Если завтра не наступит

Я умираю. Странно, мне казалось, что смерть уже ничем не сможет меня удивить. Я так хотел увидеть внуков, наших, с Галиной, хотел, чтобы они сидели у меня на руках, хотел радовать их и смеяться вместе с ними. Мне было смешно. Кто бы мог подумать? Как можно умереть от перитонита после того, что я прошел? Какая ирония: пули и снаряды меня пощадили, чтобы уступить место самой обычной болезни. Потом моей любимой супруге скажут, что мой аппендикс располагался нетипично и они не заметили воспаления, на моих похоронах будут стрелять в воздух, а она будет хранить мою форму, воспитает внуков, будет плакать на каждое 9 мая и более тридцати лет будет ждать, когда же увидит меня снова.

А я ведь так хотел их обнять. Своих внуков. Хотел рассказать им, какой красивой была их бабушка, когда я впервые увидел ее. Как я нес ее до дома после танцев, на которые она пришла в модных туфлях на размер меньше. Хотел рассказать про боевых товарищей, про своего друга, который отдал свою жизнь, чтобы я смог жить. Не успел.

Как только мне исполнилось восемнадцать, я записался на фронт, я не мог дождаться своего дня рождения и постоянно ходил в военкомат и напрашивался взять меня раньше. Мой отец погиб, моего брата-десантника расстреляли прямо в воздухе. Мать умерла, и я оставался единственным у своих младших сестер, но я все равно хотел на фронт.

Когда они узнали о моей феноменальной памяти, о том, как я моментально запоминал изображения, то сразу сказали:
— Разведка.
Я не спорил. Мне казалось, что на войне вообще не спорят. Я мог пролистать книгу и потом прочитать ее дословно по памяти, запомнить расположение противника взглянув единожды для меня не составляло никакого труда.

Если приказали идти — значит, иду. Моя работа была простой только на словах. Нужно было вернуться. Просто вернуться. Иногда мы лежали в высокой траве так близко к немецким позициям, что слышали, как кто-то кашляет, смеется или открывает консервную банку. А я смотрел и запоминал. Где стоят танки. Где сложены снаряды. Когда меняется караул. Сколько человек прошло по дороге. Я никогда ничего не записывал. Все было у меня в голове.

Ночью лес становился совсем другим. Любая упавшая ветка казалась шагами, любой шорох леса — погоней. Мы мазали лицо углем, ползли так медленно, что в некоторых местах за минуту проходили меньше метра. Холод пробирался под одежду, хотелось кашлянуть, размять затекшую ногу, но было нельзя. Только смотреть, слушать, запоминать. И каждый раз так хотелось увидеть рассвет. Потому что если ты увидел рассвет — значит, этой ночью тебе повезло и ты жив.

Со мной всегда ходил один и тот же товарищ. Нет, не товарищ, друг, который спас меня тогда, не предал и не выдал. Мы знали привычки друг друга лучше, чем свои: как дышать в унисон, как замирать в момент, когда сердце готово выпрыгнуть из груди. В этой тишине ночного леса мы были одним целым. Вместе с ним мы добирались до противника и запоминали все, что было важно, а потом приносили информацию своим. Мы шли немного разными путями, специально. Мы почти не разговаривали во время заданий. Да и зачем? Мы понимали друг друга без слов. Каждый раз, уходя за линию фронта, мы знали, что завтра может не наступить. И каждый раз радовались, если оно наступало. В тот раз мы подобрались слишком близко.

— Wer ist da? — крикнул немецкий офицер.
Друг вскочил и бросился бежать. Его схватили.
— Говори, русский! Сколько вас? Где позиции?
— Я один...
— Лжешь!

Его били прикладами. Потом начали пытать. Я лежал в кустах всего в десяти метрах, уткнувшись головой в сырую землю и слышал каждый его крик. Он кричал, но ничего им не говорил. Я хотел броситься к нему, но понимал: тогда погибнем оба. Они пытали его и потом пристрелили, а я видел все это и молчал, потому что хотя бы один из нас должен был прийти назад, чтобы все это было не зря. Я запомнил все, все как уго пытали и как его убили. Я молился, больше я сделать ничего не мог. Молился за его бессмертную душу, которая так внезапно попала к Создателю. На войне нет атеистов, я таких не видел, никто не видел. Друга у меня уже не было. Осталась только память.

Все стихло. Я долго еще не решался пошевелиться. Тогда меня серьезно ранили в ногу, я оставлял кровавые следы повсюду. Пуля прошла через ногу. Каждый шаг отзывался такой болью, будто кто-то снова и снова бил по кости молотом. Я понимал, что если у них есть собаки, они меня найдут. Но собак не было. И я дошел.

После войны он приходил ко мне каждую ночь. Я слышал его голос. Иногда мне казалось, что если бы я сделал еще один шаг вперед, все было бы иначе. Потом понимал, что тогда не вернулся бы никто. Но сердце редко слушает разум. Когда я просыпался в холодном поту, Галина никогда не спрашивала почему. Она просто садилась рядом и брала меня за руку. Ее тепло возвращало меня из того леса в наш дом, из темноты 43-го — в мирную тишину.

Тогда, когда врачи предложили ампутировать ногу, я отказался.
— Как же я потом буду танцевать с Галиной?
Они улыбались. А я говорил совершенно серьезно. И потом мы правда танцевали, уже в Берлине, и в Потсдаме поженились.

Галина зашла в палату. Я посмотрел на нее и вдруг понял, что никогда не говорил ей самого главного. Мне казалось, она это и так понимает. Но тогда я решил сказать, чтобы точно знать, что она знает.
— Я всегда любил тебя, — сказал я. — И никогда даже мыслью не изменял.
Она ничего не ответила. Только взяла за руку. Наверное, иногда слова действительно не нужны. Она не плакала, ведь солдаты не плачут, она улыбалась, чтобы в вечность я ушел с ее улыбкой, а не со слезами. У моих сестер все было хорошо, я позаботился о них. Я успел прожить жизнь. Наверное, не самую плохую.

Я смотрел на Галину и понимал, что она меня понимает. Полностью. Я помнил всегда все маленькие черточки ее лица, каждую морщинку около ее глаз и буду помнить всегда. И вдруг я осознал, что вся моя жизнь была дорогой к ней, к этому самому моменту, чтобы умереть вот так, чувствуя полное счастье, которое только может быть. Я закрыл глаза, и боль ушла, оставляя только свет. Когда завтра уже не наступит.

04.07.2026