Догоняя Кэролла

     Понимая, что оформляющие сверху сказочки картинки и фотки почти никогда не несут в себе смысловой нагрузки, но и помня о простых, но святых словах Алисы о  " что же это за книжка, если в ней нет картинок ", я порешил отныне удовлетвориться только и лишь порноактрисами, не забывая также Чарли Мэнсона, очень резко и жестоко объяснившего отношение человека к свиньям целебов, но и фотки порноактрис надо брать, осознал я наконец, не с ВЭФ, тупостью амерских хозяев сайта навеки забанивших грудастую малолетку Трейси мою Лордс, хотя эти явно тупые запреты не срабатывают нигде на планете, а скандальная муза коалы по - прежнему трепетно и бережно хранится в личных, как эрекция или холокост, папках архивов многочисленных мужчин Земли, тем самым, товарищи флибустьеры и епорнеровцы, лишний раз доказывая тщету и глупость любых запретов. И это правильно. Это историцки целесообразно. Это закономерно и снова историцки верно. Человек сам решает : оно мне надо или нет, а все запреты все власти всех государств планеты нехай засунут в свои сомкнутые от ярости благородной коллективные анусы, тем паче, что один англичанин давным давно написал Свиноферму с более равными, нежели остальные, животными, не говоря уж о Большом Брате, навязывающем свою точку зрения всем остальным. В общем, ссать и срать.
    - Я ссал ! - снова кричал во дворе универсама Генрих Иванович Штаубе, неловко прискакивая на одной ноге. - Я срал !! Я сам ответственный !!!
    Жутко завизжав, он выхватил из заблаговременно снятого протеза пулемёт МГ - 42, прозванный на Восточном фронте косторезом, и выпустил от бедра одну нескончаемую очередь, тут же, естественно, раскалившую дуло, обжегшее руки старика.
    - Суки рваные, - прорыдал старик, падая с гранитной плиты, удерживаемой Машей и Мариной, оставшимися в живых по причине неудобства стрельбы строго вниз, - я из - за ваших немцев руки себе опалил.
    Спрыгнувшая с крыши универсама Оля разрядила магазин большого спортивного пистолета в колоссальные груди, упрятанные под замасленными телогрейками товарищей женщин, ставя окончательную точку в этой развёртке. Ребров, выпраставшись из отрытого накануне ночью окопа полного профиля, прикрытого Серёжей листами шифера, одобрительно крякнул. Встав посреди двора, он разделся догола и опустился на четвереньки. Оля, также раздевшись, залезла ему на спину вверх лицом, тут же пошедшим морщинками от глубокой задумчивости и дум невесёлых о судьбах демократии в России. Серёжа, подняв Штаубе за руку, положил трясущегося от ожогов старика перед фигурой, составленной телами Реброва и Оли, встав ему на горло.
    - Топчи, - прохрипел Ребров, а Оля принялась считать : - Семь, рцо, пять, со, сто, а со.
    - Шибче ! - прикрикивал себе Серёжа, топчась по горлу старика подошвами вьетнамских кед.
    Дождавшись ночной темноты, они распались и оделись. Довольно посматривая друг на друга, унисонно сказали :
    - Непонятно, а гожа.