласившегося на обыск. Соловьев, обыскивая карманы старика, с удивлением для себя обнаружил, что они абсолютно пусты. Там не было ни паспорта, ни мелочи, ни засаленной социальной карты, ни даже мобильного телефона — обязательного атрибута любого современного бомжа. Ничего. Только пустота, от которой по пальцам сержанта вдруг пробежал странный, леденящий электрический ток. Соловьев даже отдернул руку, испуганно посмотрев на задержанного, но тут же вернул лицу выражение сурового служебного дебилизма.

   Через пять минут Илью и нищего, грубо подталкивая дубинками в поясницу, выволокли к техническому выезду из парка, где уже урчал дизельным мотором серый куб автозака на базе «Газели».

   Это транспортное средство было вершиной отечественной инженерной мысли эпохи развитого неофеодализма. Внутри него пахло так, словно там одновременно перевозили тухлую капусту, старые берцы и нереализованные надежды человечества. Пол был покрыт рифленым железом, стены — глухой пластик, за которым скрывались узкие, похожие на гробы одиночные стаканы-пеналы и общая камера, куда и швырнули наших героев.

   Дверь захлопнулась с глухим, окончательным железным стуком, отрезав звуки весеннего парка, пение птиц и шелест протекторов дорогих кроссовок столичных бегунов. Внутри воцарился полумрак, разбавляемый лишь грязным светом из крошечного окошка, забранного густой стальной решеткой.

   Машина тронулась, подпрыгивая на лежачих полицейских элитного поселка. Илью швырнуло на железную лавку. Он начал ощупывать сильно помятое лицо, чувствуя на нижней губе привкус соленой крови. Всё его существо горело от унижения и ярости. Он, провластный журналист, чьи тексты — пусть и лживые — читали в высоких кабинетах, сейчас сидел в клетке на колесах просто за то, что у него на секунду включились глаза.

   Он повернул голову и посмотрел на своего попутчика.

   Нищий сидел напротив него на узкой скамье. В этой трясущейся, прыгающей на колдобинах железной коробке он умудрялся сохранять такую неподвижность, словно восседал на гранитном троне в центре мироздания. Автозак изредка швыряло, когда колеса влетали в дорожные выбоины — те самые выбоины, на ремонт которых администрация района ежегодно списывала три бюджета небольшого европейского города, — но старик даже не качался. Его седая борода покоилась на груди, а глаза, светившиеся в полумраке мягким, но парадоксально глубоким светом, были устремлены на Илью.

   — Ну что, пророк Илья, вступившийся за меня — вдруг произнес нищий. Его голос прозвучал странно. Это не был дребезжащий голос старика. Он шел словно отовсюду сразу — от железных стен автозака, от гула дизельного мотора, от капель крови на полу. Это был чистый, глубокий баритон, лишенный каких-либо признаков возраста или усталости. — Вот ты и дописал свою главную статью…

   Илья вздрогнул. Откуда этот бродяга мог знать его имя? И почему от его голоса внутри тюремного фургона вдруг исчез удушливый запах ментовского пота, сменившись едва уловимым ароматом озона, какой бывает в горах перед самой страшной грозой?

   — Ты... ты кто такой? — прохрипел Илья, вытирая рукавом кровь с подбородка. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? И что это за фокусы с появлением на газоне?

   Старик слегка улыбнулся. В этой улыбке не было издевки — только безграничная скорбь родителя, смотрящего на неразумное, избитое дитя.

   — Уверяю тебя, твое имя записано там, где его не смогут стереть никакие редакторы, Илья. А насчет появления... Я никуда не приходил, чтобы появляться. Это вы все так долго закрывали глаза, уткнувшись в свои светящиеся игрушки, что перестали видеть то, что находится перед вами. Я просто позволил тебе заметить Меня. Но система, в которой вы живете, не терпит ничего настоящего. Настоящее нарушает их отчетность.

   Автозак резко затормозил, взвизгнув изношенными тормозными колодками. Снаружи послышался мат Пахомова, скрежет открываемых железных ворот и лай лабрадора, которого держали исключительно для солидности и списания бюджетного корма.

   Машина въехала во внутренний двор УВД. Впереди их ждала дежурная часть — святая святых районного беззакония, где под выцветшими плакатами «О противодействии коррупции» порой вершился, будничный, тривиальный и абсолютно безнаказанный бизнес по торговле человеческими судьбами.


   Глава 3. Невидимый стеклянный потолок

   Илья тряхнул головой. В ушах выл протяжный, тонкий ультразвук, а к горлу подкатывала тошнота — верные признаки того, что тактический ботинок сержанта Пахомова оставил на его левом виске не только багровый кровоподтек, но и легкое сотрясение мозга.

   «Стоп. Какое "записано там, где не могут стереть"? Какое "позволил заметить"?» — Илья судорожно цеплялся остатками рацио за ускользающую реальность, как тонущий за скользкое бревно. Логика мирского человека, воспитанного на научно-популярных пабликах и циничных медиа-технологиях, судорожно выстраивала баррикады психической безопасности.

   Он опустил взгляд на свою грудь. Ну конечно. Из-под расстегнутой, испачканной в парковой грязи куртки наружу вывалился пластиковый прямоугольник на брендированной ленте — аккредитационный бэдж холдинга «Медиа-FrontEra». На нем крупными буквами было отпечатано: ИЛЬЯ БОГДАНОВ. Специальный корреспондент. Старик просто скользнул по нему взглядом в полумраке, пока Пахомов трамбовал их в железную утробу автозака. Обычная зоркость бродяги, привыкшего выживать на улице и подмечать детали.

   А запах озона? Глубокий, вибрирующий голос, шедший будто из стен? Чистая физиология. При черепно-мозговой травме и не такие фокусы с обонятельными и слуховыми рецепторами случаются. Вон, у дяди Коли после инсульта вообще полгода пахло жареным луком везде, даже в операционной. Психика просто компенсирует шок, заворачивая банальный ментовский беспредел в мистическую обертку. Фигня всё, пройдёт…

   Илья с облегчением выдохнул, мысленно вернув себя в привычную, пусть и уродливую, матрицу. Чудес не бывает. Бывает только плохой асфальт, хорошая ПВО, которой не оказалось на месте, и два дуболома в погонах, шьющих им уголовку.

   Створки ворот автозака распахнулись с грохотом, ослепив Илью мертвенным, желтушным светом двора УВД Одинцово.

   — На выход, шпионы! — зычно скомандовал Соловьев, дергая Илью за шиворот.

   Илья поплелся по треснувшему асфальту внутреннего двора, мимо припаркованных ведомственных легковушек, купленных, судя по номерам и тюнингу, явно не на скромную зарплату борцов с экстремизмом. Здесь, во внутреннем дворе Левиафана, декорации Мещерского парка окончательно осыпались. Никакого ландшафтного дизайна. Вокруг высились глухие серые стены, обвешанные гроздьями камер китайского производства. Системе «Безопасный город» было глубоко плевать на летящие украинские беспилотники — её объективы были заточены под то, чтобы вычислять в толпе студентов с неправильными значками или отслеживать курьеров, не донесших долю до районной управы.

   Илья горько усмехнулся. Ему ли не знать, как устроена эта изнанка. Всю свою сознательную жизнь он провел в роли «литературного негра» при дворе этой системы. Он не был звездным пропагандистом из телевизора, который с холеным лицом исходит пеной в вечерних эфирах, получая за это квартиры на Остоженке и ордена за заслуги перед Отечеством. Илья был тем, кто чистил за этими звездами авгиевы конюшни смыслов.

   Он был тем самым невидимым чернорабочим, который за шестьдесят тысяч рублей в месяц и вечные обещания «повышения в следующем квартале» переписывал косноязычные, полуграмотные тезисы в стройные патриотические манифесты. Иногда, через третьи руки, он даже писал заготовки для речей министерских чиновников, которые без бумажки легко, не хуже среднестатистического пиндоса, да если ещё и с бодуна, могли спутать Австрию с Австралией, и составлял ура-отчеты о «прорывах в микроэлектронике», прекрасно зная, что весь «прорыв» заключается в переклеивании шильдиков на китайских платах. Его использовали, им вытирали ноги, его держали на коротком поводке, не позволяя подняться выше определенного уровня.

   В какой-то момент Илья понял: это не просто конкуренция или невезение. Существует невидимый, но абсолютно непробиваемый стеклянный потолок. Своеобразный закрытый клуб, надгосударственная каста паразитов. Если ты не связан с ними узами кумовства, ритуального вранья или финансового криминала, если в твоей голове теплится хотя бы зачаток самостоятельной мысли — тебя никогда не подпустят к пультам управления дискурсом. Ты обречен до седых волос шестерить на подтанцовках у жирных, тупых ничтожеств, чья единственная заслуга — умение вовремя и глубоко лизнуть министерский зад. И теория заговора о тайном правительстве или глубинном государстве в ОВД Одинцово обретала черты вполне конкретных фамилий из телефонной книги его главреда Саввы Альбертовича.

   Их завели в дежурную часть. За высоким стеклянным барьером, похожим на аквариум для особо опасных приматов, сидел майор с лицом цвета вареной колбасы и лениво листал ленту коротких видеороликов в запрещенной соцсети через VPN. На стене над его головой висел обязательный портрет Первого Лица в позолоченной рамке, под которым криво примостился плакат: «Россия — страна возможностей».

   — Да уж, бл@дь, тут любая дичь возможна, даже невозможная — цинично подумал про себя Илья.

   — Что там у вас, Пахомов? — не поднимая глаз от экрана, спросил майор. На экране смартфона в этот момент какая-то девица в купальнике крутила бедрами под кавказский поп-хит.

   — Провокация, товарищ майор! Чистая заказуха, — Пахомов вытянулся во фрунт, преданно заглядывая в аквариум. — Работали в паре. Вот этот, с бэджем — Илья Богданов, из пишущих. Пытался организовать дискредитацию Вооруженных сил и исполнительной власти на камеру. Орал, матом крыл руководство, призывал к насильственному свержению из-за какого-то, якобы, беспилотника. Наводил панику среди отдыхающих граждан. А вот этот старик — соучастник. Выполнял роль наживки, документов нет, косит под невменяемого. Работали по заданию иностранных центров, сто процентов. Мы их прямо на горячем приняли.

   Майор наконец оторвался от телефона, лениво перевел взгляд на Илью, затем на нищего.

   — Беспилотник, говоришь? — майор хмыкнул, и в его глазах промелькнула сытая, циничная скука. — Богданов, ты вроде взрослый парень, в медиа работаешь. Должен понимать: если в сводках Минобороны беспилотника нет — значит, его нет в природе. А то, что у тебя над башкой летает — это, может, ворона перекормленная. Или каркас от теплицы ветром унесло. А ты панику сеешь. За это сейчас знаешь, как больно делают?

   — Какая ворона?! — не выдержал Илья, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость. — Она жужжала на весь район! Она на Капотню шла, на НПЗ! Вы тут сидите, жопы свои в тепле держите, пока страну по кускам растаскивают и жгут! Что я, не знаю?... Люди в приграничных областях в подвалах живут, пока вы тут в парках нищих прессуете ради галочки в отчете! У нас полстраны на трусы, носки и тепловизоры для солдат скидывается, последние копейки с пенсий отдают, а ваши начальники новые дворцы строят, а детки их, так и вовсе, за бугром замки возводят! Вам самим-то не тошно от этого цирка?!

   Майор даже не изменился в лице. Он лишь вздохнул с видом учителя, слушающего дебильного ученика.

  — О, Пахомов, пиши: «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности, совмещенные с оскорблением представителей власти». Оформляйте в КАЗ (камеру административно задержанных) до утра. Завтра следователь из СК приедет, он у нас по «иноагентам» специализируется, быстро ему язык развяжет. Сдавайте вещи, ценности.

   Нищий, всё это время стоявший за спиной Ильи молча и неподвижно, вдруг сделал полшага вперед. Железные наручники на его запястьях тихо звякнули. Он посмотрел на майора сквозь стекло аквариума, и на мгновение в дежурной части ОВД упало напряжение — люминесцентные лампы под потолком синхронно мигнули и жалобно затрещали.

   — Ты судишь о возможностях страны по высоте заборов тех, кто тебя купил, майор, — тихо, но отчетливо произнес Старик. — Но забор не защитит, когда обрушится небо, которое они продали. Вы построили этот дом на лжи, и теперь удивляетесь, что из крана течет кровь. Да и самому тебе носить погоны недолго осталось. Вот — до завтра… Не далее чем к полудню ты уже сдашь своё удостоверение и отправишься на свой дачный участок выращивать кабачки и пить водку.

   Майор на секунду замер. Его колбасное лицо побледнело, он судорожно сглотнул, словно ему в горло вонзилась невидимая рыбья кость. Какая-то глубинная, животная часть его ментовского естества, еще не до конца выжженная водкой и взятками, испуганно заскулила. Но приказ есть приказ, а инструкция — святыня.

   — В камеру их, — сиплым, сорвавшимся голосом выдавил майор, поспешно утыкаясь обратно в экран смартфона, где девица в купальнике продолжала свой бессмысленный, бесконечный танец.


   Глава 4. Смена респондента

   Плотный, глухой стук двери, обитой серым ведомственным пластиком, прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся пьесе. Современный Левиафан не тратился на железный скрежет из прозы Солженицына — он предпочитал евроремонт, скрытые петли и замки с электронными доводчиками. Сигнал на дежурке пискнул, подтверждая, что протокол изоляции выполнен успешно, и в камере административно задержанных ОВД воцарилась стерильная, хирургическая тишина.

   Илья Богданов сидел на узкой антивандальной лавке из плотного композита, тупо глядя на свои туфли. Наручники с него сняли прямо перед КАЗом, во время личного досмотра в коридоре, но багровые, налитые кровью борозды на запястьях продолжали гореть так, словно металл всё еще въедался в кожу. Левое плечо, на которое пришелся основной вес сержанта Пахомова во время жесткого приема на газоне, ныло тупой, изнуряющей болью. В левом виске, куда прилетел ведомственный берец, пульсировала тяжелая гематома, отзываясь в ушах тонким, сухим писком. К горлу подкатывала легкая тошнота — верный маркер сотрясения мозга.

   Камера жгла слизистую концентрированным хлорным раствором с привкусом дешевого жидкого мыла. Но хотя бы была чистой. Вычищенной от любой лихой романтики былых времен, даже никакой нацарапанной на стенах лагерной лирики. Безупречный серый керамогранит, монолитный унитаз из нержавеющей стали в углу и купольная камера под потолком, бесстрастно транслирующая серый куб в дежурную часть. Эта стерильность давила сильнее любого сырого подвала. Она наглядно демонстрировала, что машина отлажена, сыта и работает без сбоев, поглощая человеческий материал гигиенично и строго по регламенту.

   Илья понимал, что его карьера политического райтера обнулилась в ту секунду, когда майор за барьером продиктовал Пахомову фабулу рапорта. Дальнейшая жопа виднелась как на ладони… Савва Альбертович не станет разбираться в сортах парковой мистики. В холдинге «Медиа-FrontEra» алгоритм безопасности работал быстрее судебной системы: фамилия Богданова исчезнет из штатного расписания задним числом еще до того, как дежурный адвокат по назначению доедет до Одинцово. Завтра утром его пропуск заблокируют, а на карту упадет последний расчет по окладу. Шестьдесят тысяч рублей — цена за попытку на секунду открыть глаза.

   Илья остался один на один с пустотой, которую сам же годами маскировал красивыми синонимами и эвфемизмами в аналитических лонгридах.

   Старик сидел на противоположном конце композитной скамьи. В этом стерильном боксе его ветхий серый плащ, испачканный подсохшей грязью Мещерского парка, выглядел как артефакт, по ошибке забытый реквизиторами. Нищий сидел абсолютно прямо, положив освобожденные от железа руки на колени. На его запястьях тоже темнели свежие следы от стали, но в его позе не было ни капли той сутулой, изломанной покорности, которая отличает завсегдатаев привокзальных площадей. Он смотрел спокойным, ровным взглядом, но Илье совершенно не хотелось затевать с ним беседу.

   Нищий начал первым.

   — Сильно болит? — негромко спросил, не поворачивая головы.

   Голос его прозвучал без малейшего намёка на стресс и надрыв — в нем не было ни возрастной хрипоты, ни угодливых интонаций. Он был глубоким, матовым и чистым.

   — Бывало и лучше, — буркнул Илья, аккуратно разминая затекшее плечо. — Спасибо вашему газонному перформансу. Если бы вы не решили устраивать хиповые посиделки посреди Одинцовского района!… А так…!!! Тааак… Всего лишь, моя жизнь только что превратилась в тыкву! Увольнение задним числом, блокировка пропуска и волчий билет во всех приличных медиа. Всё к кошачьим чертям. Я бы сейчас сдавал текст в редакции! Хотя не, вряд ли… Козёл-то этот всё равно не пришёл… Трусцой он, видите ли, по парку бегает, ценности демонстрирует… Что, мол, чем в Анталии на побережье по бассейнам и СПА салонам, то здоровее и дешевле, мол, по отечественным паркам импортозамещаться… Да ещё и интервью, мол, совершенно случайно первому попавшемуся журналисту на бегу дал… Ага… Не дал! С бодуна х#р побегаешь, когда котелку «бо-бо»…

   Старик слегка повернул голову. В его глазах, по цвету напоминавших грозовое небо над осенней равниной, промелькнуло мимолетное любопытство.

— Стало быть, ты возлагал на некую встречу большие надежды, Илья. Что именно ты рассчитывал зафиксировать?

   Богданов криво усмехнулся. Скрывать или выстраивать психологические баррикады уже не имело смысла — его социальный статус сгорел, как чучело Масленицы, уравняв его с этим бродягой. Злость на систему, которой он преданно служил, требовала выхода хотя бы в этой стерильной коробке.

   — Я должен был зафиксировать новую реальность, отец. Ну, или её региональный аналог. У меня был назначен эксклюзив с Валерием Николаевичем — зампредом ведомства по импортозамещению смыслов. Человек-монолит. Архитектор нашей новой национальной скромности. Он должен был на камеру смартфона, типа для случайно подвернувшегося блогера, в спортивном костюме цветов государственного флага рассуждать о том, почему европейская сытость — это тупик, а наш удел — это духовная аскеза, очищение трудностями и консолидация вокруг традиционных ценностей. Двухчасовой манифест под онлайн статью с видео отрывками для федеральных инфо-каналов на фоне парковых пейзажей. Мой персональный пропуск в пул администрации.

   — И монолит не пришел? — тихо уточнил старик.

   — Монолит ушел в пике, — Илья горько сплюнул на серый керамогранит. — Помощник по телефону нес пургу про экстренное совещание, а телки из агентства уже выложили в закрытые каналы обезличенные сторис. Но и без имен все понятно… Валерий Николаевич третьи сутки без просыху гуляет на ведомственной даче. Кокаин, три элитные ботексные шлюхи, беспамятный угар под караоке. Они там жрут в три горла, пока страна затягивает пояса по их же чертежам. Им плевать на свои собственные манифесты, плевать на летящие беспилотники, плевать на меня и на всю эту духовность, которую они продают населению, как лежалый товар. Они построили для себя отдельный, закрытый рай за заборами, а мы для них — просто текстовый шум, который обслуживает их кассу. И самое смешное, отец... Мляяяяяяяяя… Я бы написал этот текст. Я бы вылизал каждую его цитату про аскезу до зеркального блеска, чтобы получить этот чертов шанс на левел-ап. Вот в чем настоящая грязь, а вовсе не в том газоне.

   Илья замолчал, чувствуя, как внутри оседает ядовитый туман собственной беспомощности. В камере воцарилась тяжелая, плотная тишина. Светодиодная панель над головой горела ровно, без звука, лишая пространство малейшего намека на живое время.

   Старик долго смотрел на журналиста. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества — только некое бездонное понимание, то ли ситуации, то ли и вовсе — самой природы человеческого компромисса. Так смотрят на чертеж сложного механизма, который пользователи умудрились приспособить для колки орехов. Наконец он медленно расправил плечи, и в этом движении появилось нечто такое, от чего Илья непроизвольно подобрался.

   — Стало быть, твой монолит выбрал иную компанию, — негромко произнес нищий, фиксируя взгляд Ильи своими грозовыми глазами. — И пространство твоего глянцевого обмана осталось пустым. Что ж, Илья... Раз ты от своего монолита ответов так и не дождался, а душа требует компенсации, может, я на что сгожусь? — тихо, но с какой-то железной, непреклонной плотностью произнес нищий.

   Нет, это не было похоже на издевку. Да любой актер позавидовал бы такой убедительной реплике. Да сам Станиславский бы поверил! Он это нес на полном серьезе. И продолжал, развивая мысль.

   — Твой блокнот пуст, прежний мир обнулился. «Чертов шанс на левел-ап», говоришь? А божественный, не подойдёт? А что если судьба тебя вовсе не бьет, но напротив, благоволит тебе. Ты жаждал ответов? А ну как у меня найдутся ответы вообще на все твои вопросы? Подумай об этом. Да и камера – куда более экстравагантное место для эксклюзивных откровений, чем какой-то там парк. Авось на Пулитцеровскую премию такое интервью потянет, если на английский переведешь... Как считаешь? Раз уж твой блокнот остался чистым — давай перевернем страницу. Напиши обо мне. Возьми интервью у меня. Здесь, прямо в этой камере.


   Глава 5. Расследование в закрытом контуре

   Провокация удалась. Словосочетание «Пулитцеровская премия», прозвучавшее под массивными сводами Одинцовского КАЗ из уст нищего, подействовало на Илью как укол чистого адреналина. Мистический туман, нагнавший на него жути в автозаке, мгновенно рассеялся, уступив место профессиональной паранойе. В голове райтера, годами препарировавшего чужие медиа-кампании, со свистом завертелись шестеренки циничного рацио.

   «Так, стоп. Какая, к черту, премия? Откуда этот дед вообще знает такие термины? И откуда эта театральная, мхатовская подача?» — Илья прищурился, лихорадочно выстраивая логическую цепочку. Картинка начала складываться в уродливый, но предельно понятный пазл. Перед ним сидел никакой не святой старец и не городской сумасшедший. Это был актер. Дорогая, ювелирно просчитанная подстава. Возможно, Савва Альбертович решил устроить ему финальный тест на лояльность, а может, это глубокая разработка какого-нибудь «Комитета по Охране Дискурса», решившего слить холдинг «Медиа-FrontEra» через управляемую провокацию.

   Илья полез в карман брюк, куда сотрудники во время шмона поленились заглянуть глубоко, и нащупал там старый, чудом уцелевший репортерский блокнот-малыш и огрызок карандаша ИКЕА, завалявшиеся там со времен досанкционных поездок. Старик что-то говорил про оставшийся пустым блокнот — забавно, как в воду глядел… Мобильный телефон и диктофон остались в «аквариуме» у дежурного майора, но профессиональный инстинкт, спавший под толстым слоем лояльного конформизма, вдруг проснулся и затребовал реванша. Если его карьере всё равно белый и пушистый зверь, если завтра его упакуют по статье за экстремизм, а может и того хуже, то он хотя бы сделает то, ради чего шел на журфак — запишет правду, пусть и в малюсенький карманный блокнот.

   Он вытащил эти убогие инструменты некогда великой профессии. Короткая деревянная палочка с полузатертым логотипом шведского мебельного гиганта выглядела в этом сером керамогранитном помещении как осколок погибшей, более развитой цивилизации. Цивилизации, где люди собирали шкафы по понятным инструкциям, а не клеили патриотические шильдики на чужие смыслы. Илья с треском раскрыл блокнот на первой чистой странице, с силой прижал грифель к бумаге, оставив жирную черную точку, и жестко посмотрел старику прямо в его грозовые глаза.

   — Ладно. Давай поиграем в прессу, раз уж у нас дедлайн отменился. Будем считать это моим эксклюзивным интервью с Главным Экстремистом Одинцовского Района. Кто ты такой на самом деле? Только давай без метафор про «записанные имена». Чей ты проект? Чьи гранты? Может, ты из староверов каких? Или это перформанс художников-акционистов против застройки парка?

   Старик не шелохнулся. Огрызок карандаша в руке Ильи не произвел на него никакого впечатления, словно это был не инструмент фиксации реальности, возомнивший себя волшебной палочкой, а обломанный кончик обычной сухой ветки. Он продолжал сидеть с той же невыносимой, царственной прямотой, и углы его губ трогала едва заметная, сострадательная усмешка.

   — Ты ищешь бенефициара, Илья, — тихо произнес он, и в его голосе снова послышалась та странная, объемная глубина, которую Богданов так отчаянно пытался списать на сотрясение мозга. — Твой ум обучен искать за каждым словом чужой бюджет, тайный циркуляр или волю куратора. Ты не веришь, что у весеннего грома может не быть спонсора.

   — Спонсор есть всегда, отец, — отрезал Илья, быстро стенографируя собственные вопросы, чтобы удержать ускользающее ощущение контроля. — В нашей экосистеме даже птицы бесплатно не гадят на министерские крыши. Твое появление на газоне именно в ту секунду, когда над парком шел беспилотник, и именно в пяти метрах от моей скамьи — это не совпадение. Слишком жирный тайминг для слепой случайности. Тебя вели по геолокации? В плаще зашит трекер? Кто слил тебе маршрут Валерия Николаевича? На кого ты работаешь — на либеральное крыло башни, которое хочет подсидеть министерских, или на зарубежные фонды?

   Илья подался вперед, чувствуя, как гематома на виске отзывается горячей пульсацией. Ему казалось, что если он сейчас сорвет с этого нищего маску, если заставит его признаться в банальном шпионаже или коммерческом акционизме, то мир снова станет простым, плоским и безопасным. Сидеть за соучастие в политическом перформансе было куда понятнее, чем соприкасаться с бездной, которая просвечивала сквозь лохмотья этого странного существа.

   Старик медленно перевел взгляд на купольную камеру видеонаблюдения под потолком казенного бокса. Объектив бесстрастно смотрел на них сверху вниз, подмигивая крошечным зеленым светодиодом.

   — Вы построили мир, в котором подлинность признана самым опасным видом контрабанды, — негромко сказал старик, возвращая взгляд к Илье. — Если человек говорит истину, вы ищете, кто оплатил его чернила. Если он указывает на огонь, вы требуете показать лицензию на поджог. Ты хочешь знать, чей я проект? Что ж... запиши в свой шведский блокнот, Илья. Автор не берет грантов. Он сам распределяет дыхание. И Его ведомство не занимается импортозамещением смыслов, потому что Смысл у Него изначально один, и он не подлежит локализации.

   Илья злобно и нагловато усмехнулся. Грифель икеевского карандаша с сухим хрустом прочертил глубокую борозду, едва не прорвав тонкую бумагу блокнота.

   — «Автор», говоришь? «Распределяет дыхание»? — Богданов почти выплюнул эти слова, резко качнув головой в сторону мигающей купольной камеры под потолком. — Красиво заходишь, дед. Прямо по канону. На Патриарших сто лет назад один такой тоже начинал с рассказов про Понтия Пилата и сеансы черной магии. Только здесь тебе не Чистые пруды и не сталинская Москва. Это Одинцово, двадцать шестой год. Здесь любому «Автору» быстро выпишут протокол за дискредитацию, заставят извиняться на камеру в телеграм-канале дежурной части и припаяют статус нежелательной организации прямо на входе. Нас в холдинге учили четко: если сущность начинает говорить библейскими аллегориями — значит, либо у нее под плащом спрятан направленный микрофон, либо у сценариста на стороне заказчика закончилась фантазия и он перешел на чистый, дешевый пафос. Ты мне конкретно скажи, без этой библейской пурги: чья это заготовка? На кого работаешь? Кто платит за этот перформанс?

   Старик молчал. В камере стало ощутимо, физически холоднее. Это был не тот сквозняк, который обычно проникает из открытой форточки дежурки через щели в пластике — это был сухой, безжизненный холод глубокого космоса, мгновенно кристаллизующий плотный хлорный запах дезинфекции в колючую изморозь. Илье показалось, что светодиодная панель над головой на мгновение потеряла свою ровную, бездушную белизну, налившись тусклым, багровым светом умирающей звезды.

   — Ты всё еще пытаешься измерить бездну карманной линейкой, Илья, — тихо, без малейшего раздражения проговорил старик, и Богданов вдруг поймал себя на том, что его пальцы, судорожно сжимающие карандашный огрызок, мелко задрожали. — Ты думаешь, что если ты назвал ложь «симулякром», а трусость — «конформизмом», то ты заставил эту реальность подчиняться твоим редакционным дедлайнам? Посмотри на свои записи. Что ты там зафиксировал за эти годы, кроме чужого страха и собственного глянцевого перегноя, на котором выросла эта бетонная стена?

   — Я выживал! — рявкнул Илья, чувствуя, как внутри него с треском лопается последняя струна профессиональной выдержки. Злость, копившаяся годами унизительного рабства в «Медиа-FrontEra», вырвалась наружу обжигающей, грязной волной. — Я делал то же самое, что и вся эта сытая шваль за заборами! Ты думаешь, мне легко было смотреть, как тупые ничтожества в костюмах по цене трех моих годовых окладов учат страну Родину любить из окон своих швейцарских шале? Ты думаешь, я не хотел написать правду? Да если бы я хоть раз выдал то, что думаю на самом деле, меня бы стерли в порошок, как очередной украинский трансформатор, еще на дальних подступах к редакции! Мы все здесь заложники этой грёбаной логистики. Мы пишем то, за что платят, потому что альтернатива — это сидеть на твоем месте, в грязном плаще, и ждать, пока сержант Пахомов соизволит вспомнить про закон! У современного медийщика выбор небогатый: либо ты за мелкий прайс переписываешь чужое тупорылое вранье так, чтобы оно выглядело как е&ической глубины государственная мудрость, либо ты бесплатно пишешь чистую правду так, чтобы ее все приняли за шизофрению. В первом случае тебя кормит холдинг, во втором — санитары. Но рацион, что сука характерно, примерно одинаковый…

   — И вот ты здесь, — старик посмотрел на него в упор, и его глаза на секунду показались Илье двумя бездонными провалами в стене, за которыми клубилась первозданная, ледяная тьма. — На моем месте. В той же самой камере. И сержант Пахомов не вспомнит про закон, потому что закон для него — это высота забора его начальника. Так в чем была разница, Илья? В цене твоей одежи, которая теперь испачкана Одинцовским черноземом? Или в том, что ты продавал чужие смыслы, выдавая их за свои?

   Илья дернулся, готовый швырнуть блокнот в эту высокомерную седую физиономию, но рука словно наткнулась на плотную, вязкую стену сгустившегося воздуха. Воздух в камере стал тяжелым, как ртуть, забивая легкие. Светодиодная лампа над головой жалобно пискнула, затрещала и окончательно погасла, погрузив КАЗ в абсолютную, непроницаемую темноту, в которой исчез даже дежурный отсвет из коридора и вечерний свет теневой стороны из маленького окошка.

   Резкий, едкий запах паленой пластмассы и перегретого текстолита, лениво поплывший от потолочного плафона, мгновенно вернул Илью на грешную землю. Никакого космоса. Никакой мистики. Банальный китайский драйвер дешевой светодиодной панели, закупленный по ведомственному тендеру с семидесятипроцентным откатом, просто не выдержал очередного скачка напряжения в нестабильной электросети Одинцовского района. Богданов, годами препарировавший и отчеты о «цифровизации регионов», слишком хорошо знал, как устроена эта изнанка, чтобы верить в знамения. Психика просто, в очередной раз, почти что, сыграла с ним злую шутку, попытавшись завернуть банальную аварию ЖКХ в мистическую обертку.

   В кромешной, душной темноте камеры Илья горько и коротко усмехнулся, нащупывая ладонью край композитной скамьи. Экзистенциальный страх уступил место привычному, желчному скепсису.

   — Ладно, дед, фокус со светомаскировкой засчитан по тарифу Мосэнерго, — Илья намеренно заговорил громче, чтобы заглушить тонкий писк в собственном ухе. — Подводим черту под журналистской действительностью. Раньше журналисты искали истину, а теперь круглосуточно ищут такие синонимы к слову "дно", в которых оно звучит как надежный плацдарм для очередного геополитического рывка. Я это понимаю, ты это понимаешь, все это понимают. Но давай вернемся к нашему кастингу. Конкретно, без ухода в астрал: кто ты такой на самом деле? Из какого диспансера тебя упустили?

   Из темноты, с противоположной стороны, донесся все тот же ровный, парадоксально спокойный голос. В нем не было ни обиды, ни суеты.

   — Ты требуешь анкетных данных там, где язык человеческий бессилен из-за скудости своего словаря, Илья. Но если тебе нужны формулировки, доступные твоему разумению, то я — Отец Небесный. Тот самый, кого ваша земная цивилизация уже тысячи лет по ошибке и недоразумению именует «богом».

   Старик сделал короткую паузу, и Илья буквально кожей почувствовал, как тот поморщился во тьме.

   — Я, признаться, очень не люблю это слово: «бог». Оно — лишь подложный, искажающий суть перевод древнего термина Элоhим. Во-первых, этот оригинальный термин изначально стоит во множественном числе, поскольку я — не одинокий отшельник на облаке, а представитель гораздо более развитой, древней цивилизации, и зачастую путешествую в компании. К Аврааму, к примеру, мы втроем приходили. А во-вторых, этот суррогатный термин «бог» напрочь скрывает истинную этимологию древнесемитского корня «Илу». В своей первоначальной основе он означал всего лишь «Предок». Тот, от кого пошел род. Тот, кто заложил генетическую матрицу. Из этого корня позже и развилось множественное Элоhим. Собственно, я — ваш Предок. Вы все, до единого, вышли из Меня.

   Богданов молча выслушал эту лекцию, привалившись затылком к холодному керамограниту. В его голове окончательно прояснилось. Ну конечно! Перед ним сидел классический, хрестоматийный сумасшедший. Скорее всего — какой-нибудь бывший советский писатель-фантаст или спившийся филолог, у которого на старости лет окончательно поехала крыша на почве нереализованного эго. Фантазия выдала парню причудливое, монументальное амплуа. Ладно бы дед возомнил себя Наполеоном, Лениным, ну или, на худой конец, еврейским равом Йешуа из Назарета — к таким персонажам в психиатрических лечебницах давно привыкли. Но провозгласить себя целым Отцом Небесным, из этих самых Элоhим — это, по мнению журналиста, был уже явный, нецензурный перебор.

   Однако профессиональный азарт и врожденная циничная логика райтера подсказали Илье, что нет ничего проще, чем разбить эти бредни в пух и прах. Вооруженный рационализмом Фомы Неверующего, Богданов решил поймать «Вседержителя» на слове.

   — Предок, значит? — ехидно протянул Илья в темноту. — Ну раз уж мне так повезло, и в камере со мной сидит целый Всемогущий, то давай проверим твои полномочия. Яви ка мне чудо... Вот, прямо здесь и сейчас, немедленно. Хоть какое-нибудь маленькое, локальное чудо для подтверждения статуса. Слабо?

   Старик тихо, разочарованно вздохнул.

   — Вы поразительно однообразны в своей слепоте, Илья. Я не творю чудеса в том виде, в котором привыкли о них грезить верующие глупцы. Любое так называемое «чудо» — это не более чем технологический или естественный процесс, смысл и технология которого попросту непонятны малограмотному или слабому умом субъекту. Для дикаря и твой титановый телефон, оставшийся у дежурного, — величайшее чудо. Но ради нашего дела, чтобы наконец завоевать твое доверие и заполучить нормальное, полноценное интервью, а не этот допрос с пристрастием, я согласен. Нам с тобой при здешних обстоятельствах всё равно светит долгая беседа, так что давай закроем этот вопрос раз и навсегда, чтобы ты больше не докучал мне требованиями о новых знамениях. Я произведу разовую демонстрацию прямо сейчас. Говори, какого чуда тебе надобно?

   Илья, сидючи в потемках, с гудящей головой и ноющим плечом, в этот момент меньше всего был способен думать о грандиозных тектонических сдвигах. Разум не выдал планов серии «тотчас же оказаться на свободе» или «испарить, ко всем чертям, все УВД Одинцово разом». Он ляпнул первое, что требовал его измученный, доведенный до ручки организм.

   — Отец Небесный, говоришь... Свет мне верни! А то пока от твоего присутствия — одни неприятности, побои и волчий билет. Человек-катастрофа. И жрать я хочу, вот прямо сейчас, до темноты в глазах. Давай, действуй.

   Старик ответил мгновенно, твердо и веско выговорив в пустоту камеры:

   — Да будет свет и еда!

   В первые секунды ровным счетом ничего не произошло. Тишина в КАЗу стояла плотная, осязаемая. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать. Илья уже набрал в грудь воздуха, чувствуя прилив торжествующего злорадства, и наконец язвительно выпалил:

   — Ну и?!!! Где обещанная манна небесная, Предок?

   И ровно в ту же секунду, когда последнее слово сорвалось с его губ, тяжелый электронный замок камеры с громким, сочным металлическим щелчком отстрелил назад. Массивная серая дверь распахнулась, впуская полосу резкого, желтого света из дежурной части.

   В камеру уверенно вошли двое сотрудников. Один из них, молодой сержант в синей робе, держал в руках стремянку и завернутую в пупырчатую пленку новую светодиодную лампу с явным клеймом «Made in China». Второй, уже знакомый Илье Соловьев, которого прикрутили помочь проконтролировать дела шпионской парочки, пока майор занимался бумажным шитьем новоиспеченного дела, а в ОВД дел и так было невпроворот, и не хватало сотрудников, нес на весу два серых пластиковых подноса с казенной баландой, от которых поднимался пар, пахнущий разваренной лапшой и дешевым жиром.

   — Рассиделись в потемках, шпионы, — буркнул Соловьев, пинком помогая пододвинуть стремянку ближе к центру. — Сейчас свет сделаем, начальник велел лампу заменить, а то по камерам отчетность горит. И жратву лопайте, пока горячая, допроса до утра не будет, следователь по особым политическим делам только к девяти приедет.

   Илья замер, переведя ошарашенный взгляд со стремянки на пластиковый поднос. Но рациональный ум тут же нашел спасительную лазейку: дежурный майор просто увидел по камере, что свет погас, и отправил наряд исправить неполадку, заодно решив выдать задержанным положенный по регламенту ужин. Обычное совпадение тайминга. Идеальное, до секунды просчитанное, но чисто земное совпадение.

   Богданов презрительно посмотрел на старика и полушепотом, косясь на возящегося под потолком сержанта, прошипел:

   — Это ничего не доказывает. Это не чудо. Обычное совпадение по инструкции.

   Старик, даже не взглянув на новую, ярко вспыхнувшую над головой лампу, тихо и мягко ответил:

   — Но уговор есть уговор, Илья. Ты просил — ты получил ровно то, о чем шла речь. Поедим, а затем вернемся к делу.

   Нищий медленно протянул руку к подносу, который Соловьев бесцеремонно грохнул на композитную скамью. В стальной миске среди желтоватой массы разваренной лапши быстрого приготовления возлегали среднего размера, лоснящиеся куски какого-то бледного мяса с прожилками сала. Старик внимательно посмотрел на это варево, а затем поднял глаза на сержанта Соловьева, который как раз страховал своего напарника на стремянке, пока тот уже третий раз пытался правильно поставить антивандальный плафон лампы на место.

   — Послушай, служивый, — негромко позвал старик. — А что за мясо вы нам принесли в этой еде?

   Соловьев удивленно обернулся, уперев руки в бока:

   — Чего? Мясо как мясо. Свинина тушеная, из ведомственных запасов. Жри давай, пока дают, в ресторане что ли находишься?

   Старик аккуратно отодвинул на подносе миску от себя, коснувшись пальцем ее края.

   — Будь добр, убери свинину. Я не стану это есть.

   Соловьев прыснул от смеха, переглянувшись с напарником, который как раз закручивал плафон:

   — О как! Дед, ты че, чеченец, что ли? Или из Израиля к нам прилетел на газон гадить?

   Старик посмотрел на сержанта ровным, бездонным взглядом, в котором на мгновение снова промелькнула леденящая плотность.

   — Из Израиля?... — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Хотя, возможно, что-то вроде того. Я был там в прошлом месяце — дивился их позору. Но, скорее, это не я из него, а он из Меня. И вот это, уже — позор мой...

   Соловьев лишь крутанул пальцем у виска, решив не вникать в очередные бредни задержанного бомжа. Напарник слез со стремянки, подхватил инструмент, и оба сотрудника вышли из камеры, импульсивно захлопнув за собой дверь. Свет теперь горел ровно и ярко, заливая серый керамогранит хирургическим сиянием.

   Илья, уже занесший пластиковую ложку над своей порцией, невольно остановился. Слова старика про диету и Израиль дернули какую-то струну в его памяти. Он опустил ложку и с подозрением уставился на нищего.

   — Слышь, Предок... А почему ты, собственно, свинину не ешь? Вроде как, по твоей критике, выходит, что сам ты не иудей, да и на мусульманина не особо похож. В чем прикол? Чистая брезгливость?

   Старик повернулся к журналисту, и в его лице не было ни капли сумасшествия — только холодная, выверенная логика ученого, объясняющего устройство простейшей культуры бактерий.

   — Видишь ли, Илья, дело тут вовсе не в религиозных запретах, которые придумали жрецы для запугивания темного стада. Всё гораздо прозаичнее и страшнее. Свинья абсолютно всеядна. А основной пищевой диетологический закон этой реальности прост: мы есть то, что мы едим. На глубинном, биохимическом уровне белки и жиры свиньи имеют почти полную аналогию с человеческими. Из-за этого сходства кишечный тракт органически не видит разницы между свининой и человечиной. Он точно так же плохо и проблематично её расщепляет.

   Старик подался чуть вперед, заглядывая Илье в глаза:

   — Вот у свиноедов и развиваются — медленно, но абсолютно верно — те же самые специфические болячки, что и у истинных каннибалов. Деградация и рак кишечника, системные болезни сердца, ожирение, ранняя закупорка сосудов. Но самое главное, Илья — происходит постепенное, необратимое падение интеллекта, угнетение высших когнитивных функций. Это создает тонкий биологический барьер. Он мешает общему, трезвому и чистому мировосприятию, но зато великолепно помогает человеку быть идеальным, покорным рабом в любой системе, которую над ним построят. Понимаешь теперь, почему этот продукт так популярен в ведомственных пайках?

   Илья посмотрел на серые куски в своей миске. Аппетит отрезало начисто. Рассказ деда про каннибализм и угнетение интеллекта лег на благодатную почву его собственного сотрясения мозга и тошноты. Он медленно, с легким отвращением отодвинул свой поднос в сторону. Жрать казенную свинину после таких лекций не хотелось совершенно.

   В этот момент маленькое окошко-кормушка в двери камеры со скрипом приоткрылось. Из него высунулось язвительное лицо сержанта Соловьева, который всё это время стоял в коридоре. Сержант явно слышал куски их разговора.

   — Ну чё, святоши, не жрете? — ухмыльнулся Соловьев. — Может, вам ещё и раввина сюда вызвать лично, раз вы такие правильные? Чтобы по-модному всё было?

   Старик резко вскинул голову. Его грозовые глаза зафиксировали лицо сержанта в проеме кормушки.

   — А это возможно? — серьезно и отчетливо переспросил дед.

   Соловьев откровенно заржал, довольный собственной шуткой:

   — Конечно возможно, дедуля! У нас же тут евростандарт, свобода совести. Только учти: свидания у нас разрешены исключительно с близкими родственниками и адвокатом. Так что если у тебя в Одинцовском районе обнаружится родственный раввин, то, пожалуйста, пиши ходатайство. И то — только когда следователь завтра разрешит. Понял? Спокойной ночи, иудеи.

   Окошко захлопнулось с резким пластиковым хлопком. Илья остался сидеть под ярким светом китайской лампы, глядя на нетронутые подносы и на старика, который снова замер на скамье, погрузившись в свои вековые мысли. Богданов открыл свой чудом уцелевший миниатюрный икеевский блокнот, который вместе с огрызком карандаша завалялся глубоко в кармане брюк, оставшись незамеченным при досмотре, приставил огрызок карандаша к чистой странице и понял, что эта ночь в Одинцовском ОВД затянется надолго.


   Глава 6. Вавилонский синдикат смыслов

   Илья Богданов перелистнул страницу икеевского блокнота. Свет китайской лампы над головой казался слишком плоским для того фарса, который разворачивался в камере.

   — Значит так. Допустим, — сказал Илья, прищурившись и драматически наводя огрызок карандаша на собеседника. — Допустим, ты Предок. Но тогда объясни мне как коллеге по разуму: почему твой замысел под названием «Человечество» превратился в это грандиозное торжище с клетками для бунтовщиков на площадях? Где системная ошибка? Когда это вообще начало обретать современную форму?

   Старик не стал спорить. Он лишь усмехнулся, устремив взгляд куда-то сквозь серую стену, и заговорил на сей раз тихо, ровным, глуховатым голосом, от которого душный воздух одинцовского отделения вдруг показался сухим и горьким, словно принесенный ветром из пустыни.

   — В тяжелом пурпурном плаще, расшитом золотыми львами, чеканной, сокрушающей царства поступью, в душный полдень месяца сивана в тронный зал Южного дворца вошел владыка четырех стран света, царь Вавилона Навуходоносор.

   Над Баб-илу стоял невыносимый зной. Солнце раскаляло синюю глазурь на воротах Иштар, а в порфировых галереях пахло миррой, паленым жертвенным жиром и речным битумом, на котором халдеи веками возводили свои башни.

   Царь был мрачен. Ему снился сон, который не желал укладываться ни в летописи храмовых писцов, ни в предсказания придворных гадателей.

   Перед высоким престолом, окруженным испуганно притихшими жрецами Мардука, стоял пленный юноша Даниэйль. На нем не было ни цепей, ни дорогих одежд, но его ледяное спокойствие заставляло знатных вельмож нервно перебирать складки своих виссоновых мантий.

   — Ты утверждаешь, отрок, что твой Элоhим открывает тайны? — голос Навуходоносора раскатился под сводами, как удар о медный щит. — Мои мудрецы безъязыки, как рыбы. Если ты не разгадаешь мне металл и глину моего ночного кошмара, твоя плоть станет кормом для псов у ворот, а имя твое будет предано проклятию.

   Даниэйль поднял глаза. В его взгляде не было страха — только глубокая, многолетняя усталость человека, знающего истинную цену земному величию.

   — Ты ищешь исхода дням своим, царь, — тихо, но отчетливо произнес юноша. — Но твой сон — это не просто ночной морок. Это взвешивание на весах Суда, и твоё царство найдено слишком легким.

   Царь нахмурился, его рука с тяжелыми перстнями сжала золотой подлокотник. Халдеи синхронно затаили дыхание.

   — Твой Вавилон, — продолжал Даниэйль, делая шаг вперед по мозаичному полу, — это великий призрак, выстроенный на чужой крови и неправедном суде. Вы возвели очередную иллюзорную башню до облаков не ради славы Всевышнего, а чтобы забрать у Него под залог еще не наступившие века.

   Юноша обернулся к замершим жрецам и указал на них рукою:

   — Вы распространили служение страху и золоту. Что есть ваши храмы? Это лавки по торговле посмертным ужасом. Вы берете чистые души отроков, приводите их в свои мрачные святилища и с малых лет отравляете их разум обрядовым враньем, превращая живых людей в послушную глину для царских рвов. Ваша вера — это долговая кабала духа, где залогом выступает само дыхание жизни, а проценты вы взимаете с несчастных до их погребального костра. Но Истинная Тора Йеhовы чиста! Он не требует храмов из обожженного кирпича — храмы строят те, кто бежит от Него, страшась встретить Его лицом к лицу в чистом поле.

   — Замолчи, безумец! — выкрикнул верховный гадатель, брызжа слюной. — Наши закрома полны зерна, наше серебро течет рекой, мы попрали Египет и Ассур!

   — Ваше серебро пахнет гнилью, — Даниэйль даже не повернул головы на крик. — Вы совершили худшее непотребство перед Небом — вы узаконили лихву и дачу в рост. Вы наживаетесь на плодах чужого труда и даже заставили само время приносить вам прибыль. Это — дерзость перепродать Творцу Его же завтрашний рассвет, зажав в кулаке горсть чужих монет. Вы берете мзду за то, что проливается дождем на каждого, и называете это благословением богов.

   Юноша снова повернулся к трону, и голос его зазвучал с пророческой силой:

   — Вы сковали медным обручем миллионы жизней и назвали это порядком. Но царство, которое держится на долговых расписках своих рабов, обречено. Вы даете в рост, заставляя брата продавать брата ради покрытия вымышленных долгов. Ваша алчность — это саранча, пожирающая землю, превращающая цветущие сады Йеhовы в иссушенные карьеры для твоих новых палат, царь. Богатство ваше — это просто колодки, которые раб примеряет с гордостью, любуясь литьем и славя щедрость господина за то, что они покрыты олифой. И твой истукан на глиняных ногах рухнет от первого же случайного камня, сорвавшегося с горы без содействия рук человеческих.

   Навуходоносор молчал. Великий правитель Ойкумены сидел на престоле, внезапно осознав, что вся его нерушимая власть — лишь горсть праха, которую разнесет первый же степной ветер.

   — ...Вот так это и начиналось, уже не первый раз по кругу — тихо закончил старик.

   Илья Богданов моргнул. Образ душного вавилонского полдня, запах битума и блеск воображаемых золотых львов мгновенно растаяли.

   Вокруг снова была серая обстановка одинцовской камеры. Под потолком ровно и уныло светила в приглушённом режиме китайская лампа. Старик сидел напротив, спокойно опустив руки на колени, и на его лице не было ни тени лукавства. Из коридора доносился ленивый стук каблуков дежурного майора.

   Илья посмотрел на страницу своего блокнота. Огрызок карандаша оставил на ней ровные, убористые строчки, записанные словно под диктовку.

   — Да уж, — выдохнул журналист, аккуратно закрывая блокнот. — Про «колодки, которые раб примеряет с гордостью» — это мощно. Пожалуй, оставлю без изменений. Хоть сейчас на экранизацию, жаль только Басилашвили Вас, Мессир, в роли рассказчика сыграть повторно вряд ли сможет, в связи с весьма преклонным возрастом… Да и Михаил Афанасьевич, думаю, не оценил бы подобного плагиата…

   Илья постучал огрызком карандаша по пластиковой обложке блокнота. Сухой стук ещё увереннее вернул его в серую реальность одинцовского КАЗ, но профессиональное раздражение уже перевешивало растерянность.

   — Стоп, — сказал он, хмурясь и разглядывая собеседника. — Это всё, конечно, красиво. Про истукана на глиняных ногах, про колодки под олифой — отличный образ для субботней колонки. Но вы уходите от ответа. Что конкретно началось и как? Зачем вы мне это рассказали? Какая связь между кабалой древних халдеев и тем, что нас сюда привез автозак?

   Старик тихо рассмеялся. В этом смехе не было издевки — скорее горькая жалость профессора к студенту, который зазубрил формулу, но в упор не понимает природы электричества.

   — Связь прямая, Илья. Самая что ни на есть математическая, — старик подался вперед, и тень от его головы на стене на секунду показалась Илье несоразмерно огромной, похожей на силуэт крылатого быка-шеду. — В Вавилоне была запущена машина Великого Замещения. До этого момента, на заре цивилизации, человечество жило в прямой видимости своего Предка. Земля принадлежала тем, кто ее возделывал, а время текло ровно, как вода в Евфрате, не требуя ни процентов, ни ведомственных разрешений. Человек знал свое имя, свой род и свои угодья.

   Он сделал паузу, давая Илье время вслушаться в ровное, унылое гудение вентиляции.

   — Но Навуходоносор и его советники совершили гениальный и страшный подлог. Они поняли, что человека невозможно вечно удерживать в рабстве лишь силой оружия — бронзовые мечи тупятся и покрываются патиной, а стражники устают и хотят спать. Рабство должно было стать внутренней, органической потребностью самого раба. И они разделили живую реальность на две управляемые иллюзии.

   Старик загнул один палец — желтоватый, с аккуратно подстриженным ногтем.

   — Первое замещение — жреческое. Они объявили, что «бог» ушел слишком далеко, в недосягаемые эмпиреи, и говорить с Ним напрямую — это святотатство и бунт. Хочешь, чтобы твое поле принесло урожай, а жена разродилась сыном? Иди в зиккурат, плати храмовую пошлину. Жрецы Мардука стали брокерами, которые догадались централизованно продавать квоты на божественную благодать. Они сформировали бюрократию духа.

   Илья быстро записывал, карандаш едва успевал за размеренной, глуховатой речью старика.

   — Второе замещение — финансовое, — продолжал собеседник, зажав второй палец. — Они изъяли у людей саму субстанцию времени. Халдеи поняли, что золото и серебро — это не просто металл. Это отчужденное и спрессованное доверие к будущему. И они заставили людей брать это будущее в долг у короны. Понимаешь ли ты, Богданов, что такое ваш нынешний банковский кредит? Это чистая вавилонская магия, доведенная до технического совершенства. Вы берете знаки, которых еще нет в природе, под залог дней вашей жизни, которые вам еще не принадлежат. Вы продаете свое завтра ради того, чтобы купить иллюзию безопасности сегодня.

   — Ну допустим, — перебил Илья, не поднимая глаз от блокнота. — Эту политэкономию я понимаю. Но при чем тут системная ошибка, о которой я спросил вначале?

   — Ошибка в том, — старик жестко усмехнулся, — что эта модель обладает свойством бесконечного расширения, но внутри нее полностью отсутствует жизнь. Это раковая опухоль на теле творения. Вавилонский синдикат смыслов не умер, когда персы отвели русло реки и вошли в город. Он просто в очередной раз сменил юридический адрес, обновил терминологию и оптимизировал логистику.

   Старик обвел рукой убогую камеру, словно указывая на невидимые глазу чертежи.

   — Нынешний глобальный мир, о котором ты писал свои сатирические заметки, — это и есть разросшийся до размеров планеты Баб-илу. Ваши транснациональные корпорации — это те же коллегии халдеев, деливших рынки зерна и шерсти. Ваши цифровые профили, биометрия и кредитные рейтинги — это обожженные глиняные таблички из архивов царских писцов. А автозаки на парковке...

   Старик кивнул в сторону узкого окна с двойной решеткой, за которым глухо ворчал дизельный мотор служебной машины.

   — ...автозаки нужны лишь для того, чтобы охранять периметр этого рынка от тех немногих, кто внезапно вспомнит, что он — человек, созданный Предком, а не временный арендатор на этой земле. Вы заперты внутри огромного акционерного общества, где вам с рождения выдан долг вместо имени. И самое смешное, Илья, что вы искренне называете это цивилизацией и прогрессом. Эти два замещения — жреческое и финансовое. У большинства людей как-то не получается в мозгу отвязать цивилизацию и прогресс от служения златому тельцу — от того, что ныне вы зовете капитализмом и от слитой с ним и покрывающей его религии, склоняющей рабов к несопротивлению. Хотя это именно они — капитализм и религия — тормозят прогресс и являются маркерами абсолютной нецивилизованности. Я бы даже сказал — дикости. А также страшнейшими системными преступлениями против самого человечества в истории… И ошибка, Илья, в том, что люди не борются с данными преступными проявлениями, а позволяют им повсеместно укореняться, крепнуть и нанимать наемников, ставить сатрапов во власть. Все как в древнем Вавилоне. Хотя я учил свергать власть златопоклонников и культистов. Именно сожжение златого тельца и разгром служащих ему — это и есть признак преданности Предку. Это не я допускаю ошибку, а цивилизации, отворачивающиеся от меня, и из раза в раз выбирающие путь Вавилона.

   Журналист замер. Огрызок карандаша завис над незавершенной строчкой. В логике старика была пугающая, монолитная последовательность. Здесь не было дешевых фокусов, не было мистики — перед ним разворачивалась чистая, безжалостная архитектоника истории, обнажающая изнанку всего, что Илья привык считать нормальной жизнью, хотя и понимал, что она, мягко говоря, говно.

   — И что дальше? — тихо спросил Илья, глядя на серый композитный пластик. — Если эта система так популярна, безупречна и не имеет выходов, то к чему весь этот разговор в камере? У любого аудита должно быть заключение.

   Старик посмотрел на него, и в его глазах, глубоких и темных, снова промелькнула та самая едкая, ироничная искра.

   — Заключение пишется прямо сейчас, Илья. И судя по тому, что ты сидишь здесь со своим блокнотом, тебе придется стать одним из тех, кто его не только напишет, но и зачитает. Системе кажется, что она вечна, но камень от горы уже оторвался. Без содействия рук.

   Илья хмыкнул, крутя в пальцах икеевский карандаш, и смерил старика долгим, скептическим взглядом журналиста, повидавшего, в числе прочих чудиков, и разного рода сумасшедших профессоров.

   — Красивая архитектоника, — процедил Илья, откидываясь на пластиковую спинку стула. — Прямо готовый манифест антиглобализма. Но во всей этой вашей космогонии есть одна огромная, зияющая дыра. — Илья, незаметно для самого себя, стал называть старика на вы. — Если вы — тот самый Предок, Архитектор, Творец, и если этот, как его, «Вавилонский синдикат» веками жрет и калечит людей... где же вы были всё это время? Почему вы просто смотрите со стороны на этот балаган? Попкорн трескаете? Почему «бог» не вмешивается?

   Брови старика взлетели вверх, а в глубине его грозовых глаз сверкнула такая злая, ледяная ирония, что Илье на секунду показалось, будто на него дохнуло космическим вакуумом, в котором замерзают целые галактики.

   — Не вмешиваюсь? — старик горько, саркастично рассмеялся, и этот звук заставил замолчать даже гудящую под потолком вентиляцию. — Мальчик мой, это самый пошлый, самый ленивый вопрос из всех, что задают сытые журналисты и недоучившиеся семинаристы. Кто тебе сказал, что я не вмешиваюсь? Я вмешался так, что хваленый Навуходоносор семь лет жрал солому на карачках в загоне для скота, зарастая шерстью и когтями, пока остатки его королевского разума не протрезвели от осознания, кто здесь истинный Хозяин.

   Старик подался вперед, положив сухие ладони на колени.

   — Я отдал эту планету людям. По дарственной. В полное, суверенное владение. И дал им две вещи, без которых человек — просто прямоходящая обезьяна с завышенным самомнением: Свободу и Закон. Пойми ты своим плоским репортерским умом: если бы я лично бил током каждого мерзавца в момент зарождения дурной мысли, это был бы не мир свободных душ, а концентрационный лагерь с небесной администрацией. Я не нянька с космическим тазером. Я создал вас полноценными, а не урезанными — по своему образу и подобию. Я считаю свободу выбора абсолютной, фундаментальной ценностью. Если бы я делал все за вас, это было бы принуждением.

   Спорить с этим было невозможно. Илья тут же рассудил, что, ведь, и вправду, если бы человек не мог выбирать, то он был бы всего лишь биороботом. Поэтому он надул губы подобно лягушке и понимающе покачал головой, продолжив слушать старика.

   — Я не виноват в том, что люди, из раза в раз, чтобы дорваться до руля, с упоением выбирают жирное, сытое коллективное зло, а остальные выбирают покорно прислуживать этому злу, вместо того, чтобы осуждать и сокрушать его. Сила — в единении. Если бы люди не хотели служить злу — они бы соединились и свергли его. С тем же успехом можно быть и сытым, и довольным, да еще и поистине счастливым, если соединиться не в коллективное зло, а в коллективное добро. Не зло есть мое подобие, а способность выбирать. Что вы сами сеете — то вы же и пожинаете. Какими путями вы сами ходите — в такие места и забредаете... Вы вон — одну страну, построенную по другим принципам, и ту сохранить не смогли. А теперь ходите парадами и симулируете победу, в то время как победу одержал тот народ, который перед войной пачками ликвидировал капиталистов в грязных подвалах, а также взрывал культовые дома идолопоклонничества. Вот этот народ и победил коричневую чуму — кто ходит Моими путями, тот и побеждает любое зло. Не думал, что, чтобы повторить победу 45-ого, надо сначала выбрать то же, что выбрали в 17-ом?...

   Он жестко припечатал ладонью по колену.

   — В моем Законе — в Истинной Торе, всё было прописано с хирургической точностью. За лихву, мзду и дачу в рост, за создание лживых культов и калечащий привод в них малолетних детей, за прелюбодеяние, скотоложство и содомию в здоровом обществе должна быть одна мера — смертная казнь. Без права на апелляцию, без условных сроков и соплей комитетов по правам человека. Почему? Да потому, что эти девиации — раковые клетки цивилизации. Если их не вырезать на месте, Вавилон будет воскресать бесконечно. Он просто будет менять вывеску, переодевать жрецов в деловые костюмы, называть лихву «заработком», а содомию — «свободой самовыражения», и продолжать жрать ваших детей. Что, собственно, у вас за окном и происходит. Ты ведь в курсе, что поле следует чистить от сорняков, иначе оно ими зарастет полностью, и добрая плодоносная культура погибнет?

   — Но люди выбрали компромисс, — тихо заметил Илья, чувствуя, как карандаш в его пальцах начинает подрагивать.

   — Люди выбрали трусость и назвали ее религией! — отрезал старик с нескрывыемым презрением. — А затем еще и торговать этой трусостью и чужими страхами научились. Вы придумали культы, чтобы спрятаться от Моего Закона и прикрыть этой оберткой банальное златопоклонничество. Ты не замечал, что, чем больше вокруг вас церквей, синагог и прочих культовых сооружений, тем больше ваш мир напоминает ад? Как же вы всего полвека назад без этих халдейских фирм жили? Вот ты мне скажи — когда счастья, дружбы, любви и человечности было больше — тогда, или сейчас? Да куда далеко ходить — я всего по одному контрольному вопросу могу сразу определить — служит ли цивилизация златому тельцу, или ходит Моими путями.

   — По какому? — очень заинтересовался Илья.

   — Выбирают ли женщины мужей по любви, или по достатку?… В какой стране женщина — мать, а в какой — товар? Ведь как с женщиной у мужчин — так и с Родиной. Если Родина — мать, то ее берегут и уважают, а если — шлюха, то ей, соответственно, и торгуют, как сутенеры — направо-налево. Но и ждать тогда от такой «Родины» чего-либо, кроме нескончаемого позора, болезни и смерти — не стоит. Давай-давай — напряги память и сам скажи — как было с женским вопросом полвека назад, и как сейчас. Ну и, соответственно, какая страна исполняла волю Мою, а какая — рогатого?


    Ответ был абсолютно очевиден. И тест — до идиотизма прост. Илья было начал:

   — Так, стало быть… — но старик перебил его готовым ответом еще до того, как он закончил вопрос:

   — Да! Именно так. Вы думаете, мне нужны ваши молебны? Ваши заунывные песнопения, золоченые тряпки, кадила и жертвенные бараны? У меня что, по-твоему, комплекс неполноценности, чтобы я требовал от вас ежеминутного поклонения — этого вашего лакейского worshiping? Поставь себя на мое место. Если бы ты был бессмертным и с научно-технической точки зрения практически всемогущим, тебе нужно было бы, чтобы перед тобой на карачках ползали какие-то малограмотные, слабоумные, продажные, лукавые, фанатики и трусы? Такого может желать разве что существо душевно больное, а вовсе не высокое и полноценное. Все так. Мне плевать на любые ритуалы, обряды, праздники, пирушки, подношения, освящения, благословения, идолы, фетиши, религиозные традиции, сборы, песнопения и молебны. Я их не слушаю, они вызывают у меня лишь тошноту. Зачем мне все эти бесчисленные культовые сооружения, святыни, убранство? Лучше бы все эти средства пошли на строительство новых школ и бесплатного жилья для малоимущих. И пророкам древности я говорил то же самое. Я никогда не давал таких заповедей, все это — пути не мои, а вымыслы злых, лукавых, глупых, продажных и блудных сердец.  От человека требовалось совсем другое — Ходить Всеми Путями Моими! Делать то же, что своим примером учил делать я. Устанавливать Справедливость и Правильность в земных судах, и повсеместно в среде своей. И не брать лишнего у ближнего своего — не притеснять его, не наживаться на нем и не облагать оброком.

   Старик прищурился, и его голос зазвучал тише, но весомее.

   — Тот, кто ходит моими путями — тот и есть Избранный Мой. И даже если у тебя сегодня нет физических сил и меча, чтобы покарать беззаконие на месте, ты обязан судить его разумом, осуждать его, рассказывать о нем и исполнять заповедь: «Увещевай ближнего своего, чтобы не понести за него греха». Вы же предпочли толерантно помалкивать, пока халдеи строили вокруг вас загон. Не вмешиваться. А я — вмешиваюсь! И вмешиваться против беззакония — это путь для тех, кто ходит моими путями.

   — И всё-таки, как именно происходит ваше вмешательство, если вы не пользуетесь на постоянной основе космическим оружием массового поражения? — спросил Илья.

   — Я лишь засеиваю цивилизации, как семена в поле, — ответил старик, и на его губах снова заиграла едкая улыбка. — И я не лезу в их рост, пока процесс не заходит в абсолютный, кромешный тупик. Но когда система клинит, я посылаю пророков. Абсолютно честно, с полным юридическим пакетом предупреждений. Зачем мне ваши ядерные бомбы? Это пиротехнический радикализм для дилетантов. Я действую тоньше — я просто вкладываю нужные мысли царям прямо в головы, во время ночного сна. Цари думают, что они двигают армии по своей великой воле, но их умы — лишь глина в моих пальцах. Когда мне нужно было наказать заигравшийся в лихву, мзду, дачу в рост и блуд Израиль, я просто вложил эту мысль Навуходоносору.

   Старик сделал паузу, всматриваясь в узкое окно камеры, за которым окончательно стемнело.

   — Но перед тем, как Халдея двинула свои железные когорты, всё было честно. Я послал Йехэзкэйла. Этот упрямый муж лежал у ворот Йерушалайма день и ночь. Он хватал за полы плаща чуть ли не каждого, кто входил во врата, и кто выходил. Он орал им в лица, со всеми юридическими подробностями, что за лихву, мзду и дачу в рост — за то, что вы сегодня стыдливо и научно кличете «капитализмом» и «рыночной экономикой» — полагается смерть души! Он объяснял им, что служение златому тельцу просто переодевается в разные обертки от эпохи к эпохе, но суть его одна — стирание человеческого в человеке. Он кричал, что живущие лихвой, мздой и дачей в рост — это напрочь забывшие Меня. И что ни злато, ни серебро не спасут их в день судный. И что же? Над ним смеялись. Его считали сумасшедшим маргиналом, мешающим солидным купцам делать «бизнес». Так вы это сегодня называете. Ну что ж... Предупреждение было вынесено и зафиксировано. Дальше последовало исполнение. Ведь мои истинные пророки — это вовсе не те, кто льет ушатами абстрактные словеса, а те, кто лично видел и слышал меня, и получил лично от меня абсолютно конкретные поучения, обещания и предупреждения со всеми необходимыми деталями. Иначе, зачем бы я стал их посылать? Чтобы никто ничего не понял?... Что ты, Илья, мой язык потому издревле считали подобным огню всепожирающему и кувалде, крушащей скальную породу, что это — язык абсолютной конкретики. А вся эта белиберда про неисповедимость моих путей — это язык именно служителей рогатого — тех, которые моих путей знать не желают и других сбивают со следования им.

   Старик ненадолго замолчал, и в камере воцарилась тяжелая, осязаемая тишина.

   — Я никогда не обещал лично ловить за руку каждого наживающегося на ближнем своем, убийцу или взяточника, для этого я дал Закон, чтобы люди сами были моими руками на Земле, — старик немного сбавил напор и перешел на более спокойную интонацию. — Но помни, Илья: я вмешиваюсь на крутых виражах истории. И если вся цивилизация оскверняется до основания, если исправлять уже нечего, а пророки вызывают у масс лишь ленивый смех... я не трачу время на уговоры. Я просто нажимаю «delete» и стираю этот биомусор под ноль, как во времена Ноаха, чтобы перезапустить систему заново, с чистого листа. И, хочу тебе сказать, в этом вашем двадцать шестом году пахнет серой и тупиком столь резко, что мысль занести палец над кнопкой сброса преследует ежедневно…

   — Мне кажется, надо изыскать любой ценой способ рассказать об этом по центральному телевидению. — Выдал Илья.

   — Все еще не веришь… Ведь, если бы ты верил, что это действительно — Я, то был бы абсолютно уверен и в том, что уж наверняка и способ у меня такой имеется. Да захоти я показаться по телевидению — все каналы мира в ту же секунду начали бы транслировать только меня. А ты, сам посуди, что предложил? Ты предложил уравнять меня с медийными шестерками халдеев — мою искреннюю истину с их лукавым подлогом. Разве ты еще не понял, что все капиталистические каналы — это каналы служителей златого тельца? Он же – Баал, он же — Молэх, он же — сатан, если тебе так понятнее. И транслируют по этим каналам, соответственно, идеологию златого тельца, а вовсе не мою. Это — их поле. Если бы верующие хотели создать канал, на который бы пригласили выступить меня, то уж наверняка бы они создали его отдельным — с другими ценностями. Но верующие вместо такого канала создали для меня эту казенную западню, куда я по их приглашению и пришел. Да и то, не сами построили, а так, отняли у некогда благородного народа, который свели в могилу, а сами из рук белых благодарно принимают позерство на костях и символах славного прошлого преданных героев. Но, раз уж эта коморка уготовлена мне, то именно здесь я и буду вещать.

   Холодный прагматизм Ильи не давал ему ни малейшего шанса на то, чтобы начать понимать стратегию старика на несколько ходов вперед. И это было очень хорошо для интервью, т.к. позволяло разжевать с максимальной простотой и доходчивостью этот витиеватый и на первый взгляд нелогичный для среднего ума замысел. Именно по этой причине Илья своевременно уточнил:

   — Но, ведь, здесь, в камере, никого, кроме меня, и нет. Нас отсюда вряд ли скоро выпустят, а к нам сюда вряд ли скоро кто-то придет. Откуда же взяться тогда аудитории?

   Старик загадочно и многозначительно улыбнулся. Так улыбаются, когда абсолютно уверены в том, что в руках непобедимая комбинация из одних козырей, да еще и две шестерки — на погоны…

   — Вот оно — неверие. Во всем-то ты ошибаешься, Илья. И в том, что нас не выпустят, и в том, что к нам не придут… Придут! Всем районом. И не просто выпустят, а красную дорожку постелют. И это так же верно, как то, что удел знакомого нам майора — сажать кабачки. Видишь ли — если пытаться пробиться на центральное халдейское телевидение и что-то там им доказывать, то все равно ведь они выпустят после в эфир сколько угодно довольных сегодняшним днем лишь за то, что в магазине есть зеленый горошек без очереди. Именно на свидетельствах и одобрении таких вот людей-ртов и держится их пропаганда. Они все измеряют этим условным «зеленым горошком», который им дороже культуры, искусства, науки, космоса, медицины, образования, дружбы, любви и человеческого отношения… Их найдут на любой улице, отснимут и нагонят в эфир, и на выборы, сколько хочешь. И будет как в анекдоте про меня и четырех раввинов.

   — Ух ты, что за анекдот такой?! Не слышал…

   — Да я и сам только в Израиле недавно услыхал. Долго смеялся. Суть там такова, что спорили по Торе четверо раввинов, а один из них отстаивал точку зрения противоположную той, за которую выступали трое остальных. Но спорили они очень ожесточенно. А вопрос был весьма важным, и тот, который доказывал противоположную точку зрения, был прав. Ну, тогда, как повествует анекдот, небеса разверзлись, и я оттуда громогласным голосом заявил: «Он прав»! На что один из трех оппонентов мне обратно в небеса ответил: «Ну и что?! Все равно – трое против двух!»...

   — ХаХаХаХа!… — Илья абсолютно неподдельно, а возможно, что и на нервной почве, взорвался громким, почти детским смехом, размахивая карандашом и блокнотом. Старик подождал, пока тот успокоится и немного сбросит накопившийся стресс.

   — Воистину, если в чем и преуспел народ Израиля, помимо упрямства против моего Неподдельного Закона, так это в самокритичном юморе, вскрывающем самые тривиальные мирские пороки… Но одним юмором неразумных не обучишь. И, если же наша задача — помочь человечеству уроком, то не дело в классе уравнивать мудрого с глупым, честного с лживым и щедрого с алчным. Согласен?

   — Нуууу… Конечно.

   — Эта камера — все, что нам выделили для нашей поучительной лекции. Но лекция эта — именно для них, и, стало быть, им начинать слушать ее — здесь. Я избрал тебя за твое неверие, сопряженное с искренним желанием вернуться к человечности. И я знал, что делаю, ибо не верующий — мой человек, но исполняющий волю мою. И ты исполнишь то, что предначертано — слово в слово, честь от чести передашь им мои наставления, ибо я знаю тебя лучше, чем ты сам, вступившийся за меня. Ты, Илья — пророк мой, видишь меня и слушаешь лично, а значит, я позабочусь о том, слово тебе даю, что все, как говорил я, будет исполнено. И удивительно сие будет. И испугаются тебя, когда поймут, кто я… Ибо лишь называются верующими, но не боятся они меня именно от неверия своего в то, что я рядом. Когда же поймут где я, и какой прием мне оказали — вот тогда и урок сами себе преподадут. И будут рыдать и рвать души свои, когда осознают, что застигнуты врасплох. Впрочем, я так и обещал, что явлюсь без предупреждения. И узнают они меня в этом моем обещании. И излечатся душами своими. Вмиг отвергнут то, чем жили. Вот увидишь. Я сижу здесь с тобой, в этом казенном доме, как простой смертный, но именно в этом моя сила — не распыляться на дешевые трюки, которых и без меня за тысячи лет напоказывали по всем континентам. Мой трюк будет не из дешевых…


Глава 7. Кабачки и башни

   Тяжелый, серый сон, пахнущий сырой штукатуркой, хлоркой и каким-то подпаленным на улице брезентом, накрыл Илью Богданова внезапно, словно мешок, брошенный на голову. Усталость камерных суток пересилила и жесткость скамьи, и надоедливый морализм соседа.

   Ему снилась какая-то лютая белиберда. Вроде как приход Машиаха, но который бы всех устроил. Небо над Одинцово не раскололось лазурным огнем, и ангелы не трубили в золотые трубы. А приемлемый, политкорректный и брендово-удобный Машиах явился в образе верховного топ-менеджера вселенского холдинга, одетого в сияющий, как расплавленное серебро, дождевик поверх безупречного костюма-тройки. Он ехал по Можайскому шоссе не на осле, а на ослепительно белом летающем Аурусе последней модели, который бесшумно парил над побитым асфальтом, полностью игнорируя гравитацию и предписания ГИБДД. За ним тянулся шлейф из чистейшего озона и котировок мировых валют, застывших на идеальных отметках. Вокруг него кружились керувы с бланками строгой отчетности, на которых золотым тиснением было выведено: «Окончательный расчет произведен. Претензий не имею». Илья во сне пытался прорваться к нему с диктофоном через кордон из сотрудников ОМОНа, у которых вместо лиц были гладкие зеркала, но Машиах лишь строго посмотрел на него сквозь прямоугольные очки без оправы и тихо произнес: «Ваш баланс обнулен в рамках генеральной амнистии смыслов».

   Илья резко открыл глаза. В узкое, зарешеченное окно камеры уже пробивался бледный, похмельный рассвет подмосковного утра. Голова гудела, словно внутри нее работал неисправный трансформатор. Первым делом Богданов повернулся к нищему старику, сидевшему в углу с прежним величественным спокойствием, совершенно не вяжущимся с антуражем КАЗ. Илье отчаянно, до дрожи в суставах, захотелось рассказать этот идиотский сон, попросить растолковать его, спросить у этого странного «Предка»: что это было — пророчество или окончательный кризис журналистского жанра?

   Но расспросить он не успел.

   Из коридора донесся тяжелый, уверенный скрежет замочного механизма. Дверь камеры с грохотом распахнулась. Однако, вместо хмурого конвойного на пороге возник человек, чье появление здесь выглядело столь же уместным, как появление пингвина в пустыне Сахара. Это был местный раввин — мужчина средних лет, с аккуратной ухоженной бородкой, в безупречном черном лапсердаке и шляпе, под которой угадывался глубокий внутренний трепет, тщательно маскируемый напускной деловитостью.

   За его спиной маячила довольная, заискивающая физиономия Соловьева, который мысленно уже примерял если не новые погоны, то, как минимум, звание главного стратега межконфессиональных отношений Одинцовского района.

   Логика Соловьева, разбудившая раввина в седьмом часу утра, была шедевром провинциального сыска и карьерного оппортунизма. Вечером, после долгих раздумий о карьерном росте, Соловьев вспомнил непреложную истину: иудеи своих в беде не бросают и юридические лямки тянут с упорством высококлассных волов. Решив выслужиться перед влиятельной общиной, он набрал номер ближайшей синагоги. В трубку Соловьев заговорщицки доложил, что в камере чалятся два потенциальных сына Сиона, которые категорически отказываются от казенной свинины, причем один — сто процентов гражданин Государства Израиль, поскольку сам сказал, что имеет к Святой Земле непосредственное отношение и был там сравнительно недавно.

   Окончательно раввина добила лингвистическая ловушка. Соловьев, путаясь в показаниях, сообщил, что задержали их «на траве». Сержант имел в виду банальный злосчастный газон в парке, но ухо раввина, привыкшее к тревожным новостям о приключениях израильской молодежи за рубежом, мгновенно перевело это как «марихуана». Картинка сложилась пугающая: соотечественники, наркотики, подмосковные застенки. Когда же раввин попытался уточнить личные данные, Соловьев уверенно отчеканил: «Израильтянина звать Авигдор».

   В иврите и тонкостях теологических эпитетов дежурная смена ОВД не разбиралась от слова совсем. На вопрос о том, как его величать, старик уверенно бросил: «Ха-Гибор!» (Герой, Могучий). Но у сонного сотрудника в протокольной голове вертелось лишь одно созвучное и медийно раскрученное имя — израильского политика Либермана. Так древний эпитет Всевышнего лег на казенную бумагу как «Авигдор».

   Для раввина это стало последней каплей. Его родной племянник, Авигдор Гуревич, молодой, безалаберный и склонный к легким девиациям юноша, как раз должен был на днях прилететь из Тель-Авива. Раввин похолодел: мальчишка прилетел тайно, не сообщил семье и тут же попался с дурью в Одинцово!

   Вручив дежурному майору весомый конверт «за ускорение процедур», раввин влетел в ОВД в восемь утра, опередив даже специального следователя...

   Сделав шаг в камеру, он начал судорожно вглядываться в обстановку и её обитателей. Взгляд его упал на нищего старика в лохмотьях. Раввин замер, его плечи разочарованно опустились, а на лице отразилась смесь дикого облегчения и полного замешательства.

   — Но вы не Авигдор Гуревич… — растерянно вымолвил раввин, поправляя очки.

   Старик медленно поднял голову. Глаза его блеснули такой нечеловеческой, ироничной бездной, что штукатурка на стенах камеры, казалось, пошла мелкими трещинами. Он выпрямился, и казенная скамья под ним словно превратилась в судейский трон.

   — Я — Ха-Гибор Элоhим Цеваот, знаешь такого?! — громовым, раскатистым шепотом ответил старик.

   Раввин инстинктивно сделал шаг назад, его спина уперлась в холодную железную дверь. В голове пронеслась паническая мысль: «Псих. Обычный подмосковный сумасшедший, может и с корнями, но в добавок и с иерусалимским синдромом. Соловьев — идиот, конверт пропал зря». Он уже собирался позвать конвойного, чтобы немедленно покинуть эту обитель скорби, но старик остановил его коротким, едва заметным жестом руки.

   — Не бойся, — спокойно, почти ласково произнес старик, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у раввина перехватило дыхание. — Авигдор цел и невредим. На марихуане его не поймают — он её в Израиле оставит, а прилетит только завтра. Тут, в Москве, он планирует купить у дилера совершенно другую дурь, позабористее.

   Раввин оторопел. Воздух в камере вдруг показался ему густым, как патока. Сердце застучало в бешеном ритме. Эта информация была невероятно, пугающе полезна — она полностью снимала страх за сегодняшний день, но… откуда? Откуда этот оборванец в одинцовской кутузке мог знать его племянника, его страхи и сами мысли о самолете и траве? Ведь раввин не говорил о ней вслух, он лишь подумал о ней секунду назад!

   В этот момент религиозное сознание раввина совершило досадный сбой. Ему, знатоку комментариев, совершенно не пришел на память классический диалог из Пятикнижия в палатке у дубравы Мамре. Он забыл, как Сара рассмеялась внутри себя, подумав о своей старости, а Ашем спокойно спросил Авраама: «Отчего это рассмеялась Сара?» — продемонстрировав абсолютную, суверенную телепатию, для которой человеческий череп — лишь прозрачный стакан. Раввин искал логическое объяснение там, где логика уже капитулировала перед первоисточником.

   Илья Богданов, наблюдавший эту сцену со своего угла, затаил дыхание. Он понял: сейчас, в этом бетонном мешке, начнется диалог, ради которого стоило прожить всю его никчемную журналистскую жизнь. И этот текст обещал гореть так, что у всей пишущей братии прошлых веков должны были зачесаться ладони.

   Раввин судорожно сглотнул, нащупывая позади себя холодную ручку двери, словно это был единственный рычаг управления уплывающей из-под ног вселенной.

   — Послушайте… — зашептал он, косясь на замершего Илью. — Это какая-то оперативная игра? Подстава? Откуда у вас данные про моего племянника? Вас Соловьев проинструктировал, пока я майору… пока мы… оформляли документы?

   Старик вздохнул, и этот вздох качнул тяжелый дух ОВД-шной хлорки с такой силой, словно по камере пронесся ветер с Синайского полуострова.

   — Ох уж эта ваша профессиональная деформация, — меланхолично заметил Он, почесывая седую щетину. — Вы три тысячи лет учите прихожан, что Я вездесущ и всезнающ, но когда Я оказываюсь в радиусе двух метров, вы первым делом ищете скрытую камеру или жучок Федеральной Службы Безопасности. Эль-Шаддай что, может быть вездесущим только на некоем абстрактном облаке? А здесь, в совершенно конкретной камере, стало быть, не может?

   — Но… позвольте… — Раввин попытался вернуть лицу выражение теологического превосходства, хотя шляпа на его голове заметно съехала набок. — Упоминать… И выдавать себя за… — И даже не сказал кого, а просто демонстративно посмотрел и кивнул вверх — … в таком месте… Это, как минимум, кощунство!

   — Кощунство — это платить дежурному майору за «упрощенную процедуру» встречи с Создателем, — отрезал Старик, и в его глазах на мгновение отразился блеск плавящегося золота. — Хочешь сказать, что ты не принес в казенный кабинет конверт, или хочешь сказать, что ещё один не спрятал в кармане, надеясь выкупить Авигдора от ложного обвинения в хранении травы? Что ты так смотришь? Вы превратили Меня в круглосуточную юридическую консультацию по обслуживанию ваших мелких страхов и крупных гешефтов. Вера для вас — это когда «бог» аккуратно заперт в синагоге под бархатным чехлом. А когда Он во плоти сидит в кутузке на Можайском шоссе, и при этом из камеры знает всё о том, какие вы на самом деле духовные содомиты, у вас начинается когнитивный диссонанс.

   Раввин замер, его рот приоткрылся. В глубине его испуганного, но натренированного интеллекта наконец шевельнулось смутное, древнее воспоминание.

   — Дубрава Мамре… — прошептал он едва слышно. — Шатер Авраама…

   — Ну надо же, вспомнил! — Старик язвительно усмехнулся и подмигнул Илье, который не все до конца понимал, а по некоторым пунктам, скорее, даже не понимал ничего вообще, но уже мысленно строчил лучший репортаж в своей жизни. — Когда Сара рассмеялась внутри себя, подумав: «Мне ли иметь утешение, когда я состарилась?», Я спросил Авраама: «Отчего это рассмеялась Сара?». Она тогда тоже отпиралась, говорила: «Нет, я не смеялась», потому что испугалась. Вот и ты сейчас стоял и думал, что у Меня под лохмотьями спрятан айфон с базой данных израильского аэропорта имени Бен-Гуриона. Скажи Мне, ребе, почему вы так легко верите в святость мертвых букв, но абсолютно не готовы к визиту живого Автора?

   — Если вы… если это правда… — Раввин перешел на сиплый фальцет, прижимая к груди кожаный портфель как щит. — То почему здесь? Почему в Одинцово? В камере для административно задержанных?!

   Старик поднялся во весь рост. Отрепья на Нем вдруг легли замысловатыми складками, показавшись царской порфирой, а пол камеры — подножием престола.

   — А где Мне еще быть, по-твоему?! — Его голос зазвучал с сухой, звенящей яростью. — В ваших кондиционированных офисах, где вы торгуете билетами в вечность? Или на политических телешоу, где на Меня ссылаются, благословляя очередной раздел бюджета? Весь ваш цивилизованный мир сегодня — это одна большая дежурная часть, где все друг на друга стучат, пишут протоколы и ждут окончательного расчета.

   Я нахожусь там, где человеческая гордыня обнажена до костей. Здесь, в этой камере, сатанизм хотя бы не притворяется эффективным менеджментом, а майор и младший сержант Соловьев — ангелами света. Здесь всё честно: вонь, решетка и страх. Может я сам хотел сюда, чтобы не я пришел в твой отделанный деревом офис, а ты в мой скромный и аскетичный, стоял и трясся здесь от стыда и позора…

   Раввин окончательно потерял дар речи. Из глубин его подсознания рвался наружу вековой, расовый, метафизический ужас перед «живым богом» — тем самым, Который не прощает компромиссов, разговаривает хоть из горящего куста, хоть из камеры ОВД и требует полной капитуляции эго.

   — И что… что мне делать? — вымолвил раввин, теряя остатки статусного высокомерия.

   — Для начала — передай Авигдору, когда он завтра прилетит, что если он еще раз заявится к дилерам за наркотой, его кармический баланс уйдет в такой минус, что он в следующей жизни родится налоговым инспектором в Сызрани, — Старик снова сел на скамью, мгновенно усмирив весь одномоментный грозный пафос, и вновь принял облик бродяги, продолжив уже на спокойных тонах. — Во-вторых… забери свой конверт у майора. Поверь мне, он отдаст… Конверт этот вручишь русскому мальчику по имени Никола, который каждый день ходит в синей куртке мимо твоей синагоги в школу. Его отец погиб, а мальчику нужен музыкальный инструмент, он хочет учиться играть музыку, и, Собой клянусь, он будет ее играть великолепно. Ну, а в-третьих… Передай своим, что моя Тора неизменна, а практически всё, что вы делаете – это не она… Да вы и сами прекрасно понимаете, просто не верите в то, что Я жив и наблюдаю. Тысячи лет признаёте лишь силу и право золота. Но я жив и полон сил, и суды мои ближе, чем вы можете себе представить. И капиталы ваши не помогут вам в день судный, ибо за лихву, мзду и дачу в рост — смерть души. И равно это — в отношении всех стран и народов, ибо я не лицеприятствую, и взяток не беру. И Царь грядущий, которого избрал Я, уже ходит по этой земле. А опознать, и признать за качества его, идеи и знание меня — ваша ответственность. И пророк последний — вот, прямо передо мной сидит… — Старик окинул взором с ног до головы ошарашенного Илью. — А тебе уже пора. Пора… Специальный следователь вот-вот зайдёт в эту дверь. И поверь Мне, ребе, этот следователь — единственный в этом здании, кто действительно верит в ад, потому что сам его и устраивает. И я жду это заблудшее дитя, чтобы коснуться его и отправить в мир с новой миссией…

   В этот момент за дверью снова послышались тяжелые шаги, но на этот раз они звучали совершенно иначе — не бодро и беспечно, как поступь сержантов, а безразлично и страшно. Шаги человека, за которым шла сама государственная машина. Побледневший раввин вжался в угол, готовый провалиться сквозь землю. Это был уверенный, сокрушающий стук деревянных каблуков дорогих туфель из кожи теленка, выделанной где-то в закрытых мастерских Флоренции по заказу лиц, чьи фамилии запрещено вслух произносить даже под одеялом.

   Илья Богданов затаил дыхание, понимая, что кульминация этого фарса только начинается.

   Дверь камеры КАЗ распахнулась без всякого плебейского грохота. Она открылась плавно, зловеще и бесшумно, выдохнув в затхлый, пропитанный хлоркой воздух помещения летучую смесь концентрированного аромата селективного парфюма с нотками удового дерева, датского трубочного табака Боркум Рифф на 8-милетнем бурбоне и абсолютной, ничем не ограниченной номенклатурной власти.

   На пороге стоял Особый Следователь. Полковник юстиции Клим Аристархович Синельников выглядел как изысканный гибрид старшего партнера лондонской юридической фирмы и инквизитора эпохи цифрового необарокко. В его безупречно отутюженном костюме грифельного цвета и ледяном, сканирующем взгляде сквозь прямоугольные очки без оправы читалась та степень государственного цинизма, которая достигается только после десятилетий успешного препарирования чужих судеб на самом верху административного Олимпа.

   Раввин, растерявший остатки своей левантийской дипломатии, подобно хамелеону, попытался слиться с кафельной стеной возле санузла, превращаясь в двухмерную проекцию скорби. Второй конверт в его кармане жег бедро сильнее, чем геенна огненная.

   Клим Аристархович брезгливо, словно на кучу несвежей органики, посмотрел на застывшего у стены служителя культа.


   — Граждане святые и сочувствующие, — негромко, но с отчетливым металлическим отливом в голосе произнес следователь. — Освобождаем помещение. Культ карго и религиозный лоббизм за рамками правового поля у нас сегодня не обслуживаются. Гражданин ребе, на выход. Ваша скромная юрисдикция и полномочия заканчиваются ровно там, где начинается государственная безопасность. Проще говоря — брысь отсюда, пока ваши ритуальные аксессуары и пейсы не превратились в вещественные доказательства по делу об организации международного экстремистского подполья. Соловьев! Проводить гражданина до выхода и выдать ему справку, что он здесь никогда не был, не состоял и даже не думал дышать одинцовским воздухом.

   Раввин, окончательно растеряв всю свою синагогальную солидность и забыв про племянника Авигдора, выскочил из камеры быстрее, чем цифровой рубль исчезает со счетов нежелательной организации, с резвостью молодой лани, спасающейся от лесного пожара, даже забыв забрать свое благословение.

   За спиной следователя, втянув голову в плечи, топтался вчерашний майор. Лицо хозяина дежурки к этому моменту окончательно приобрело благородный оттенок протухшего ливера. Следователь даже не повернулся к нему, просто шевельнул длинными, ухоженными пальцами, и майор безропотно вложил в них папку с рапортами Пахомова.

   — Ну что, Петрович, — негромко сказал следователь, лениво листая материалы о злостной провокации западных спецслужб, организованной целой группой иноагентов. — Твое ведомственное чутье снова сработало строго по траектории твоего же пенсионного плана. Поздравляю. Держи.

   Он протянул майору лист бумаги с тяжелой синей печатью, похожей на клеймо на туше.

   — Что это, Клим Аристархович? — сипло спросил майор, и его колбасные щеки мелко задрожали.

   — Твой личный, окончательно импортозамещенный рай, — ласково улыбнулся следователь. — Приказ об увольнении из органов по выслуге лет. Оформлен задним числом, аккурат с одиннадцати утра. Так что все, что ты успел наподписывать со вчерашнего полудня, имеет юридическую силу прошлогоднего снега. Езжай ка ты на свою дачу под Петушками, Петрович. Будешь выращивать кабачки и глушить теплую водку из граненого стакана. Кабачки — прекрасные, глубоко государственные существа. Они не требуют грантов в конвертах, не пишут на государственных бланках фантастические рассказы о происках шпионов и, в отличие от тебя, молча растут там, куда их воткнули. А водка поможет тебе заглушить фантомные боли от отсутствия власти над ближним своим. Свободен.

   Майор как-то мгновенно сдулся, форма на нем обвисла, обнажив дряблый, обывательский каркас. Он молча повернулся и побрел по серому коридору, внезапно став похожим на старый мешок, из которого высыпали всю казенную крупу. У аквариума он встретил раввина, с видом нашкодившего щенка трусливо дожидавшегося бумаги от Соловьёва. Рука майора, пребывавшего в экзистенциальном трансе, будто бы сама собой достала из кармана конверт, протянула позеленевшему субъекту в черном лапсердаке с седеющими на глазах пейсами, и уста майора произнесли жуткую противоречащую принципам экономической стабильности крамолу: — Отдайте какому-нибудь нуждающемуся ребенку. На занятия музыкой, что ли…

   В это же самое время следователь уверенно и бесцеремонно продолжал изгнание душ из привлекавшей чересчур много лишнего внимания камеры.

   — Итак, господа симулянты, — Синельников перевел ледяной взгляд на Илью и безмолвного Старика. — Переходим к индивидуальному пошиву смыслов. Конвейер закрыт, начинается штучная работа. Соловьев — обращаясь к подоспевшему как на раздачу бесплатных путёвок в Крым сержанту — журналиста ко мне в отдельный допросный бокс. Старика пока держать здесь, под личную ответственность твоего неслучившегося звания.

   Илью Богданова привели в кабинет, который разительно отличался от убогой эстетики районного ОВД. Стены здесь были обиты мягкими звукопоглощающими панелями мышиного цвета — очевидно, для того, чтобы крики раненого рацио не нарушали покой вышестоящей администрации.

   Следователь сел за массивный стол из ламинированного под мореный дуб ДСП, закинул ногу на ногу и неторопливо раскурил колоколообразную трубку из бриара, пуская едкий сизый дым прямо в покрытое ссадинами лицо журналиста. Синельников исполнил обеими руками знак, однозначно имитировавший написание чего-то на левой ладони и затем поманил мундштуком дымящейся трубки, которую держал в правой руке. На столе перед ним появились чудом уцелевший икеевский блокнот Ильи и огрызок карандаша, которые журналист добровольно выложил без препираний. Препираться было бессмысленно, по камере и так всё было видно.

   — Ну что, Богданов, — начал Клим Аристархович, переложивший трубку в левую руку, лениво листая копеечные страницы блокнота кончиком дорогой ручки. — «Одно я скажу правдиво: я буду писать лживо»... Лукиан Самосатский — это, конечно, похвальная эрудиция для дешевого райтера из холдинга «Медиа-FrontEra». Но писать для государства фигню — это уже преступление против государственного бюджета. Свобода слова — это непозволительная роскошь для стран с дефицитом бюджета. У нас бюджет профицитный, поэтому и слово должно быть одно. Твердое, круглое и желательно согласованное в трех чтениях. Иначе вместо стабильности получится несанкционированный митинг… Рассказывай, что за концептуального дедушку ты подобрал на подмосковном газоне? Чья разработка? Чей это симулякр? Какие башни заказали этот перформанс с беспилотником?

   Илья не сразу понял, к чему клонит следователь, и знатно промедлил с ответом. Тогда Синельников продолжил:

   — Понимаешь, Богданов, — голос его лился ровно и гипнотически, как швейцарский хронометр, фиксирующий секунды до неизбежного конца света, — трагедия мыслящего русского человека вовсе не в том, что он верит в заговоры. Трагедия в том, что он патологически не способен представить масштаб их интеллектуальной ничтожности. Наш уволенный майор, этот несчастный мученик ведомственной отчетности, искренне полагал, будто поймал за хвост мировую закулису. Он уже видел на своих погонах третью звезду, сияющую ярче Вифлеемской, и мысленно сверлил дырочку в кителе под орден за спасение отечества от нашествия пластиковых пропеллеров. А на деле он просто наступил на невидимую растяжку в войне, где целые генералы даже не подозревают о существовании недружественных окопов в собственном же сука дружественном лагере.

   Следователь сделал глубокую затяжку, и сизый дым окутал его лицо, превращая чиновника в некоего оракула столичного гнозиса. Илья Богданов упорно молчал, чувствуя, как внутри него отмирают последние остатки профессионального эго, претендовавшего некогда на всеобъемлющее геополитическое понимание, ибо излагаемое следователем тянуло на крамолу похлеще, чем его собственная на газоне. Его тексты, его аналитика, его ночные бдения над релизами медиа-холдинга — всё это вдруг показалось мышиной возней на стекле гигантского обзорного бассейна с экзотическими рыбками, за которым сытые операторы лениво переключали освещение, подачу воздуха и каналы восприятия.

   — Вы, газетные романтики, привыкли искать во всем логику, геополитику, тайные ложи и заговоры, — следователь усмехнулся, и эта усмешка была холоднее, чем кафель в морге под Новый год.

   — А логика здесь чисто синтаксическая, Илюша. Беспилотник над Одинцово — это не оружие и не диверсия. Это летающее подлежащее, к которому три разных ведомства прямо сейчас судорожно подбирают свои сказуемые, чтобы выбить под них жирное бюджетное дополнение. Одна башня утверждает, что это прорыв фронта, и требует миллиарды на создание вселенского электронного купола. Вторая башня шепчет, что это самострел ради закручивания гаек, и просит эксклюзивных полномочий на зачистку аппарата. А третья… Третья просто продала эти самые дроны через подставную фирму в Прибалтике и теперь списывает концы в воду через управляемый хаос. И посреди этого праздника смыслообразования сидишь ты, Богданов, с лицом оскорбленной невинности и пытаешься найти здесь состав преступления… Ну чего, чего ты вылупился? Неужели непонятно? Плевать я хотел на всю эту х#рню про провокации иноагентов. Ты — не мой враг, да и вообще — случайный лишний во всем этом уравнении. Я здесь за тем, чтобы понять — не было ли происходившее одним из первых звоночков, повествующих о готовящемся государственном перевороте. И от какой конкретно башни это все исходит… Или это просто проверяющие развлекаются. Например, одна из башен сейчас проверяет скорость реакции и плотность отчетов другой башни. Конкретно, допустим: ребята из министерства цифрового контроля решили выяснить, насколько эффективно парни из новоиспеченной лазерной безопасности освоили тридцать миллиардов рублей, выделенных на систему «Купол-М». Допустим, оказалось — никак не освоили. Деньги давно превратились в недвижимость на искусственных островах, а вместо лазеров на бумагах стоят подписи среднестатистического сержанта Пахомова о приемке оборудования. И вот теперь эта фанерная жужжалка летит, чтобы определить: чья именно вышка первой пойдет под снос в рамках грядущего осеннего трансфера. Поэтому выключи уже тупого и просто рассказывай, что это за старик, которого нет даже в электронной базе ФСБ, что удалось узнать?

   Илья, чувствуя, как внутри него животный липкий страх перед Системой судорожно борется с остатками профессионального цинизма, подался вперед, глотая дым и брызжа слюной:

   — Клим Аристархович! Клянусь вам всеми рейтингами федеральных каналов и бюджетами на импортозамещение — я этого сумасшедшего бродягу в глаза не видел до вчерашнего дня! Это просто какой-то сбрендивший советский историк на пенсии! Пересидел дед в пыльных архивах, начитался древнесемитских текстов, крыша у него и поехала окончательно на почве нереализованного эго и филологического образования! Возомнил себя Отцом Небесным, вещает про Элоhим и древний корень «Илу», который означает «Предок». Раввина даже загрузил своими фокусами. Обычный городской сумасшедший, просто с монументальными причудами! Он свинину отказывается есть, потому что у него от этого, видите ли, когнитивные функции угнетаются и интеллект падает! Он мне весь вечер читал лекции про Навуходоносора, про вавилонский синдикат смыслов и банковские кредиты как халдейскую магию! Это чистая клиника, вяжите его, отправляйте в дурку, я тут вообще ни при при чем! Я просто мимо проходил, эксклюзив с Валерием Николаевичем ждал... И то, что вы мне про башни рассказали я никому!...

   Синельников слушал эту тираду с выражением глубокой, почти эстетической скуки, изредка вытряхивая пепел из доверху набитой табаком трубки в хромированную пепельницу.

   — Историк, говоришь... Советский... — следователь язвительно усмехнулся, закрывая блокнот. — Слишком стройная геополитическая архитектура для простого шизофреника, Богданов. Наша экосистема таких самородков без кураторов не рожает. Ладно, свободен пока. Посиди в коридоре, подыши озоном. И про башни — ты не забываааай… Я тебе не случайно. Ещё понадобишься. Со мной будешь работать. Да не трухай ты — в направлении полезном и нужном для обеспечения государственной безопасности. А твой «исторический симулякр» я препарирую лично.

   Илью вывели. Через минуту в кабинет вошел Старик. На нем все так же висел ветхий серый плащ, испачканный грязью Мещерского парка, но сел он на привинченный к полу стул с такой царственной, сокрушающей прямотой, словно этот стул был вершиной Синайской горы, а сам допросный бокс — приемной вечности.

   Клим Аристархович прищурился, включая на полную мощность свой внутренний детектор лжи, отточенный годами аппаратных интриг, тайных ликвидаций и допросов высших чинов империи.

   — Ну что, «Предок Небесный», — с ядовитым, леденящим сарказмом произнес следователь, опираясь локтями на стол. — Будем оформлять чистую явку с повинной или сразу перейдем к сеансу черной магии с последующим полным разоблачением на камеру телеграм-канала? Ты хоть понимаешь, под какую государственную махину ты попал, дедуля? Моя система перемалывала персонажей и покрупнее твоего Навуходоносора. Через пару часов от всей этой новосемитской газонной мифологии не останется даже цифрового следа в базах данных. Ты исчезнешь из реальности гигиенично и строго по регламенту. Впрочем, как и появился… Не боишься…, стало быть... В нужный момент по звонку достанут, да? Да хрена лысого! Я тебе не сержант. Пока не скажешь, что конкретно меня интересует, я тебя отсюда не отпущу. Так, собственно, откуда ты, стелс-агент? С кем работаешь, из какого ведомства? Что конкретно работали на поляне? Почему до сих пор тут закрытый, велели отсиживаться и ждать реакции органов по цепочке? Так вот он — я — та самая своевременная реакция. Дальше что? Перестанем делать друг из друга дураков, или продолжим Ваньку валять?


   Глава 8. Измерение намерений

   Лампа в допросном боксе горела ровным, хирургическим светом, в котором лица казались вырезанными из серого картона.

   Синельников сидел неподвижно, положив холеные руки на ламинированный стол. Напротив него, на привинченном к полу стуле, высился Старик. От него пахло подвальной сыростью, грозой и старой, столетней бумагой. Потолочная камера «Сербер-3000» подмигивала глумливым лиловым глазом.

   — Ты зря тратишь процессуальное время, Клим Аристархович, — негромко произнес Старик, даже не поднимая головы. — Тебе в любом случае придется работать с Ильей. Нам троим предстоит долгий путь, и Синельников без Богданова — это просто исполнительный механизм без пишущего узла.

   Синельников не шелохнулся. Но внутри него словно провернулся ледяной штырь.

   Мысль о том, чтобы использовать Илью и его внезапно прорезавшийся дар правдоруба для нужд ведомства, пришла ему в голову ровно тридцать семь минут назад, когда он пил кофе в коридоре. Он не произносил её вслух. Не записывал. Не отправлял в мессенджерах. Она существовала только в виде зыбкого электрического импульса в его собственной лобной доле.

   Старик поднял глаза — огромные, бездонные, в которых, как в омуте, отражался весь этот рутинно-убогий бокс вместе со всей его нехитрой штатной прослушкой.

   — Хвалю, — Старик едва заметно улыбнулся углами сухих губ. — Ты сообразительнее своего нового коллеги журналиста. Тот до сих пор упорно цепляется за привычное. Проводку на предмет замыкания обнюхивает, про китайские драйверы в лампах думает... Пытается запереть Вечность в рамки обыденного мирского рассудка. А ты понял сразу.

   В боксе воцарилась такая тишина, что стало слышно, как гудит трансформатор в дальнем коридоре. Синельников был умным и образованным человеком. Не шел ни в какое сравнение с Соловьевым, Пахомовым и майором с колбасным лицом. Он не стал вызывать охрану, не стал кричать о шизофрении или гипнозе, да и за видеозапись особо переживать не стал, он знал по цвету лампочки камеры, что она работала в «тихом» режиме — записывала только картинку, ведь он сам её так изначально настроил ещё перед разговором с Ильёй. Да и, если бы кто под дверью подслушивал, очередная ахинея старика смысл имела только для одного человека — для того, кто натурально, всем своим нутром осознал, что мысли в его черепе — вовсе не его личная неприкосновенная тайна. И что тот, кто сидел напротив, отчётливо слышал и то, что он это осознал… Весь его многолетний опыт аналитика, вся его рафинированная эрудиция и звериное чутье государственника в одну секунду сложились в страшный, монолитный пазл.

   Перед ним сидел не сумасшедший дед. И, уж никакой не иноагент. И даже не человек….

   Синельников медленно протянул руку к пульту управления. Пальцы его, всегда идеальные и спокойные, крупно дрожали.

   Щелчок.

   Огонек камеры под потолком погас. Прямая трансляция на серверы управления прервалась не только в аудио, но и в видео режиме.

   В ту же секунду внутренний железный стержень, на котором Клим Синельников держался последние двадцать лет, с хрустом переломился. Он не просто сполз со стула — он рухнул на колени, глухо ударившись суставами о казенный линолеум. Офицерская гордость, лондонские костюмы, спецзвания — всё это осыпалось с него подобно сухой штукатурке.

   Он подполз к грязным, истоптанным и перевязанным сандалиям Старика на карачках, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Из глаз Синельникова — человека, который отправлял людей в лагеря одним росчерком пера — хлынули крупные, неостановимые слезы. Они текли по его ухоженным щекам и падали на пол.

   — Прости... — прохрипел он, хватая Старика за сухие, мозолистые ладони и исступленно, с казенным отчаянием прижимаясь к ним губами. — Прости меня... Я не знал. Я думал, мы просто... охраняем периметр. Прости...

   Старик не отстранил рук. Он смотрел на склоненную голову следователя с бесконечной, тяжелой, как гранитная плита, жалостью.

   — Встань, Клим, — тихо сказал Он. — Я вижу тебя насквозь. Человеческий суд взвешивает только дела, но Мой суд — взвешивает намерения.

   Старик вздохнул, и этот вздох отозвался в ушах Синельникова гулом тектонического сдвига.

   — Я знаю, сколько зла ты сотворил, — продолжал Старик, поглаживая следователя по седеющей голове, как будто ему было шесть лет, и он только что упал, и разбил коленку. Это не было наигранным, старик гладил собственное дитя. — Знаю, что ты в ложе. Знаю, чьи судьбы ты переехал колесами своей целесообразности. Но Я знаю и то, почему ты это делал. Ты ведь из кожи вон лезешь, Клим. На своей маленькой, ничтожной должности ты держишь этот разваливающийся мир, чтобы он не перевернулся с ног на голову. Чтобы эти глупые, злые, несчастные люди на улицах не начали резать друг друга в новой гражданской войне. Ты строишь для них плотину из грязи и колючей проволоки, думая, что спасаешь их от потопа. За это намерение — прощаю.

   Синельников всхлипнул, утыкаясь лбом в колени Старика. В этот момент в боксе рождался новый человек. Не следователь Центра «Э», а верный послушник Абсолюта. Ликвидатор в погонах, чья санкция теперь шла не от уголовно-процессуального кодекса, и не от вышестоящих в халдейской иерархии, а от самой Первопричины.

   — Ты сделаешь еще много добра ради великой цели, — произнес Старик, и голос Его стал жестким, как металл. — И ты был прав, Клим — хрена лысого я бы ушёл отсюда, пока ты не услышал бы от меня то, что тебе нужно было узнать. А теперь — поднимайся. Время не ждет. Нам нужно вернуть декорации.

   Синельников поднялся, вытирая лицо рукавом пиджака. В его глазах больше не было страха — только фанатичная, абсолютная готовность повиноваться.

   — Что я должен сделать? — спросил он сорванным голосом.

   — Ударь меня, — буднично попросил Старик.

   Синельников отшатнулся: — Что?.. Нет, я не могу...

   — Ударь, — настойчиво повторил Старик, и в Его глазах блеснула холодная ирония. — В кровь. Прямо в скулу. А потом включи камеру и прикажи конвою увести меня обратно к журналисту еще на сутки. Для всего твоего ведомства, и для других халдеев, а также для глупой толпы снаружи это должен быть «допрос с пристрастием». Жесткий, эффективный, оставшийся за кадром. Мир должен видеть насилие государственной машины, а не то, как ее главный винтик ползал передо мной на карачках, вымаливая пощаду. Ложь — это одежда, в которой эта реальность ходит, чтобы не умереть от стыда. Одень её обратно, Клим. Временно… Истинно тебе говорю, и даже повитухи в Древнем Египте, лгавшие фараону ради спасения младенцев народа Израиля, подтвердили бы тебе, что я благословляю ложь, спасающую невинную душу. А ты на себя взвалил ношу спасения десятков миллионов жизней, и мне ли не благословить тебя? Пусть даже я знаю, что далеко не все они невинны, но ведь и то про меня правда, что я прощу любому любое, в чём бы ни согрешил он, если он раскается и встанет на путь искупления, соблюдая все заповеди мои и творя Справедливость. Вон — не далее чем вчера, один паренек, вступившийся за меня, тумаков от Пахомова отхватил, по самое не хочу. Хе-хе, ну, ты знаешь. Так ему ли не прощу я грехи его, когда он более не желает жить во грехе, как раньше, но, хоть и не верит в меня, и вправду жаждет жить впредь по Истине и Справедливости? Ну, бей же, не бойся, сейчас так надо.

   Синельников сглотнул слюну. Он понял. Он медленно сжал кулак, зажмурился и наотмашь ударил Старика в лицо.

   Раздался сухой хруст. Старик покачнулся, из рассеченной губы на бороду побежала тонкая струйка темной, почти черной крови. Но глаза Его улыбались.

   Синельников вернулся за стол и включил запись. Камера ожила, замигав красным, сигнализируя о включенном режиме фиксации и аудио, и видео ряда.

   Одернувший пиджак и вернувший опрятный вид следователь повернулся к двери, его лицо снова превратилось в каменную маску высокопоставленного палача, хотя внутри него пел неземной, страшный хор. Он нажал на кнопку селектора:

— Конвой. Заберите подследственного. Вернуть в седьмую камеру к Богданову. Оформить продление задержания еще на двадцать четыре часа. Допрос окончен.


   Глава 9. У врат Левиафана

   Щелчок закрытия двери камеры прозвучал в этот раз как-то иначе — ему недоставало прежней торжествующей окончательности человеческого суда. Илью Богданова и молчаливого старика завели обратно в камеру КАЗ бережно, едва ли не с извиняющейся медлительностью. Полковник Синельников, еще час назад казавшийся воплощением безжалостной государственной машины, исчез в глубине коридоров, унося свой флорентийский портфель как груз, внезапно потерявший всякую земную ценность.

   Синельников куда-то позвонил со стационарного телефона замначальника ОВД. Сразу после этого откуда-то, из таких высот, где фамилии министров кажутся лишь пылью на оптических линзах систем слежения, позвонили обратно начальнику ОВД и отдали бесцеремонный приказ: «Не трогать. Не дышать. Изолировать крыло и ждать». Чтобы не расширять круг вовлеченных лиц Синельников распорядился поставить на входе в изолированное крыло уже вторые сутки не появлявшегося дома Соловьёва.

   В дежурной части ОВД Одинцово воцарилась та особенная, гнетущая тишина, какая бывает в лесу перед падением метеорита. Младший сержант Соловьёв сел на стул отправившегося возделывать кабачки майора, уставившись в монитор видеонаблюдения. Он был человеком простым, выросшим на глухих подмосковных полустанках, где жизнь мерилась понятными категориями: инспекция, протокол, вечерняя чекушка и редкие драки у привокзальных ларьков. Ни в какие высшие заговоры, оккультные ложи или космические откровения Соловьёв отродясь не верил. Но сейчас внутри его форменной куртки росло странное, ворочающееся предчувствие. А вот чего конкретно, Соловьёв, которому никто ничего не объяснял, сам себе сформулировать пока не мог, но младший сержант однозначно понимал, что что-то происходит... И происходит явно не по уставу…

   По крышам лениво скатился к горизонту полдень пятницы. Вечерело. Солнце неторопливо плыло над одинцовскими многоэтажками, окрашивая бетонные заборы теплой желтизной.

   К воротам отдела, мягко шурша гравием, подкатило бодрое такси, из которого вышел давешний раввин. В руках он, подобно свитку, нес громоздкий, завернутый в плотное полотенце термос и два средней тяжести пакета, от которых по пространству перед ОВД мгновенно начал расползаться чарующий запах домашнего тепла — аромат свежей, еще горячей субботней халы и пряной курицы в луковом соусе.

   Соловьев поднялся со своего стула. По всем инструкциям, по всем циркулярам МВД передачки в такое время и в такие камеры, да ещё и при полной изоляции крыла, были запрещены под страхом увольнения. Но сержант, посмотрев на дрожащие руки подошедшего раввина, вдруг понял: если он сейчас начнет лаяться и требовать бумажки, в его жизни сломается что-то самое главное, что-то такое, чего потом не починит никто из старших по званию.

   — Ладно, — хмуро, но как-то непривычно тихо сипнул Соловьев, приоткрывая железную калитку шлюза. — Давай сюда. Сам отнесу. Не положено, конечно... но пусть едят.

   Он взял термос и дышащие паром контейнеры с шаббатним ужином, и понес их по длинному коридору, мимо пустых кабинетов оперативников. Остановить его в изолированном крыле было некому. В камере он расставил пластиковые контейнеры с гостинцами перед Ильей и стариком с такой аккуратностью, словно это были хрустальные приборы на приеме в Кремле. Соловьев не проронил ни слова, но его широкая, круглая физиономия выражала глубокое, почти мистически навлеченное оцепенение. Он уже успел увидеть краем глаза по камерам и то, что за стенами отдела происходит нечто, перед чем пасуют вообще любые уставы.

   А за стенами ОВД в это время собиралась буря — но буря без единого звука ярости. Пока.

   Сначала, ещё до приезда раввина, у забора, и на парковочной площадке, появились несколько типичных синагожных завсегдатаев. Затем постепенно начала стягиваться вся синагога. Они шли не спеша, целыми семьями. Мужчины в кипах, кепках и фетровых шляпах, женщины, придерживающие за руки кудрявых детей, седобородые старики с мудрыми глазами. Они не плакали, не скандировали лозунгов, не требовали адвокатов, да и вообще никак не нарушали общественного порядка — они просто встали стихийной массой у ОВД, словно превращая подмосковную дежурку в Стену Плача.

   Но не прошло и получаса, как с торца улицы, со стороны Можайского шоссе, к ним начали примыкать люди из ближайшей мечети. Десятки мусульман — молодые парни в спортивных куртках, почтенные аксакалы в тюбетейках, строители в робах и торговцы с окрестных рынков — молча вливались в это человеческое озеро. Обыватель, воспитанный на криминальных хрониках и телевизионных кошмарах, ждал бы здесь немедленной резни, векового взрыва ненависти, искры, от которой вспыхнет весь район. Но воздух между ними оставался чистым и прозрачным, как ключевая вода. Ни одного косого взгляда, ни единого шепота вражды…

   Один из пожилых иудеев, кутаясь в поношенный демисезонный плащ, обернулся к стоявшему вплотную к нему высокому таджику с натруженными, темными руками. В глазах старика застыл немой, испуганный вопрос.

   — Как вы узнали? — тихо, едва слышно спросил он. — Кто вам сообщил?

   Мусульманин посмотрел на зарешеченное окно второго этажа, за которым угадывался силуэт испуганного оперативника, и ответил простым бесхитростным языком:

   — Я слышал это из уст других моих братьев. Говорят, ваш раввин... он сам пришел к нашему имаму сегодня днем. Он упал перед ним на колени прямо на ковер, понимаешь? И сказал: «Вы имеете полное право отрезать мне голову прямо здесь, на пороге, если я лгу... Но там, в одинцовской камере, сейчас сидит сам Аллах. И я сам себе до скончания веков не прощу, если не скажу об этом всем, вне зависимости от расы, веры и чина». Вот мы и пришли.

   — Здравствуйте! Покорнейше прошу прощения, он и нас весьма экстравагантно пригласил, только по телефону — присоединился к разговору стоявший рядом в компании нескольких молодых людей мужчина типичной академической внешности.

   — Я профессор. Убежденный материалист. Преподаю в университете историю религии. Это — мои студенты. Раввин по телефону нашел меня на кафедре и попросил прийти, и привести кого еще знаю из изучающих научный материализм, а также коммунистов. Мои студенты собрались, а марксисты-ленинисты, а — вон они, как не в своей тарелке. Эй! Идите к нам — сюда! Раввин сказал, что тот, кого считали «богом» — вовсе не некая абстракция, а, вполне себе материальный антропоморфный субъект из плоти и крови — собственно, такой, какой и приходил в шатер к Аврааму. И что он — здесь. И что он, по всем признакам — коммунист. Я знаком с тем, что у современных исследователей существуют подобные предположения, вполне небезосновательно доказываемые на основе текстов Танаха, я даже читал весьма подробную книгу философа материалиста из Кишинева на эту тему, но раввин утверждал, что здесь можно лицезреть Его самого, и что мы нужны обязательно для научной фиксации факта. Т.к. если факт подтвердится, то, стало быть, и вы — учтиво взглянув на иудея — и вы — дружественно переведя взгляд на таджика мусульманина — собственно, и все остальные здесь, окажутся коммунистами и материалистами… А мы — осматривая материалистов и коммунистов — выходит, верующими…

   К шести часам вечера парковочная площадка перед ОВД перестала вмещать людей. Обнимая периметр всего УВД со всех сторон, потянулись православные. Рядом с ними, забыв про многолетние теологические проклятия, встали иеговисты, вечные изгои любых официальных ведомостей. Происходило что-то странное. Никто ни на кого не орал, не обзывал и не пытался доказать своего превосходства. Люди, которые еще вчера судились за заборы в дачных кооперативах или подрезали друг друга на дорогах, теперь стояли плечом к плечу.

   Органы исполнительной власти были парализованы. Из окон дежурки выглядывали бледные, вспотевшие лица майоров и подполковников, не понимающих, против кого вызывать ОМОН — против толпы, которая не бьет стекла, не машет флагами и даже не скандирует кричалки с подачи провокаторов, а просто... любит друг друга? Люди исполняли какую-то невиданную дичь, будто бы напрочь забыв четыре последних десятилетия паскудства перестройки, лихих девяностых, рабских двухтысячных, тупых соцсетевых десятых и постпандемийного цифрового военизированного концлагеря — они обнимались, знакомились, обменивались номерами телефонов, читали друг-другу цитаты из Танаха, Корана и учения Йешуа, подтверждавшие, что Отец Небесный действительно, как мы бы сегодня это назвали — коммунист, и жаждет установления в мире того, что мы бы сегодня назвали — коммунизмом. Женщины в платках раздавали принесенные пирожки и домашнее печенье, мужчины разливали из термосов горячий чай, согревая руки ближних в наступившей сырой прохладе. Земля словно вспомнила свой первоначальный, чистый язык, бытовавший ещё до Вавилонского столпотворения.

   Около семи тишину прорезал утробный, хищный рокот тяжелых немецких и японских моторов. К ОВД, частично блокируя полосу дороги, т.к. больше нигде не было ни единого свободного места, начали подкатывать исполинские черные Брабусы и тонированные Лексусы с кавказскими номерами. Из машин начали выходить суровые, бородатые чеченцы, ингуши и дагестанцы — люди с тяжелыми взглядами, чья молодость прошла в огне междоусобных войн, а зрелость — в жестких законах столичного бизнеса.

   Но эти каменные мужчины не искали разборок. Они пробивались сквозь толпу к раввину, и по их смуглым, иссеченным морщинами щекам бежали крупные, блестящие слезы. Они, один за другим, хватали испуганного иудея за рукава и умоляли, как потерявшиеся в лесу дети:

   — Рабби... если на то будет воля Аллаха, расскажи хоть что-нибудь! Что Он сказал? Сердце горит, рабби, говорить не могу!

   Но раввин не имел всех ответов, и не собирался вещать с броневика. В его голосе не было торжества, но лишь интонация просящего прощения. У каждого. И каждому он отвечал примерно одно и то же:

   — Он сказал, что все наши религии... все наши храмы, мечети и синагоги делали практически всё неправильно тысячи лет. Мы превратили Его Закон, Его чистую любовь в разменную монету, в инструмент страха, гордыни и угнетения человека человеком. Мы строили стены там, где Он сеял простор.

   Слова расходились далее из уст в уста. В какое-то мгновение толпа выдохнула единым, сокрушенным вздохом. И в этот момент на перекрестке показались серые, глухо тонированные микроавтобусы ФСБ. Они шли жестко, клином, готовые подмять под себя любое сопротивление, чтобы зачистить территорию и упрятать узников значительно надежнее КАЗ районного ОВД.

   Но этого не случилось. Кавказская гвардия развернулась мгновенно, словно по единой боевой тревоге, хотя никто никому не отдавал приказов. Мужчины встали железной, нерушимой стеной перед машинами спецслужб, закрывая собой женщин, детей и стариков.

   Маленький кудрявый иудейский мальчик в бархатной кипе, испуганно прижавшись к огромному колесу Брабуса, поднял глаза на стоявшего рядом чеченца — бывшего полевого командира. Малыш потянул его за край кожаного пиджака и тихо, шмыгая носом, спросил:

   — Дяденька... а эти люди в серых машинах... они приехали, чтобы сделать нам плохо?

   Суровый боец медленно, скрипя кожаным одеянием, опустился перед ребенком на одно колено. Его покрытое шрамами лицо, доселе казавшееся маской из темного гранита, вдруг разгладилось. Он бережно, с невыразимой, чистой отцовской нежностью поцеловал мальчика в лоб, поправил его съехавшую кипу и тихо, но так, что в воцарившейся выжидающей гробовой тишине услышала половина присутствующих, произнес:

   — Не бойся, малыш. Здесь теперь никто добрым людям плохо не сделает. Больше никогда…

   Он поднялся во весь свой рост, шагнул к багажнику внедорожника и рванул тяжелую дверь. Затем вытащил откуда-то из-под вышитой сдвоенной строчкой ромбами кожаной обивки два отливающих черно-жемчужной перламутровой масляной пленкой Стечкина, передернул затворы и, искусно перевернув наоборот в ладонях, одним движением двумя руками одновременно засунул их за ремень брюк рукоятями вперед. Не медля ни секунды, он вновь потянулся  в багажник, достал из замаскированной ниши зеленый матовый тубус РПГ и перекинул его на ремне за спину, затем быстрыми движениями распихал по глубоким карманам пиджака несколько тяжелых боевых гранат, и, под конец, выудил могучими руками из багажника явно видавший ни одну войну советский ПК с набитым до отказа цинком на 440 бронебойных. Его воронёный ствол лег точно в направлении замерших лобовых стекол спецтранспорта. Кудрявый мальчик спокойно и доверчиво укрылся за его штаниной.

   В ту же секунду то же самое начали делать все остальные. Кавказские авторитеты вытаскивали из-под сидений автоматическое оружие. Суровые русские мужики, сплошь покрытые тюремными наколками по самые локти, доставали из багажников монтировки, топоры и охотничьи карабины. Сухие щелчки затворов разорвали воздух. Откуда-то из темноты переулка, из самой гущи подмосковной ночи, открыто перекидываясь фразами на украинском, к ним вышли собранные парни, явно заброшенные сюда совершенно для других, разрушительных целей. Но сейчас они забыли про свои шифры, про свои боевые задания и геополитическую ненависть. Они выпустили из рюкзаков семь разведывательных коптеров, раздали планшеты русским уголовникам и чеченским боевикам, и встали с ними в один ряд.

   Издалека на район постепенно надвигался низкочастотный гул, с каждой секундой разраставшийся в устрашающий рокот. Какой-то пожилой грузин вымолвил с акцентом:

   — Нэужэли тэхнику на нас бросили?...

   Но его тут же успокоил радостный возглас на чистом русском одного из украинцев, показывавшего на планшете вид ползущей по шоссе золотой змеи:

   — Это же байкеры!

   Вооружённые народные ополченцы сделали несколько шагов назад и пропустили перед собой около двух десятков стальных огнедышащих крупнокубатурных драконов, которых облачённые в доспехи из рваной джинсы и клепаной кожи наездники тут же установили линейной хромированной баррикадой, поверх которой легли стволы ополчения.

   Это был единый, ощетинившийся железом фронт человеческой свободы. Невинные дети и по горло испачкавшиеся в мерзостях жизни грешники, которых объединяло одно на всех желание — отречься от зла и сейчас же, немедленно, сию же секунду положить конец всему происходящему вокруг дерьму, с которым больше они не желали иметь ничего общего. Им не нужно было ничего друг-другу объяснять и доказывать. Ведь туда пришли те, кто возжелал быть не верующим, но верным и исполняющим.

   Обычный современный Российский бунт — он ведь на самом деле не бессмысленный и не беспощадный. Он глубоко бюрократизирован. Перед тем, как пойти на штурм с пулеметом наперевес, наш человек должен сначала внутренне убедиться, что у него оплачен налог на самозанятость, не просрочен цифровой пропуск и заперта дверь в ипотечную студию. Иначе нарушается сакральная гармония между хаосом и отчетностью. Но в этот раз всё явно пошло не по сценарию, учитывая то, что вооружённые люди даже не закрывали своих лиц, а, следовательно, то, что им после самого этого прецедента придётся бояться и прятаться от правохранительных органов — даже не предполагалось…

   Поэтому ошарашенные волки в погонах, сидевшие в микроавтобусах с раскрытыми ртами, вжались в сиденья. Через длившихся целую вечность двадцать секунд на их канале связи раздался панический, срывающийся на хрип голос дежурного офицера из центрального аппарата: «Сворачиваться! Сворачиваться немедленно! Уезжайте оттуда, это приказ!»

   Машины с глухой тонировкой, взвизгнув тормозами, позорно сдали назад и растворились в темноте подмосковной трассы. Толпа ответила им не улюлюканьем, а глубоким, победным молчанием сотен спасенных душ.

 
   Глава 10. Хроника неба и протокол «Падший Ангел»

   Пятница. 21:14. Московский центр автоматизированного управления воздушным движением (МЦ АУВД)

   В зале радарного контроля стоял привычный, монотонный гул. Десятки зеленых нитей послушно прорезали электронные планшеты, ведя над спящей подмосковной землей тяжелые пассажирские лайнеры. Диспетчер первой зоны подхода, устало потирая переносицу, зажал тангенту связи. Всё шло по строгому номенклатурному графику пятничного вечера.

   МЦ АУВД: — Аэрофлот-261, Москва-Контроль. Снижайтесь эшелон 110, курс на точку купола.

   Борт SU-261 (КВС): — Москва-Контроль, снижаюсь 110, Аэрофлот-261. Погода на приеме отличная, видимость... Подождите, Москва. Что у вас на три часа по нашему борту? Какая-то засветка?

   МЦ АУВД: — Аэрофлот-261, на три часа у вас чисто. Ближайший борт — Сибирь-1044, выше вас на две тысячи метров, идет с отставанием в двенадцать километров.

   Борт SU-261 (КВС): — Москва, вы не поняли. На радаре у нас тоже пусто. Но мы видим это глазами. Прямо по правому борту... Оно идет параллельным курсом. Огромный светящийся объект сферической формы. Ого, оно меняет цвет. Скорость немалая, но оно идет в нашем темпе.

   Диспетчер выпрямился в кресле, его палец замер на пульте. В этот же момент в наушниках раздался встревоженный голос пилота другого рейса, заходившего на посадку со стороны Внуково.

   Борт SBI-1044 (КВС): — Контроль! Это Сибирь-1044! Мы тоже это видим! Оно только что прошло прямо под нами. Невероятная иллюминация... Какая-то безумная геометрия, вокруг сферы крутятся гигантские кольца, как обручи, в разные стороны! Зеркальный блеск. Оно сияет как новогодняя елка, цвета переливаются от ультрамарина до ядовито-пурпурного. Скорость... Господи, оно остановилось. Оно просто зависло!

   МЦ АУВД: — Борта, соблюдайте радиообмен! В вашей зоне военных пусков нет. Сибирь-1044, подтвердите визуальный контакт.

   Борт SBI-1044 (КВС): — Да какой тут контакт, Москва?! Оно горит на полнеба! Приборы... у нас начинают плавать показания радиовысотомера. Навигация выдает ошибку. Оно не прячется, оно вышло из облаков демонстративно! Кольца вращаются с диким хрустальным звоном, мы слышим этот звук даже сквозь обшивку лайнера! Что это такое?!

   В зале управления загорелись красные лампы тревоги. Старший смены МЦ АУВД уже рвал трубку прямой засекреченной связи с Центральным командным пунктом Войск противовоздушной и противоракетной обороны.

   Пятница. 21:22. Особый сектор ПВО Московского военного округа

   В подземном бункере, где на огромных экранах отображался каждый кубический метр воздушного пространства столицы, началась паника, скрываемая за сухими военными командами. Стратегический небесный щит Москвы, считавшийся абсолютным и непробиваемым, внезапно начал осыпаться, как карточный домик.

   — Товарищ генерал-лейтенант! Сектор «Одинцово-Южный» — полная потеря радиолокационного сигнала! Индикаторы кругового обзора ЗРК С-400 «Триумф» выгорели ровным белым шумом.

   — Что значит выгорели?! Включайте резервные частоты! Переходите на оптику!

   — Не реагирует! С-500 «Прометей» на позиции «Проводник» выдает системную ошибку питания. Все процессоры заблокированы неизвестным бинарным кодом. Связи с дивизионами нет, частоты дальней связи забиты тяжелым статическим треском. Радары слепы. Мы не видим объект на экранах, но посты визуального наблюдения докладывают: на подходе к городу висит будто бы малое солнце, селективно блокирующее радиоэлектронные цепи в радиусе ста километров!

   Генерал ударил кулаком по столу, на лбу выступили крупные капли пота. Система ПВО великой империи была полностью обесточена и выведена из строя без единого выстрела.

   — Поднимайте дежурное звено из Кубинки! — прохрипел он в микрофон. — Су-57. С боевым комплектом. Приказ высшего командования: объект представляет смертельную угрозу национальной безопасности. Уничтожить любой ценой. Разрешаю таран, если электроника откажет!

   Пятница. 21:28. Стратосфера. Перехват

   Два новейших истребителя пятого поколения Су-57 с ревом оторвались от взлетной полосы, оставив позади форсажные хвосты пламени. Ведущий звена, пилот первого класса с позывным «Малахит-1», и его ведомый «Малахит-2» шли на перехват цели лишь по визуальным ориентирам — ночное небо над Одинцово горело так, словно там разверзлись врата рая.

   Малахит-1: — Малахит-2, я Малахит-1. Набираем три тысячи. Наблюдаю цель визуально. Охереть... это не машина. Это буквально какое-то библейское знамение. Колеса внутри колес. Обручи крутятся так быстро, что сливаются в зеркальную сферу.

   Малахит-2: — Вижу её, командир. Красота-то какая... Аж дышать трудно. Приборы наведения молчат. Лазерный дальномер выдает нули. Квантовая оптико-локационная станция слепа, на стекле ИЛС (индикатор лобового стекла) сплошные сполохи, как северное сияние.

   Командный пункт (КП): — Малахиты, это Заря! Объект классифицирован как вражеское вторжение. Применить оружие! Разрешаю пуск ракет большой дальности с полуактивным наведением! Уничтожить тварь!

   Малахит-1: — Заря, понял вас. Включаю главный тумблер управления оружием. Запускаю цикл ракет... Стоп. Заря, у меня сброс программы. СУО (система управления оружием) не отвечает на команды. Кнопки пуска стали мягкими, как резина. В кабине пахнет озоном и свежим хлебом... Что за чертовщина?

   Пилот Су-57 судорожно сжимал ручку управления. На его глазах многослойный цифровой комплекс истребителя стоимостью в миллиарды рублей превращался в бесполезный кусок пластика. Экран тактической обстановки погас, уступив место мягкому, пульсирующему фиолетовому свету.

   КП: — Малахит-1! Не спать! Примените пушечное вооружение! Расстреляйте его из авиапушки в упор! Сближайтесь!

   Малахит-1: — Заря, сближаюсь! Дистанция пятьсот... Четыреста... Триста метров! Иду прямо на сферу. Навожу пушку механическим прицелом. Зажимаю гашетку...

   В эфире повисла тяжелая, страшная тишина. Было слышно только прерывистое, тяжелое дыхание пилота в кислородной маске.

   Малахит-1: — Гашетка мертва, Заря. Пушка заблокирована. Механический затвор просто заклинило намертво, словно металл сплавился с корпусом. Оно... оно не дает стрелять. Оно контролирует каждый винтик в моем самолете.

   Малахит-2: — Командир! Смотри на него! Лучи! Из сферы бьют жидкие хрустальные лучи!

   Малахит-1: — Что это? Заря, объект атакован двумя дискообразными аппаратами! Идёт бой!

   Малахит-2: — Бл@дь! Еле увернулся! Заря, он посек их лучами. Повторяю — два дискообразных летательных аппарата сбиты.

   Малахит-1: — Подтверждаю! Ищите их в лесу в районе Матвейцево, вызывайте пожарных, один на земле горит… Аааааааааааа… Фшшшшшшшшшшшш…

  Малахит-2: — Кшшшшш… Фшшшшш… #б твою мать! Заря! Вы меня слышите? Прием! Заря, вы меня слышите?

   КП: — Связь восстановлена. Малахиты, что происходит?

   Малахит-1: — Упавший взорвался. Вспышка, и облако с ножкой, примерно полтора километра высотой. У меня тут с электроникой полная лажа. Похоже на тактический. Сообщите… Сообщите срочно, куда там надо, что это не прилет, это крушение.

   КП (по закрытому каналу с Генеральным Штабом): — Внимание! Это Заря-Москва. Корвет, Лиса, Перебор, Двадцать Четыре. У нас тут, под Москвой, протокол «Падший Ангел». С грибом… Это не нападение. Он был сбит.

   ГШ (Генеральный Штаб): Заря-Москва, повторите сообщение.

   КП (по закрытому каналу с Генеральным Штабом): Повторяю! Внимание! Это Заря-Москва. Корвет, Лиса, Перебор, Двадцать Четыре. Под Москвой «Падший Ангел». С детонацией ядерной установки. По первым оценкам — около килотонны. Это не нападение. Повторяю! Это не нападение.

   ГШ: Поняли вас, передаем отбой в систему «Периметр» и РВСН.

   Малахит-2: Миша, ты можешь мне объяснить, что происходит?

   Малахит-1: Нет, я такого даже в американском кино не видел.

   КП: Малахиты! Отставить разговоры! Преследуйте основной объект.

   Малахит-2: Заря, я рядом.

   Малахит-1: Заря, сближаюсь. Движемся в направлении Москвы.
   
   КП: — Малахиты! Идите на таран! Это приказ! Тараньте сферу правым крылом! Спасайте столицу!

   Малахит-1: — Заря... пошли вы нах#р со своим тараном. Вы посмотрите, что оно делает. Оно же прекрасное. Оно... оно живое. Мои двигатели... ручка управления заблокирована. Всё, финиш! Самолет сам встал в вираж. Мы просто парим рядом с ним, как бумажные самолетики. Мы тут пассажиры. Мы ничего не можем сделать. Наше оружие — это просто детский лепет перед этим светом. Оно идёт в направлении Одинцово. Снижается. А мы ему, по ходу, вроде почётного караула и эскорта одновременно…


   Глава 11. Лестница в небо

   Пока за толстыми кирпичными стенами ОВД ковался немыслимый земной союз, внутри камеры время словно замедлило свой бег, превратившись в густую, прозрачную смолу. Вся суета внешнего мира — с его протоколами, иерархиями и вечным страхом перед начальством — осталась там, за железным порогом. Младший Сержант Соловьёв, чья душа тоже за эту ночь совершила незаметный, но радикальный переворот, зашел в камеру тихо, стараясь не шаркать форменными ботинками. В руках он бережно, словно святыню, нес целую пачку белой казенной бумаги формата А4, конфискованную у ОВД, и горсть гелевых ручек. Это была уже вторая по счёту пачка. Первую велел выдать ещё утром сам Синельников. Но вторую Соловьёв принёс по собственному усмотрению, желанию и внезапно появившейся у него доброте душевной.

   Он молча положил их рядом с Ильей, встретился со спокойным, глубоким взглядом старика и так же бесшумно удалился, заперев за собой дверь с непривычной, почти нежной аккуратностью.

   Илья Богданов писал. Весь бесконечный день и весь наступающий вечер его рука, не знающая усталости, летала по белым листам, оставляя ровные, стремительные строчки. Он почти не смотрел на бумагу — его глаза были прикованы к лицу Старика. В те часы они говорили о безднах прошлого, и о горизонтах будущего. Это длилось долго, заполняя пространство камеры звенящим, ментальным электричеством.

   Лишь однажды они прервались. Когда солнце только начало переползать за горизонт и заливать небо алым закатом, Илья и Старик преломили принесенный раввином шаббатний хлеб, молча поужинали ароматной, дышащей домашним покоем едой и, не теряя ни секунды, снова вернулись к своей великой работе. Страницы ложились одна на другую, образуя летопись Нового Мира.

   Когда на глухом, бархатном небе Подмосковья проступили первые, острые пятничные звезды, труды были остановлены, а пространство над Одинцово содрогнулось. Это не был грохот или взрыв — небосвод просто засиял неземным, лучезарным светом, от которого тени на земле стали резкими и чистыми. Из разорвавшихся облаков медленно, с величественной неотвратимостью опустился объект.

   Это была исполинская, дышащая энергией сфера. Вокруг нее в разные стороны, повинуясь безупречной космической механике, с тихим, хрустальным звоном крутились огромные зеркальные обручи — в точности так, как это было описано в грозном древнем пророчестве Йехэзкэйла. Сфера даже не пыталась маскироваться, она не пряталась за пеленой тумана и не выдавала себя за метеозонд. Она прилетела демонстративно, заявляя о своем абсолютном, непререкаемом суверенитете над этой растерянной землей. Объект горел и переливался всеми мыслимыми цветами спектра, сияя ярче и роскошнее самой грандиозной новогодней елки, заставляя людей внизу зажмуривать глаза от хлынувших слез восторга.

   Прилет этого небесного ковчега мгновенно и полностью парализовал всю государственную и военную машину в радиусе ста километров. Системы ПВО столичного региона превратились в груды неподвижного железа, пластика и резины, погасли радары, замерли цифровые системы наведения вооружений и, под конец, после двух воздушных боев, были подавлены все каналы связи, кроме частот экстренных служб и гражданских аэропортов.

   Военные несколько раз, во время подлёта сферы к Москве, поливали её с земли золотыми цепочками трассирующих очередей из ручного оружия, но пули просто зависали в воздухе на подлёте к объекту, а затем безвольно падали вниз, как зрелые ягоды шелковицы от дуновения ветра.

   Корабль медленно, величественно красуясь перед собравшимися вокруг периметра УВД Одинцово, прошел над головами замерших людей и начал спускаться по спирали к корпусу ОВД. Внизу, на земле, не было паники — людские сердца до краев заполняла вовсе не животная трусость, а великое, ликующее освобождение.

   Сфера приблизилась к стене ОВД, за которой находилась камера с журналистом и Предком человечества. Вдруг из самого сердца объекта вырвался луч — он не был похож на обычный свет, он казался густым, осязаемым, похожим на жидкий, расплавленный хрусталь. Этот луч ударил в глухую кладку и мгновенно просветил ее насквозь, сделав тонны кирпича и бетона прозрачными, как чистая родниковая вода. Людям снаружи стало видно всё, что происходило внутри камеры.
   Старик медленно поднялся со своей скамьи. Он повернулся к только тогда понявшему все Илье, мягко и ободряюще улыбнулся ему на прощание, а затем шагнул прямо в эту световую стену. Он вышел наружу, в открытый воздух, на виду у всех собравшихся, помахал им рукой и начал плавно подниматься вверх, словно ступая по невидимой, хрустальной лестнице, ведущей в самое чрево сияющей сферы. Это было восхождение, лишенное земной тяжести, триумф высоких технологий старшей расы над законами всемирного тяготения.

   Едва фигура Старика растворилась в лучезарном сиянии, НЛО начал стремительный подъем вверх, уходя в глубокий космос.

   В ту же секунду железная дверь камеры КАЗ, где остался Илья, намертво заблокировалась. Туда, придя в себя от шока, пытался прорваться сержант Соловьёв, туда с ломами и ключами ломилось всё прибежавшее начальство отдела, но замки и ригели словно переплавились на молекулярном уровне, превратившись в единый, монолитный кусок стали. Она не открывалась до самого утра. А затем просто распахнулась, сама собой. Илья предположил, что это могла быть работа микроскопических нано-роботов. Теперь-то он уже отчетливо понимал, что имел в виду Предок, когда говорил, что любое так называемое «чудо» — это не более чем технологический или естественный процесс, смысл и технология которого попросту непонятны малограмотному или слабому умом субъекту.

   Утро встретило Одинцово миролюбивой тишиной. Город выглядел все тем же, но многие сердца были уже совсем другими. А скольким еще суждено было измениться…

   Ровно в восемь часов утра к зданию ОВД, по единственной оставшейся незаблокированной полосе, мягко шурша по дорожному покрытию тяжёлыми бронированными шинами, подкатил исполинский кортеж из черных правительственных «Аурусов».

   Из первой машины вышли двое членов Совета Безопасности, из второй ещё один — бледные, с серыми, осунувшимися лицами. Сопровождавшие их сотрудники спецслужб безмолвно, суетливо и с явным трепетом расстелили между расступившихся людей от самой двери автомобиля до входа в дежурную часть длинную, ярко-красную ковровую дорожку. И именно в эту секунду, словно подчиняясь невидимому таймеру, тяжелая дверь камеры КАЗ внутри отдела открылась сама собой с сочным, глубоким металлическим щелчком.

   Люди из «Аурусов» подошли к крыльцу, но остановились как вкопанные. Вход в отдел был надежно блокирован. Там, плечом к плечу, стояли вооружённые кавказские авторитеты, русские уголовники, старые раввины, православные мужики, украинские диверсанты и коммунисты, один из которых держал в руке шашку с прикрепленным знаком ордена Красного Знамени на эфесе и надписью «За храбрость», а другой — огромный революционный именной Маузер прадеда, свидетельствовавший о том, что народ очень даже «может повторить», но не 45-й, а, для начала, 17-й. Между ними не было разделения — они стояли как абсолютно равные, как единый отряд, обретший свою силу и напоминали известную фотографию июня 1919-ого года, на которой изображены Чапаев с бойцами и командирами дивизии после боёв за Уфу.

   Директор СВР и Директор ФСБ молчали, заглядывая в глаза этой новой, грозной гвардии. Помощник Президента начал говорить первым, очень осторожно, подбирая каждое слово, вежливо прося разрешения позволить им пригласить журналиста Илью Богданова, оставшегося в камере со своей стопкой листов исписанной бумаги, на экстренное, чрезвычайное заседание Государственного Совета страны, где решалась судьба всей системы.

   Илья вышел на крыльцо в сопровождении Соловьева, несшего за ним картонную коробку с личными вещами журналиста, а также с дополнительной пачкой бумаги и письменными принадлежностями, на случай, если еще понадобится что-то записывать. Журналист был спокоен, с ясным взглядом человека, заглянувшего в вечность, и не выпускал из рук рукопись, поверх которой большим пальцем прижимал исписанный блокнот-малыш.

   Свобода слова опасна ведь только тогда, когда слово бесплатное. Если сделать его дорогим, согласованным в трех чтениях и обложить акцизом, то любое инакомыслие превращается в элитный закрытый клуб, где недовольные граждане просто пьют премиальный алкоголь и тихо ненавидят систему за её же собственный счет. Но Богданов явно нес в руках очень много слов, свобода которых не обсуждалась, и платить за нее явно никто не собирался.

   Народное ополчение сомкнуло ряды за его спиной. Суровый чеченец в кожаном пиджаке, только тогда опустив пулемет, пронзительно посмотрел на побледневших визитеров из Аурусов и отчеканил условия, которые обжалованию не подлежали:

   — Илья поедет с вами. Но согласие на это будет достигнуто только при одном условии: на заседание поедет и народ. По три представителя от каждой группы присутствующих, включая детей. Нам теперь скрывать нечего, и вешать нам на уши ваше вранье, сфабрикованное за закрытыми дверями, мы больше не позволим. Отныне народ и власть сидят за одним столом. Или так — или уезжайте обратно.

   Ведший диалог чиновник с искривленным выражением лица посмотрел на бывших блатных, на украинских диверсантов, которых тоже пришлось бы взять с собой в Кремль, и на потертый революционный Маузер коммуниста, который пугал больше, чем пулемет чеченца… Но затем пришел в себя и судорожно кивнул, соглашаясь на всё. Илья Богданов сделал первый уверенный шаг по красной дорожке, и все людское озеро перед ОВД взорвалось наконец единым, ликующим, победным криком, возвещая миру, что прежний страх умер навсегда, и началась новая, подлинная история человечества.


   Глава 12. ООО «Родина»

   Кортеж мчался по подземным спецтрассам, отсекающим мир живых людей от мира VIP-логистики. Конечной точкой маршрута оказался никакой не Кремль, а гигантский, залитый жидким золотом и мрамором подземный конгресс-холл где-то в районе Садового кольца. Это место не имело ничего общего с общеизвестными государственными институтами. Здесь царила эстетика транснационального синдиката высокого полета.

   Зал напоминал крытый стадион. Трибуны располагались по кругу, а президиум был в виде огромного овального стола. На трибунах и в президиуме царил чистый, неразбавленный хаос. Высокопоставленные халдеи системы, привыкшие управлять дискурсом, сейчас пребывали в состоянии терминальной паники. Их безупречные электронные часы и смартфоны в розовом золоте сходили с ума, выдавая на экранах вместо котировок и сообщений странные, светящиеся буквы древнесемитского алфавита.

   В центре зала, под неоновыми логотипами, восседали главы бизнес-компаний, чья суверенная государственность давно была оптимизирована до коммерческого реестра. Илья, журналистский ум которого фиксировал каждую деталь, отчетливо видел на табличках их персональные идентификаторы:

D-U-N-S Number 531298725, чей председатель судорожно пил воду из дымчатого стакана;

D-U-N-S Number 506860664, представленный сразу тремя генералами с багровыми от крика и водки лицами;

D-U-N-S Number 362298329, чей глава, после визита к ОВД Одинцово, по виду впервые в жизни уже не знал за кем именно из присутствующих в нынешней ситуации следует установить слежку и в чью сторону направить стволы;

D-U-N-S Number 531330647 и D-U-N-S Number 683530373, чьи топ-менеджеры лихорадочно перелистывали папки с аннулированными инструкциями;

D-U-N-S Number 531228988, чьи представители выглядели так, как будто от страха забыли слова одобренных манифестов, и не знали, о чем теперь говорить, и стоит ли говорить вообще;

D-U-N-S Number 531335947 и D-U-N-S Number 531233531, чьи верховные арбитры сидели с видом банкротов перед ликвидационной комиссией;

D-U-N-S Number 531213530, чей вождь дополнял ряды имевших вид банкротов, бессильно рассматривая какие-то графики…

   Как только Илью и представителей народа провели за огромный овальный стол в центр зала под прицел сотен испуганных глаз менеджеров других D-U-N-S номеров и прочих очень уважаемых и высокопоставленных халдеев, гул в зале мгновенно смолк. Вся эта надгосударственная каста паразитов, весь этот Вавилонский синдикат смыслов, управляющий гигантским акционерным обществом под залог чужих жизней, уставился на простого райтера холдинга «Медиа-FrontEra». Они знали, что старик из Одинцовского ОВД исчез — ушел по воздуху в лучах света, оставив после себя лишь запах озона.

   Старший представитель президиума, чьи бриллиантовые запонки стоили как бюджет небольшого дотационного региона, переглянулся с казавшимися испуганными стоящими рядом серыми гуманоидными существами с большими головами и абсолютно чёрными глазами, затем обернулся назад и вопрошающе посмотрел на двух рептильных существ, напоминавших прямоходящих варанов с массивными длинными хвостами — они нервно шипели друг на друга и что-то пытались наладить в каком-то неземном устройстве — им явно было не до председателя. Тогда возглавлявший президиум подался вперед и заговорил. Его голос, усиленный тысячеваттными динамиками, дрожал от экзистенциального ужаса:

   — Богданов... Ты сидел с ним в одной клетке. Ты писал за ним в свой шведский блокнот. Весь наш электронный контур заблокирован Его сигналом. Отвечай немедленно, от этого зависит пролонгация всех торговых договоров Солнечной Системы! У нас к тебе всего два вопроса... Что он сказал?! И... Он улетел насовсем, или ещё вернётся?!

   Илья обвел взглядом этот VIP-загон халдеев и их инопланетных кураторов колонистов, потерявших два боевых корабля при попытке атаковать космолет старшей расы. В его голове давно уже не было страха, конформизма или мыслей о шестидесяти тысячах рублей оклада. Теперь-то уж он точно понимал, к чему вели человечество и, что таких как он, в любом случае, просто заменили бы врущим как дышащим Искусственным Интеллектом, полученным в рамках обмена технологиями с этими вот кураторами. Впервые в жизни он чувствовал себя не «литературным негром», а человеком, за чьей спиной стоит непреклонная плотность высшего Суда.

   Пауза затянулась. Илья вглядывался в затаившие дыхание трибуны. Средь сотен испуганных, мрачных и недовольных физиономий лишь одно лицо выделялось, пуская из знакомой уже ему кривой дублинской трубки Петерсон Спигот сочные клубы дыма датского табака. Лицо это улыбалось… Это был Синельников, смотревший журналисту через зал прямо в глаза. Полковник, уловив ответное внимание, улыбнулся ещё шире и доверительно, величаво и одобрительно, незаметно для всех, кивнул, медленно подмигивая обоими глазами. Илья будто бы именно этого и ждал. Он теперь был не один везде — и в этих рядах, и в тех, что остались в рутине бетонной метрополии, предоставив из своего числа провожатых, и в сферах гораздо более высоких, чем крохотный во вселенском масштабе волчок нашей галактики. Илья придвинулся к микрофону, расправил плечи и с жесткой прямотой выставил присутствующим счет:

   — Он не вернется… — зал оторопел — во всяком случае, в ближайшие тысячелетия. Ведь он создает миры и наполняет их жизнью. А раз миров этих множество, то и, чтобы посетить каждый, нужна целая вечность. И улетел Он мирно лишь для того, чтобы дать вам, халдеям, а также присутствующим здесь колонистам, последний шанс, перед тем, как закрыть это ваше акционерное общество навсегда.

   Илья перевел дыхание, глядя, как подряд бледнеют лица топ-менеджеров в президиуме.

   — Запомните, и передайте по всем вашим D-U-N-S номерам, а также халдейским собраниям во все страны, на лунные и марсианские базы, и на спутники Юпитера. Закон Его – Справедливость. Закон Его — Закон Один для всех рас и планет, и не уйдут от Его правосудия ни цари земные, ни вельможи, ни богачи, ни воинство небесное. Любое убежище ваше: под землей ли, или в скалах, на дне морском, или в небесах, на этой планете, или на любой другой в час судный сокрушит Он как ореховую скорлупу. У Предка записаны все вы, до единого, по именам! Ваши закрытые реестры, офшоры и системы шифрования для Него — прозрачный стакан, как и более высокие технологии присутствующих здесь представителей воинства небесного. Каждое животное, каждая рыба и каждая птица на этой планете, как и на любой другой, каждая букашка над вашими пятиметровыми элитными заборами используется Им как биоинженерный беспилотник-разведчик. Он видит и знает все, контролирует каждое движение ваших криптокошельков и умов, которые не заставляет принять Закон силой только потому, что Он жаждет добровольного принятия.

   Но условие это не вечно, и нынешняя человеческая цивилизация подошла к барьеру экзистенциального экзамена на право на существование. Он просто спускался вниз, чтобы лично посмотреть на ваш позор вблизи. Обычно это происходит аккурат перед тем, как цивилизации либо принимают решение повзрослеть и отказаться от зла, либо стираются в порошок. И раскаяние цивилизации, согласно Его Закону — истинному и неизменному — должно заключаться в немедленном выполнении следующих пунктов…

   Илья и не знал, что может так говорить без бумажки. Он ни разу не посмотрел в летопись, которую не выпускал из рук. Она являлась лишь доказательством, но самому ему была абсолютно не нужна. В его абсолютно прояснившемся разуме автоматически возникали все услышанные от старика тезисы. Теперь он на себе прочувствовал то же, о чем писал сам Йехэзкэйл, что ни одного слова неугодного Пославшему его не мог выговорить. И посему, он продолжил строго угодными словами:

   — 1. Тотальный запрет капитализма и религии. Они должны быть официально признаны страшнейшими, системными преступлениями против человечества за всю его историю. Лихва, мзда и дача в рост, создание культов и привод в них детей объявляются духовным геноцидом. Все религиозные культы, включая созданные жрецами Мардука ради торговли посмертным страхом и калечащего привода малолетних детей в мрачные святилища, подлежат немедленной ликвидации.

   2. Запрет любых тайных обществ и закрытых организаций. Любая деятельность тайных лож, закрытых клубов, номенклатурных каст, Комитетов по Охране Дискурса и теневых синдикатов признается трансграничной уголовной преступностью, повинной в геноциде планетарного и межпланетного масштабов. Все их архивы и черные кассы должны быть вскрыты.

   3. Тотальная национализация активов в неделимую народную собственность. Все основные производственные мощности, агентства и непроизводственные предприятия, объекты инфраструктуры, хайтек-индустрия, искусственный интеллект, научные открытия, исследовательские центры, природные ресурсы, сельскохозяйственные земли, леса, водоемы и вся накопленная капиталистическая собственность изымаются у юридических и частных лиц и переходят в суверенное, неделимое владение всех живых людей. Без права повторной приватизации или сдачи в аренду.

   4. Полное аннулирование долговой кабалы. Все кредиты, займы, ипотеки и вымышленные финансовые обязательства физических лиц перед банковской системой и капиталистическими государствами аннулируются. Машина Великого Замещения времени на долговые знаки должна быть демонтирована. Время возвращается людям. Жилища и личные земельные наделы людей запрещается облагать любыми налогами.

   5. Ликвидация всех разновидностей римского, коммерческого и морского права в судах. Все суды, судящие человека как мертвую юридическую персону, налоговый номер или бизнес-субъект в рамках англосаксонского, континентального или ведомственного корпоративного права, упраздняются. Возвращается Суд Справедливости и Правильности, где человек судится как живая суверенная душа, созданная Предком по Его генетической матрице. Никакая процедура и/или инстанция, не занимающаяся установлением Справедливости, не признается судом и не имеет права осуществлять судейство.

   6. Искоренение сословного паразитизма и выравнивание долей. Ликвидация закрытых VIP-зон, частных военизированных структур и охранных систем, защищающих неправедное богатство паразитического класса. Каждый член общества получает прямую, равную долю от общенародного дохода без посредничества частных или министерских брокеров.

   7. Запрет на системное медийное манипулирование и производство симулякров. Любая пропаганда лжи, переклеивание шильдиков на чужие смыслы, создание управляемого текстового шума и вранье за гонорары приравниваются к умышленному разрушению когнитивных функций населения и караются по высшей мере Закона. Также под страхом кары по высшей мере Закона запрещаются позерство, брендирование, монетизация и использование в любых капиталистических целях исторических символов и концепций.

   8. Прелюбодеяние, скотоложство и содомия, а также любая связанная с ними пропаганда и популяризация — запрещены, и караются по высшей мере Закона.

   9. Весь Закон Предка сводится к Справедливости и Правильности. Что несправедливо и неправильно — не является Законом Предка. Предок отвергает и презирает любое ритуальное, обрядовое, молебное, фетишистское, идольное, традиционное, жертвенное и прочее поклонение, никогда не нуждался и не нуждается в них. Любая подобная практика должна быть осуждена и разоблачена как преступная. Те же, кто желает почтить Предка — пусть почитают Его исполнением Его Закона — устанавливают Справедливость и Правильность во всем.

   10. На власть и на любые ответственные административные должности должны возводиться только лица, обладающие четырьмя качествами, согласно принципам священной власти: способные, боящиеся согрешить перед Предком, говорящие только истину и ненавидящие корысть.

   11. Любые организованные капиталистическими элитами и властями войны должны быть немедленно прекращены, а ответственные за их развязывание, обогащающиеся на них, а также ответственные за насаждение разделяющих и стравливающих людей идеологий — караются по высшей мере Закона. Также должны быть прекращены: химическая, биологическая, трансгуманистическая, психотронная, информационная и генно-миграционная войны против населения Земли. Под видом: пищевых добавок и генно-модифицированных продуктов, процентного разбавления пищевой продукции, подмены ингредиентов, использования вредных субстанций и трансжиров, управляемых пандемий, калечащих, метящих и генно-модифицирующих вакцинаций, пропаганды деструктивных ценностей, замены коренного населения мигрантами, тотальной слежки и цифрового концлагеря, а также использования систем связи двойного назначения с функциями психотронного контроля.

   12. Несопротивление злу, равно как и пропаганда несопротивления злу признаются соучастием.


   Илья замолчал, и под сводами конгресс-холла повисла звенящая, мертвая тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием сотен высокопоставленных чиновников.

   Полковник Синельников, сидевший в четвертом ряду на трибуне, медленно снял свои прямоугольные очки. Инквизитор эпохи цифрового необарокко всеми силами старался подавлять улыбку. В добавок, ему жутко хотелось аплодировать, чего, к превеликому сожалению, позволить себе он никак не мог. Ведь никто пока не знал из его собратьев по халдейству, что он больше не их винтик в безжалостной машине, а человек раскаявшийся, и верный Предку… Который бы без сомнений и колебаний тайно, без дополнительных предупреждений и в самые кратчайшие сроки привел бы в исполнение любой приговор в отношении любого из собравшихся в зале, в случае отказа подчиниться.

   — А... если мы откажемся? — сиплым голосом выдавил из президиума представитель компании с D-U-N-S Number 531213530, судорожно сжимая золотую ручку. — Мы ведь не самостоятельные суверены, а всего лишь региональный чаптер холдинга. Что если наши кураторы из мировой финансовой системы не утвердят эти пункты в рамках текущего отчетного периода?

   Илья Богданов горько и цинично улыбнулся, доставая огрызок икеевского карандаша из кармана испачканных одинцовским черноземом брюк и драматически обводя им президиум и трибуны:

   — В случае вашего коллективного отказа, господа акционеры... В течение сорока восьми земных часов в нашей Солнечной Системе произойдет серия космических событий класса Мияке. Фотосфера Солнца получит необходимые стимулирующие импульсы в момент, когда солнечные пятна будут развёрнуты прямо в сторону целей на Земле, Луне, Марсе и спутниках Юпитера. Предок просто нажмет кнопку «delete». Потоки жесткой солнечной радиации и плазмы сожгут ваши дата-центры, выжгут полупроводники, обнулят цифровые профили, сервера и уничтожат всю вашу хваленую электронную цивилизацию, вместе с её банкоматами, смартфонами и ракетами под корень. Вы останетесь в кромешной темноте, наедине со своими D-U-N-S номерами, если, конечно, сможете их вспомнить. Без связи, без денег и без ПВО. Камень от горы уже оторвался, господа халдеи. Без содействия рук человеческих. И время окончательного отсчета пошло. Уважаемые представители группы цивилизаций Дзета Ретикули и Альфа Драконис — обращаясь к панически мельтешащим серым и впадшим в отчаяние рептилиям, тщетно пытавшимся вызвать эвакуационные корабли — ваши колониальные права в этой звездной системе нелегальны, ваши подземные и подводные базы, а также базы на Луне и прочих планетах, и спутниках планет звезды по имени Солнце должны быть раскрыты для человечества и переведены на созидательную и полезную для населения деятельность. В противном случае будут уничтожены. Также, когда, и если вообще Предок сочтет целесообразным, восстановить для вас связь с домом, ваши цивилизации должны будут выплатить землянам репарации в виде технологической и прочей помощи.


   Глава 13. В свете софита

   — Илья, вы нас слышите? Илья, вы нас слышите?

   Звук пробивался сквозь плотную, ватную толщу, словно издалека, из глубокого темного колодца. Говорил какой-то незнакомый, новый голос, тоже мужской, но непохожий на председателя халдейского президиума.

   — Что это у них с аппаратурой? Да ещё и этот софит, зачем они его на меня навели? — морщась, подумал про себя Илья.

    Белый, слепящий свет безжалостно резал глаза, заставляя веки судорожно подрагивать. В нос ударил резкий, стерильный запах спирта.

   — Вот нахрена халдеям в президиуме спирт? Неужели кто-то принес с собой настойку из красных мухоморов и прямо тут, под столом, решил налить и накатить? Ой, что-то мне хреново, как если бы мухоморовую настойку на спирту накатил я, а не они…

   — Показатели приходят в норму, зрачки начинают реагировать... — произнес другой голос, мягкий, женский.

   Фокус навелся не сразу. Светить в глаза перестали, и плывущие белые силуэты постепенно обрели четкие контуры: над ним склонились люди в медицинских халатах и масках. Один из них, пожилой доктор с усталыми, но добрыми глазами, облегченно выдохнул.

   — Ну, слава Богу. С возвращением, молодой человек. Ювелирно выкарабкались.

   Илья попытался пошевелить губами, но в горле пересохло так, словно он наглотался песка. В голове гудело и вибрировало, как внутри работающего промышленного трансформатора.

   — Лежите, лежите, Илья, не делайте резких движений, — мягко остановил его врач, бережно придерживая за плечо. — У вас тяжелейшая контузия. Помните Мещерский парк? Настоящее чудо, что живы остались. Наша ПВО сбила беспилотник, понимаете? Обломки рухнули прямо на деревья, а боевая часть сдетонировала на земле, совсем недалеко от вас и от других людей, случайно проходивших рядом. Кого-то спасли, кого-то, к сожалению, нет. Перед вами вот, за несколько часов, вышел из комы офицер, а вы последним у нас из тяжелых оставались. Вас страшной взрывной волной швырнуло. Вы два дня в коме пролежали, в абсолютно бессознательном состоянии. Мы за вас тут всей реанимацией боролись.

   Илья слушал, а внутри него медленно, с оглушительным, жутким треском рушился огромный, выстроенный до мельчайших кирпичиков мир.

   — Два дня комы. Всего лишь кома…

   Он судорожно, цепляясь за ускользающие смыслы, перебирал в памяти осколки того, что еще минуту назад казалось ему абсолютной, осязаемой реальностью.

   — Значит... Парк был. Но не было никакого старика с его древней, обжигающей истиной? Не было жесткого полицейского приема на траве, автозака, наручников, камеры в Одинцово? Не было лоснящегося майора, не было Соловьева, не было испуганного раввина? Не было этих тысяч людей самых разных вер, должностей и сословий, которые пришли и встали в одни ряды вокруг ОВД? Не было НЛО в небе и того гигантского подземного зала, заполненного халдеями и инопланетянами-колонистами?... Все это — лишь сон, галлюцинация, безумный, грандиозный, лихорадочный бред умирающего мозга, запертого в темноте контузии?… Всего лишь неоновые искры угасающего сознания?…

   Слезная, горькая пустота подступила к горлу, сдавливая грудь так, что стало тяжело дышать. Неужели все зря? Неужели мир остался прежним — серым, плоским, испуганным и одиноким?

   — Ну все, показатели стабильные, кризис миновал, — улыбнулся доктор, поправляя капельницу. — Отдыхайте. Мы искренне рады, что вы пришли в себя. Поправляйтесь скорее, Илья. Нам в ординаторской очень не хватает ваших замечательных, честных статей. Возвращайтесь в строй, вы нужны этому миру.

   Медики тихо, стараясь не шуметь подошвами, вышли из палаты. Легкая дверь мягко щелкнула, отрезая звуки коридора.

   В палате установилась больничная тишина. Илья лежал, уставившись в белый безликий потолок, и чувствовал, как по виску ползет горячая, обжигающая слеза. Мир вокруг был стерилен, пуст и лишен того великого, пугающего и прекрасного смысла, который ему только что открылся. Ему хотелось закричать от этой несправедливости, от этого тотального одиночества человека, который заглянул за край вечности и был грубо отброшен назад, в серые будни.

   Палата была небольшой, всего на двух человек. Вторая койка стояла у открытого окна, из которого поступал душистый свежий весенний воздух.

   Илья с трудом, преодолевая тупую, пульсирующую боль в затылке, повернул голову на подушке. Ему хотелось увидеть хоть кого-то живого в этой внезапно обесценившейся реальности.

   На соседней койке у окна лежал человек. Голова его была забинтована, на бледной щеке темнела свежая ссадина. Он лежал неподвижно, глядя в окно, но, почувствовав слабое движение Ильи, медленно, со стоном повернулся.

   У Ильи перехватило дыхание. Сердце сделало дикий, сумасшедший удар, прозвучавший в ушах как взрыв той самой боевой части беспилотника.

   С соседней койки на него смотрел Клим Аристархович Синельников.

   Тот самый Особый следователь. Полковник. Инквизитор халдейской власти. Человек из его комы.

   В реальной, земной жизни они ведь никогда не встречались и не могли встретиться, из-за отсутствия столь сложных событий, которые свели их там — во сне. Илья, простой журналист, никак, ни при каких обстоятельствах не мог знать этого лица, этих стальных, бесконечно уставших глаз, этой резкой, волевой складки у губ. Он не мог знать, что этот человек вообще существует на свете, и уж тем более — не мог знать, как его зовут. Врачи ведь, вроде, сказали, что некий мужчина, офицер, просто случайно проходил рядом через парк и получил контузию от того же взрыва, только пришел в себя на несколько часов раньше...

   Но Илья знал его. Знал до каждой морщинки. Знал его раскаяние, его слом, его внутреннюю силу. Об этом, и о том, что им предстоит работать вместе, поведал после допроса в камере сам Старик.

   Язык едва повиновался, скованный действием сильнейших лекарств и шока. Но Илья, собрав всю оставшуюся жизнь в один этот вздох, превозмогая страшную слабость, выдавил из себя хриплый, дрожащий шепот:

   — Клим... Аристархович...

   Человек на соседней койке не вздрогнул. Он не удивился тому, что незнакомый парень, с которым они просто лежали в одном госпитале, называет его по имени и отчеству.

   Он лишь медленно, понимающе улыбнулся — точно так же, как улыбался там, в том циклопических размеров золоченом зале.

   Синельников чуть повернул голову, заглянул Илье прямо в самую душу и тихо спросил:

— Ты тоже видел?