Пьемонтская бурёнка

Свет в кухонном окне Энцо всегда отдавал дешёвой желтизной — старик не признавал современные белые лампы, говоря, что от них в глазах стоит туман, как в долине реки По в ноябре. На часах было начало одиннадцатого вечера. За окном тускло блестели мокрые крыши Турина, а на столе остывал кофейник-мока.
Маттео, его восемнадцатилетнему внуку, это время казалось началом жизни. Для Энцо это было время, когда земля вокруг замирает. Сорок лет подряд в этот самый час он проверял тормозные магистрали тяжёлых товарных составов в депо, готовясь уйти в темноту альпийских туннелей.
— Нонно, — Маттео покрутил в руках пустую чашечку, разглядывая густой кофейный осадок. — Я вчера читал статью про старую линию через Модан. Там писали про бураны. Тебе никогда не было страшно? Ну, ночью. Или когда туман такой, что не видно собственного носа. Ты один в кабине, а за спиной тысячи тонн железа.
Энцо ответил не сразу. Он медленно расправил усы, пожелтевшие от табака у самых губ, и посмотрел на свои пальцы — толстые, с въевшейся под ногти мазутной чернотой, которую не смыло даже десятилетие пенсии. Ему было далеко за семьдесят, но спину он держал так, будто до сих пор сидел в жёстком кресле электровоза FS.
— Страшно, — просто сказал Энцо. — Каждый раз было страшно, Маттео. Горы не привыкают к людям. Им плевать, сколько у тебя часов наката.
— Но как тогда? — Маттео подался вперёд. — Как можно нажать на контроллер и ехать в пустоту? Зная, что впереди может быть обвал или снежный занос?
Старик тихо усмехнулся, и этот звук был похож на треск сухого хвороста.
— Ошибка молодых в том, — произнёс он, глядя куда-то сквозь внука, в ту самую темноту за окном, — что вы пытаетесь объять взглядом весь путь. Ты стоишь на станции отправления и думаешь о конечной. О километрах тьмы, о подъёмах и крутых поворотах. От этого у вас и опускаются руки. Но штука в том, что ты никогда не ведёшь поезд до конца пути сразу.
Энцо поднял указательный палец, фиксируя внимание Маттео.
— Ты ведёшь его только до первого семафора. Видишь зеленый огонек? Едешь к нему. Доехал — туман расступился на секунду. Дальше ищешь глазами следующий сигнал. Желтый? Притормаживаешь. Зеленый? Идёшь дальше. От одного огня до другого. От пикета к пикету. Еще двести метров. Еще триста. Ты дробишь ночь на маленькие, понятные куски. И так — пока не взойдет солнце над Шамбери.
Он снова потянулся к кофейнику, налил себе еще каплю чёрного золота и добавил уже тише:
— В жизни, Маттео, всё точно так же. Не смотри на всю гору целиком. Просто ищи глазами следующий кусок за который можно зацепиться.
— Нонно, — тихо произнёс Маттео, завороженный этой метафорой коротких сигналов во тьме. — А бывало так, что... ну, совсем наоборот? Не буран, не слепой туман, а когда всё понятно. Была у тебя история, которую ты вспоминаешь с улыбкой?
Энцо замолчал, опустил взгляд на свою чашку, потом перевёл его на окно, за которым мерцали редкие огни ночного Турина. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, проступило странное выражение. Он не шевелился несколько секунд, будто прислушиваясь к какому-то внутреннему стуку колёс, уносившему его на полвека назад. Губы старика тронула едва заметная, тёплая улыбка.
— Была, — наконец произнёс он, и голос его зазвучал иначе, сбросив тяжесть недавних воспоминаний. — Это было, кажется, в семьдесят третьем... или в семьдесят пятом. Да, точно, в семьдесят пятом, я тогда только-только познакомился с твоей бабушкой Лючией. Голова была забита не графиками движения, а её кудрями и тем, как от неё пахло лимонным мылом.
Энцо поправил воротник старой фланелевой рубашки и поудобнее перехватил свою чашку.
— Еду я, значит, в один из таких дней. Погода — сказка, редкая для наших мест. Солнце заливает всю долину, воздух прозрачный, чистый. Никакого тебе альпийского смога или мглы. Видно все перегоны на десятки километров вперёд. Сидишь в кабине, летишь по рельсам и просто любуешься жизнью.
Старик прищурился, словно снова всматривался сквозь лобовое стекло электровоза.
— И вдруг там, далеко впереди, на стыке рельсов, замечаю какую-то серую точку. Ну, думаю, крупная птица или ветка. Еду дальше. Присматриваюсь — нет, для птицы великовата, но силуэт никак не разобрать, воздух у самой земли от жары немного дрожит. Я нажал на педаль, посигналил. Громко так, на всю долину — тууу-ууут! Точка даже не шелохнулась.
Маттео не смог сдержать улыбку.
— Согласно инструкции, я сразу доложил диспетчеру в Модан, что вижу препятствие, и начал потихоньку сбавлять ход. Состав тяжёлый, тормозить надо плавно. Подъезжаю ближе, и тут мы с помощником начинаем хохотать. На путях развалилась бурёнка. Большая такая, статная пьемонтская корова, бежево-серая, с огромными боками. Лежит себе совершенно спокойно прямо между рельсов, как на лучшем курорте в Лигурии, жуёт какую-то травинку и в ус не дует.
Энцо покачал головой, вспоминая ту картину.
— Я подкатываюсь к ней совсем близко, ещё раз даю тифон — так, что у самих уши закладывает. Многотонная махина шипит тормозами, грохочет, а ей хоть бы что. Посмотрела на нас своими огромными грустными глазами, перевалила жвачку на другую сторону и продолжила лежать. Ей там было хорошо: рельсы нагрелись на солнышке, тепло снизу идёт, ветерок обдувает... Зачем уходить?
— И что вы сделали? — рассмеялся Маттео.
— А что делать? Тормознули в паре метров от её носа. Полная остановка посреди идеального солнечного дня. Пришлось мне глушить тягу, открывать тяжёлую дверь кабины и спускаться по ступенькам вниз, на насыпь. Помню, сорвал у обочины длинный сухой хворост, подошёл к ней. Диспетчер в рации разрывается, спрашивает, в чём задержка, а я стою посреди Альп и уговариваю корову освободить дорогу государственному экспрессу. Похлопал я её слегка этим хворостом по боку, прикрикнул. Она так нехотя поднялась на свои четыре копыта, оскорбленная в лучших чувствах, и не спеша побрела на луг.
Энцо сделал глоток остывшего кофе и посмотрел на внука.
— Вот тебе и вся романтика. Иногда горы проверяют тебя на прочность буранами, а иногда выставляют против тебя пьемонтскую корову, которой просто понравилось греть бока на твоём пути. Жизнь редко спрашивает, готов ли ты к таким поворотам. Она просто подкидывает их, а дальше всё зависит только от тебя.