Когда сгорели свечи. Апокриф

Когда сгорели свечи. Апокриф.

СВЕЧА ПЕРВАЯ

«А если ты не будешь писать икон — зачем тогда жить?»

— из фильма Андрей Рублёв

И было так:

Разверзлось небо, как разрывается древний свиток, когда рука писца уже не удерживает тяжести написанного.

И тьма, бывшая над городом, не отступила, но обрела плоть.

И два чёрных дьявольских меча вошли в рукотворную плоть мира.

И не было им сопротивления, ибо всё, что было воздвигнуто человеком к небу, в тот час лишилось основания своего.

И содрогнулась железо-бетонная громада, созданная рукой человеческой.

И восстал огонь, сокрытый в её чреве.

И пожрал он камень и сталь.

И открылось, что внутри самого твёрдого уже ожидало своё время пламя.

И осела громада, как оседает прах, когда оставляет его дыхание.

И поднялись к небу столбы пепла и пыли, великие и страшные, подобно дыму жертвенника, утратившего жертву свою.

И закрыли они небо.

И не стало различия между верхом и низом.

Между днём и ночью.

Между построенным и разрушенным.

И стало время тяжким.

И пространство утратило меру свою.

И тогда Он отступил.

Не как человек отступает, но как Тот, Кто завершает удержание созданной Им формы.

И обратил Он взгляд Свой.

И не стало более нужды удерживать мир таким, каким он был.

И погасил Он первую свечу.

И стало место её не пустотою, но отменённым творением, ещё не получившим имени своего.

СВЕЧА ВТОРАЯ

И было так:

И вспомнил Он землю, не как созданную, но как ту, что должна быть возвращена.

И коснулся Он дыхания живого, и нарушилось в нём согласие формы.

И вышло из леса существо, которое некогда было зверем, но не завершилось в образе своём.

И шло оно поступью не звериной и не человеческой, но промежуточной, как у того, что не обрело конца в замысле.

И плоть его несла следы иного времени.

И глаза его не различали мира, ибо мир не держался в них устойчиво.

И земля под ним не отвечала ему как земля живому, но как поверхность, утратившая своё устроение.

И не было в нём покоя природы, ибо природа уже не ведала, чем она является.

И росли по берегам вод плоды тления, яркие и соблазнительные, как память о пище, но не пища сама.

И мир вокруг был как сад, в котором забыто имя сада.

И увидел Он это.

И не отвратил лица Своего.

Ибо не осталось уже различия между чистым и повреждённым, между созданным и облучённым.

И стало ясно, что вторая свеча — не о звере.

Но о том, что живое утратило память о своём сотворении.

И зверь, бывший образом жизни, стал образом искажённой природы.

И стояла тишина над землёю, не как мир, но как ожидание исправления.

И коснулся Он снова ткани творения.

И не стало согласия между дыханием и плотью.

И погасил Он вторую свечу.

И отнялась у мира мера живого.

И осталось не разрушение, но смещение к началу, где ещё не дано имени ни зверю, ни земле.

 СВЕЧА ТРЕТЬЯ

И было так:

И обратил Он лицо Свое к земле далёкой, где тишина была прежде слов, а покой — прежде страха.

И не было там ни войны, ни знамения, но была жизнь, ещё не ведавшая своего конца.

И положил Он на землю дыхание сна.

И стало всё тихо.

И было всё мирно.

И была девочка.

И спала она, свернувшись калачиком, как свиток, ещё не раскрытый.

И рука её покоилась под щекой.

И был в том покой, которого ещё не коснулась смерть.

И снилось ей, что мир устроен просто.

Что есть тёплая пища.

Что есть свет.

Что есть утро.

И что этого довольно для жизни.

И взошло солнце над землёю.

И показалось, что мир утверждён в добре своём.

Но коснулся Он предела света.

И содрогнулась земля.

И небо стало как раскалённая медь.

И время утратило мягкость свою.

И поднялся над землёю знак, которого не было в первом творении.

И рос он.

И ширился.

И закрывал собою небо.

И всё, что было вокруг, — дома, деревья, вода и воздух, — стало сворачиваться в единый круг погибели.

И сон её обратился в прах.

И тишина — в гул.

И утро — в ослепление.

И только след маленькой руки её остался на краю исчезающего мира, как последнее свидетельство того, что был покой.

И поднялся великий гриб.

И закрыл он солнце.

И закрыл он небо.

И закрыл он память о свете.

И не стало различия между сном и пробуждением.

Между жизнью и исчезновением.

И посмотрел Он на это.

И не изменилось лицо Его.

И погасил Он третью свечу.

И отнялась у мира невинность его.

И ушла от земли способность к утру.

СВЕЧА ЧЕТВЁРТАЯ

И было так:

И обратил Он лицо Свое к земле.

И увидел, что плоть её ещё помнит кровь, но уже не помнит согласия.

И поднялись над землёю дни железа и сырого дыма.

И небо стало низким.

И перестало быть сводом.

И стало тяжестью.

И шли люди по земле.

И земля держала их, как держат то, что уже не имеет имени.

И началась великая война.

И не было в ней ни начала, ни конца.

Но было одно непрестанное дыхание смерти.

И лежал человек в окопе.

И земля была над ним и вокруг него.

И уже не различал он, где тело его, а где земля чужая.

И пальцы его вцепились в сырую глину.

И ногти его были полны земли, словно земля уже входила в него обратно.

И дыхание его стало коротким.

И каждый вдох был борьбой за жизнь, которая уходила из него по капле.

И стоял над полями дым.

И не был он облаком.

Но был он сгоревшей тишиной.

И пришёл газ.

И не имел он ни цвета, ни лица.

Но входил в дыхание, как приговор, не произнесённый устами человеческими.

И падали люди.

И падение их было не движением тела.

Но утратой внутренней опоры.

И принимала земля кровь их.

И смешивала её с грязью своею.

И не осталось различия между прахом и человеком.

И увидел Он это.

И не отвратил лица Своего.

Ибо не осталось уже различия между телом и землёю.

Между дыханием и прахом.

Между живым и возвращающимся в землю.

И тогда коснулся Он меры дыхания.

И мера дыхания перестала удерживать жизнь.

И погасил Он четвёртую свечу.

И отнялась у мира плоть его.

И стала земля тяжёлой памятью о тех, кого уже невозможно различить.

СВЕЧА ПЯТАЯ

И было так:

И обратил Он лицо Свое к огню.

И увидел, что огонь перестал различать свет и казнь.

И поднялись над землёю дни, когда слово стало тяжестью.

И мысль стала виной прежде, чем входила в уста человеческие.

И были поставлены суды.

И не было в них меры истины.

Но была мера страха, облечённая в закон.

И воздвиглись инквизиции на земле.

И не как случайность.

Но как порядок, в котором истина отделялась от человека через огонь.

И выводили людей на площади.

И не было в этом движении сомнения.

Ибо оно стало обычаем мира.

И стоял среди них Бруно.

И не склонял он головы.

И не отрекался от мысли своей.

И мысль его не отделялась от него.

И взгляд его был поднят вверх.

Не к небу видимому.

Но к тому, что не подлежит суду земли.

И был огонь приготовлен.

Не как стихия.

Но как завершённый приговор.

В котором тело становится доказательством против себя самого.

И вошёл огонь в плоть его.

И не различил он боли и смысла.

И стало они единым горением.

И была Жанна.

И шла она к огню не как осуждённая.

Но как та, в ком голос не принадлежал земле.

И вопрошали её не о истине.

Но о подчинении.

И не отреклась она.

И голос её стал последним свидетельством того, что не всё в человеке принадлежит суду.

И огонь принял её.

И тело её стало светом.

В котором исчезает различие между невиновным и осуждённым.

И стояли люди вокруг.

И лица их были освещены пламенем.

И в этом свете не было различия между страхом и согласием.

И увидел Он это.

И не отвратил лица Своего.

Ибо не осталось уже различия между истиной и виной.

Между мыслью и преступлением.

Между голосом и молчанием.

Между огнём и законом.

И тогда коснулся Он меры смысла.

И мера смысла перестала удерживать различие между верой и казнью.

И огонь, который был дан как знак.

Стал огнём, который пожирает знак и того, кто его произносит.

И погасил Он пятую свечу.

И отнялось у мира слово его.

И стало знание не различающим правого и виновного.

И истина перестала иметь лицо.

СВЕЧА ШЕСТАЯ

И было так:

И обратил Он лицо Свое к земле.

И увидел, что человек более не имеет места, где быть ему домом.

И начались дни исхода.

И не как путь к спасению.

Но как изгнание из самой формы мира.

И собирались люди.

И оставляли дома свои.

И города свои.

И имена свои.

И не знали они, куда идут.

Но знали, что оставаться уже невозможно.

И шёл народ по земле.

И земля не удерживала их как своих.

Но как тех, что уже не принадлежат ни месту, ни времени.

И позади них поднималась тьма.

Не как ночь.

Но как стирание следа человеческого пребывания.

И было место, где собраны были многие.

Не как народ.

Но как перечисление жизней, сведённых в число.

И на одеждах их были знаки.

Жёлтые звёзды.

И не как украшение.

Но как отделение человека от имени его и от лица его.

И не было в том месте ни имени.

Ни лица.

Ни различия между человеком и телом, которое ещё не успело стать прахом.

И возведены были там печи.

Не как огонь жертвы.

Но как огонь уничтожения.

В котором исчезает плоть и память о ней.

И был дым над землёю.

И не был он дымом огня.

Но дымом отсутствия.

И кричали люди.

И крик их не имел уже адреса в небе.

Ибо небо было закрыто тишиной.

И это было время великого исхода.

Когда человек был изгнан не из земли только.

Но из самого различия между живым и существующим.

И увидел Он это.

И не отвратил лица Своего.

Ибо не осталось уже различия между домом и дорогой.

Между жизнью и её исчезновением.

Между народом и прахом.

И тогда коснулся Он меры пути.

И мера пути перестала вести человека куда-либо.

Кроме исчезновения следа.

И погасил Он шестую свечу.

И отнялось у мира будущее его.

И стало движение не спасением.

Но последним свидетельством того, что человек ещё был возможен.

СВЕЧА СЕДЬМАЯ

И было так:

И обратил Он лицо Свое ко всему, что было создано Им от начала пути обратного.

И увидел Он землю.

И не было на ней ни следа человека.

Ни следа зверя.

Ни следа дерева.

Ни следа камня, который помнил бы имя своё.

И не осталось различия между морем и сушею.

Между высотою и глубиною.

Между тем, что было светом.

И тем, что называлось тьмою.

И стало всё, как в начале.

Но не в начале творения.

А в начале отмены творения.

И стояла тишина над бездною.

И не была она покоем.

Но отсутствием различий.

И не было более времени.

Ибо некому было различать начало и конец.

И не было пространства.

Ибо некому было измерять расстояние между тем, чего уже не стало.

И остался только Он.

Не как часть мира.

И не как свидетель мира.

Но как Тот, через Кого мир был возвращён.

И посмотрел Он на всё, что стало небытием.

И не было в Нём ни радости.

Ни скорби.

Ибо оба имени принадлежали миру, которого уже не было.

И тогда завершилось действие.

Ибо завершилось творение.

И обратилось оно вспять до последнего имени.

И погасил Он седьмую свечу.

И не осталось света, который можно было погасить.

И не осталось тьмы, которая могла бы принять его.

И было то, что было прежде имени.

Прежде слова.

Прежде различия.

И стало так.