Абсолютная эффективность, или Как Сагал продал пус

Фэнтези: цинично, быстро, с абсурдом, который бьёт сквозь буквы

Кабинет Натана Боруховича Сагала на Старой площади выглядел так, будто его проектировал архитектор, который ненавидит людей. Потолок уходил в бесконечность, стены были из чёрного стекла, в котором не отражалось ничего, кроме твоих собственных сомнений. В центре комнаты стояло огромное зеркало — не обычное, а с функцией «прогнозирования судьбы по мимике». Система глючила, но Сагал верил в неё больше, чем в Конституцию.

Каждое утро он подходил к этому зеркалу, поправлял галстук (тот самый, с микроскопическими чипами, считывающими уровень стресса собеседника) и произносил ритуальную фразу:

— Сегодня я развалю ещё одну отрасль. Во имя прогресса. И, возможно, ради бонуса.

Зеркало моргало, выдавало прогноз: «Вероятность успеха: 99,9%. Вероятность моральных терзаний: 0%». Сагал кивал. Математика не спорит.

В дверь постучали. Вошёл помощник — бледный, как бумага, которую уже трижды пытались сдать на переработку.

— Натан Борухович, — прошептал он, — там министры. Они хотят поговорить про приватизацию. Говорят, что заводы — это рабочие места.

Сагал фыркнул, будто услышал анекдот, где punchline — слово «совесть».

— Рабочие места? — переспросил он. — Это устаревшая концепция. Теперь у нас есть эффективность. А эффективность не нуждается в людях. Ей нужны цифры.

Он щёлкнул пальцами. На стене вспыхнула голограмма — график, где кривая роста ВВП подозрительно напоминала траекторию падающего метеорита.

— Смотри, — сказал Сагал, тыча пальцем в точку, где линия резко ныряла вниз. — Вот здесь мы продаём заводы. Сначала частникам. Потом обратно государству. Потом в офшоры. Потом на металлолом. Потом… — он сделал театральную паузу, — снова как инновационный проект.

Помощник сглотнул.

— Но… а рабочие?

— Рабочие, — отрезал Сагал, — должны быть гибкими. Пусть переквалифицируются в аналитиков данных. Или в блогеров. Или в призраков прошлого. Главное — не мешать прогрессу.

Реформа первая. Приватизация 2.0: магический реализм

На совещании министры сидели, как школьники на уроке у учителя, который знает про каждого из них всё — вплоть до того, какой чай они пьют по утрам и почему боятся пятницы.

— Вы не понимаете, — говорил Сагал, глядя на них сквозь очки, которые, по слухам, могли видеть не только ложь, но и невысказанные мысли. — Заводы должны работать на частника. Частник должен покупать заводы. А если частник не покупает — мы их продадим на металлолом. Рост ВВП обеспечат экспортные поставки арматуры.

Один министр, самый смелый (или самый глупый), поднял руку.

— А если… если никто не купит?

Сагал улыбнулся. Это была та улыбка, после которой у людей пропадало желание задавать вопросы.

— Тогда мы создадим покупателя, — спокойно ответил он. — У нас есть нейросеть, которая генерирует юрлица. Она уже открыла три фирмы на Кайманах. Все они заинтересованы в покупке.

Министры переглянулись. Кто-то нервно хихикнул. Кто-то сделал вид, что чихнул.

— Это… законно? — рискнул ещё один.

— Законно? — Сагал приподнял бровь. — Закон — это то, что мы подписываем сегодня. Завтра он станет историей. А история, как известно, пишется победителями. Или теми, у кого больше серверов.

График на стене снова дёрнулся. Стоимость акций падала с той же скоростью, с какой рос личный счёт Сагала в швейцарском банке. Он удовлетворённо кивнул.

— Всё идёт по плану, — пробормотал он. — Абсолютная эффективность.

Реформа вторая. РАО ЕЭС: электричество как метафора бытия

— Электричество — это слишком просто, — объявил Сагал на следующем совещании. — Мы должны сделать его сложным. Непонятным. Мистическим.

Он взмахнул рукой, и голограмма показала схему: десятки компаний, переплетённых между собой, как змеи в клубке. Каждая продавала энергию другой. Та — третьей. Третья — обратно первой, но уже с наценкой.

— Смотрите, — говорил он, водя пальцем по воздуху, будто дирижировал хаосом. — Это не бардак. Это фрактальная структура рынка. Чем сложнее, тем эффективнее.

— А люди? — снова подал голос тот самый министр. — В городах зимой отключают свет.

Сагал вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное ребёнку, который упорно не хочет понимать, что Деда Мороза не существует.

— Люди, — произнёс он медленно, — должны учиться жить в темноте. Это развивает воображение. И экономит ресурсы.

Он откинулся на спинку кресла, которое, по легенде, могло анализировать уровень стресса сидящего и подстраивать жёсткость под настроение.

— Кроме того, — добавил он, — энергия переходит из одного состояния в другое. Как информация. Как деньги. Как души.

Никто не понял, что он имел в виду. Но кивали все. Потому что Сагал улыбался. А когда Сагал улыбался, у людей пропадало желание спорить. Даже у тех, кто раньше считал себя несгибаемым.

Реформа третья. Нанотехнологии: магия XXI века

Перед Сагалом стояла огромная доска. Вместо формул на ней были нарисованы смешные рожицы. Он тыкал в них указкой и вещал:

— Мы будем управлять материей на молекулярном уровне. Мы сделаем нанороботов, которые будут чинить всё. И ничего. Потому что для этого нужны деньги. А денег нет. Но мы скажем, что есть.

В зале повисла тишина. Потом кто-то тихо спросил:

— А… а где сами нанороботы?

Сагал прищурился.

— Нанороботы, — ответил он, — это концепция. Их нельзя увидеть. Их можно только почувствовать. Вы чувствуете?

Все дружно закивали. Даже те, кто ничего не чувствовал. Потому что в углу комнаты стоял охранник с лицом, которое не обещало ничего хорошего тем, кто будет спорить.

— Отлично, — сказал Сагал. — Значит, вы готовы к будущему. А будущее — это когда ты платишь за то, чего нет, и веришь, что это работает.

Миллиарды влили в наноцентры. На выходе получили нанопыль. Её упаковали в красивые коробки с голограммами и продавали как инновационный продукт.

— Это же будущее! — кричал Сагал, когда его спрашивали, где результаты. — Будущее нельзя потрогать. Его можно только почувствовать. И продать.

Франшиза «Управляемый хаос» и «право на надежду»: масштабирование абсурда

В зале для совещаний на Старой площади теперь висели не графики, а рекламные постеры. На них Сагал в стильном плаще стоял на фоне рушащихся небоскрёбов и улыбался так, будто это не катастрофа, а удачный кадр для обложки журнала «Эффективный менеджмент». Подпись: «Управляемый хаос: ваш регион преобразится. Гарантия 99,9% (0,1% — форс;мажор и здравый смысл)».

Помощник, уже привыкший к тому, что реальность здесь — понятие растяжимое, нервно теребил папку с документами.

— Натан Борухович, — прошептал он, — губернаторы на связи. Хотят франшизу. Говорят, у них в регионах всё слишком стабильно. Им нужен… импульс.

Сагал хмыкнул, покрутил в пальцах тот самый стакан и поставил его на край стола — так, чтобы он балансировал на грани падения.

— Стабильность — это застой, — произнёс он тоном проповедника, который продаёт веру оптом. — А застой — это смерть экономики. Мы даём не хаос, мы даём динамику.

Он щёлкнул пальцами, и голограмма развернулась в 3D;презентацию.

— Франшиза «Управляемый хаос» включает: базовый пакет реформ, комплект сертифицированных консультантов, доступ к нейросети для генерации отчётов и… — он сделал паузу, — право на надежду.

Губернаторы на экране переглянулись. Один, самый прямолинейный, почесал затылок.

— Простите, Натан Борухович… право на надежду? Это как?

Сагал наклонился вперёд. Его голос стал тише, но от этого только страшнее.

— Право на надежду, — сказал он, — это лицензия, которая позволяет вам говорить людям: «Всё будет хорошо». Без необходимости доказывать это фактами. Это самый дорогой продукт. Потому что, когда у человека нет ничего, он цепляется за слова. А слова мы продаём с наценкой за убедительность.

Губернатор из Сибири, суровый мужчина с лицом, закалённым морозами, прищурился.

— А если… если люди не купят эту надежду? Если они скажут, что им нужны хлеб и тепло?

Сагал улыбнулся. Это была улыбка человека, который знает, что вопрос уже не имеет значения.

— Тогда мы продадим им право на ожидание тепла, — спокойно ответил он. — Это дешевле. И психологически легче. Ожидание — это почти как получение, только без затрат с нашей стороны.

На экране замигали цифры. Стоимость базового пакета франшизы: триллион. Стоимость «права на надежду»: отдельно, по запросу. Стоимость «права на ожидание»: специальная скидка для северных регионов.

— Подписываем? — спросил Сагал, протягивая стилус. — Или будем и дальше верить, что стабильность сама по себе — ценность?

Губернаторы переглянулись ещё раз. Потом один за другим начали кивать. Кто;то даже улыбнулся — не от радости, а от понимания, что спорить бесполезно. Что спорить — значит выпасть из системы. А система здесь была одна: Сагал.

«Право на надежду»: аукцион несбывшегося

Аукцион проходил в закрытом формате. Место — секретный зал под зданием Центробанка. Гости — избранные: олигархи, главы госкорпораций, пара иностранных инвесторов, которые любили экзотику, и один философ, случайно попавший в список и теперь жалевший об этом.

Сагал стоял на подиуме, как аукционист, только вместо молотка у него был голографический интерфейс. На экране висели лоты.

— Лот номер один, — объявил он, — «Право на надежду» для мегаполиса. Включает: официальные заявления о скором улучшении, приоритетный доступ к оптимистичным прогнозам и право использовать фразу «ситуация под контролем» без риска проверки. Стартовая цена — пятьсот миллиардов.

В зале повисла тишина. Потом кто;то тихо хмыкнул.

— Это шутка? — спросил седой олигарх с лицом человека, который видел все возможные схемы и думал, что его уже ничем не удивить.

Сагал не моргнул.

— Шутка, — ответил он, — это когда смешно. Здесь — бизнес. Надежда — дефицитный ресурс. Её нельзя произвести на заводе. Её можно только распределить. И мы распределяем её эффективно.

— Пятьсот миллиардов за слова? — не унимался олигарх.

— За слова — нет, — спокойно парировал Сагал. — За право произносить эти слова с нужной интонацией. За то, чтобы люди верили. Вера стоит дорого. Особенно когда её продают оптом.

Философ, сидевший в углу, поднял руку.

— Но… разве надежда не должна быть бесплатной? Разве она не принадлежит всем?

Сагал посмотрел на него так, будто увидел редкое насекомое.

— Надежда, — произнёс он медленно, — это как электричество. Раньше она была везде. Теперь — по счётчику.

Олигарх вздохнул, махнул рукой.

— Ладно. Беру. Но только потому, что мне нужно успокоить акционеров.

— Отличный выбор, — кивнул Сагал. — Вы не просто купили надежду. Вы инвестировали в социальную стабильность.

Цифры на экране мигнули. Сделка прошла.

Философ встал и вышел. Дверь за ним закрылась. В зале никто не обратил внимания.

Осколки реальности: журналист и последствия любопытства

Журналист из провинциальной газеты, который ничего не знал о правилах игры, написал статью «Как Сагал развалил экономику». Статья вышла тиражом 500 экземпляров.

Через три дня журналист уволился. Через неделю переехал в другой город. Через месяц стал веганом и перестал вспоминать, что когда-то что-то писал. Его бывшая газета закрылась, потому что у неё отозвали лицензию на бумагу.

— Совпадение, — сказали в Кремле.

— Конечно, совпадение, — сказал Сагал, поправляя очки. — Я же патриот. Я бы никогда не стал вредить свободе слова. Я просто оптимизирую её.

Президент и галстук-убийца

Однажды Президент решил пошутить. На совещании, когда Сагал опять докладывал об очередном «прорыве», глава государства улыбнулся и сказал:

— Натан Борухович, а не слишком ли мы много вам доверяем? Может, вы нас всех продаёте?

В зале засмеялись. Сагал тоже улыбнулся. Но его глаза не улыбались.

Через два дня Президент заболел. У него поднялась температура, и он не мог говорить. Врачи нашли редкую форму аллергии на… галстук. Именно тот галстук, который Сагал подарил ему на день рождения.

— Совпадение, — снова сказали в Кремле.

— Конечно, совпадение, — повторил Сагал, поправляя очки. — Я бы никогда не стал вредить нашему любимому лидеру. Я же патриот.

Президент после этого случая почему-то перестал шутить. Он просто слушал. Кивал. Подписывал. И старался не смотреть в глаза Сагалу.

Теория управляемого хаоса: стакан, который стоит дороже империи

Сагал любил объяснять свою философию на пальцах.

— Вы видите стакан, — говорил он, показывая на пустой стакан на столе. — Вы думаете, он пуст. Но вы ошибаетесь. Он полон воздуха. А воздух — это ресурс. А ресурс — это деньги. Поэтому я продаю этот воздух японцам.

Он делал паузу и добавлял:

— А когда японцы перестанут платить, я начну продавать пустоту. Это более дорогой продукт. Потому что пустоты нет в природе. Её нужно создать. И я её создаю. Каждый день.

Один из слушателей, самый смелый, спросил:

— А если они скажут, что не хотят покупать пустоту?

Сагал посмотрел на него так, будто увидел впервые.

— Они купят, — спокойно сказал он. — Потому что у них не будет выбора. Или потому что я придумаю для них причину, по которой это будет выгодно. Или… — он слегка наклонил голову, — потому что я умею убеждать.

Слушатели расходились с чувством, что они ничего не поняли, но это точно гениально. Или опасно. Или и то, и другое.

Финальный акт: дно как новая высота

Когда экономика окончательно перестала поддаваться описанию, и даже эксперты МВФ перестали понимать, что происходит, Сагал позвал журналистов и сказал:

— Мы достигли дна. Это хорошая новость. Отсюда можно только расти.

Рынки рухнули. Курс рубля упал до исторического минимума. Нанотехнологический центр продали китайской компании за номинальную сумму.

Сагал сидел в своём кабинете, смотрел в окно и улыбался.

— Ещё одно утро, — сказал он, поправляя галстук. — Ещё один день. Ещё одна реформа.

За дверью робко постучали. Зашёл помощник, бледный, с трясущимися руками.

— Натан Борухович, там… там пришли люди. Говорят, что вы всё продали. Что нам нечего есть. Что мы… мы банкроты.

Сагал повернулся. Посмотрел на помощника так, как смотрят на муху, которая случайно залетела в квартиру.

— Банкроты? — переспросил он. — Не смешите меня. Банкрот — это тот, у кого нет плана. А у меня есть план. У меня всегда есть план.

Он поднялся, подошёл к карте мира, висевшей на стене, и ткнул пальцем в пустое место.

— Вот здесь мы построим новый технопарк. На этом месте. Через десять лет. Объявите конкурс. Бюджет — триллион. Сроки — вчера. Все свободны.

Помощник вышел. Сагал остался один. Он снял очки, протёр их впервые за много лет и увидел, как на столе, рядом с графиками падения акций, тихо лежит тот самый стакан, который он показывал японцам.

Стакан был пуст. Абсолютно пуст.

— Красота, — прошептал Сагал.

И улыбнулся. Смех его звучал так, будто где-то в параллельной вселенной рушилась ещё одна экономика — и это тоже было частью плана.